Силуэт

— Мы нашли его, Чан, он в порядке, с ним все в порядке, он жив! — Голоса друзей, резкие и запыхавшиеся, ворвались в тишину палаты вместе с топотом их шагов. Воздух взболтнуло волной холодного больничного воздуха, пахнущего стерильной резкостью антисептика и чем-то слащаво-медикаментозным. Они внесли Феликса и бережно, но торопливо усадили его на край кровати, рядом с Чаном. Простыня под ним смялась с сухим шелестом. — Я не смог защитить тебя… — Прошептал Чан, его голос был хриплым, как наждачная бумага. Ледяные, трясущиеся руки, казалось, весили тонны, с огромным трудом оторвались от колен и потянулись сквозь тяжелую, ватную пелену, окутывавшую его сознание, к знакомым, таким родным чертам лица Феликса. Пальцы едва успели ощутить мимолетное, теплое прикосновение к коже щеки — и в мгновение ока черты поплыли, словно акварель под дождем, превращаясь в бесформенный, зыбкий силуэт. — Это не я, Чан-и… — Голос силуэта звучал призрачно, как эхо из глубокого колодца, не совпадая с движением размытых губ. — Я жду тебя… в другом месте… Приди ко мне… — Слова таяли в воздухе, а сам силуэт расплылся в ослепительно-белое, обжигающее пятно света, режущее глаза, как осколки стекла. — Реакция зрачков есть! — прозвучал четкий, отстраненный голос откуда-то сбоку. — Пульс нормализовался. Монотонное бип-бип-бип кардиомонитора застучало чуть увереннее, рифмуясь с бешеным стуком собственного сердца Чана где-то в висках. Чан часто, судорожно заморгал, пытаясь смыть это беспощадное пятно света. По его щекам, обжигая кожу и оставляя соленые дорожки, катились слезы. Горячие, они контрастировали с прохладной влагой пота на лбу. Он с усилием поворачивал голову, скрипящую на подушке, осматривая смутные, дрожащие фигуры, стоящие возле кровати в мерцающем свете. Сквозь водопад слез и световую пелену, на секунду ему показалось — вот оно! Любимое лицо, ясное, улыбающееся, смотрит на него с невыразимой нежностью. Сердце Чана сжалось от надежды… Но через мгновение, как мираж в пустыне, оно растворилось, исказилось, превратившись в очередное безликое, слепящее пятно. Так происходило снова и снова, стоило ему попытаться сфокусироваться на ком-то: лишь драгоценная, крадущая дыхание доля секунды — и лицо Феликса, как наваждение, смотрело на него с лиц окружающих, со стен, из самого воздуха, чтобы мгновенно исчезнуть, оставляя после себя только боль, пустоту и ослепляющий белый свет. Прислушавшись сквозь гулкий, навязчивый гул аппаратуры и ритмичное шипение кислорода, Чан уловил едва слышный шепот. Он исходил не от людей, а будто от самих теней, сгрудившихся в углу палаты, где слабый свет ночника отбрасывал зыбкие, прыгающие очертания на стены. Шепот был сухим, как шорох асфальтовой крошки под ногами, царапающим слух: «Я бы не рекомендовал… Говорить ему сейчас… Такие новости… Его мозг… сильно пострадал… Восстановление… идет очень медленно… Он не здесь… большую часть времени… Плавает где-то на глубине… Резкий всплеск… Может рвануть, как хрупкая нить… Инсульт… Интракраниальное давление и так на грани… Так что не торопитесь… рассказывать… что его друга нашли… Он… может неосознанно… сорвать последние затворы… навредить себе… Серьезно…» Морозный мурашковый холод пробежал по спине Чана, не в силах согреть даже тяжелое, давящее одеяло. Группа говорящих теней разом обернулась в его сторону. Медленно, как в кошмаре. Их лица в полумраке были смазанными, нечитаемыми, но Чан физически ощутил тяжесть их взглядов, сканирующих его, выискивающих малейший признак того, что эти роковые слова достигли цели, что их трескучий шепот пробил ватную пелену его сознания. Секунда напряженной, ледяной тишины, нарушаемая лишь беспристрастным бип-бип-бип монитора и тяжелым, собственным свистящим дыханием в маске. Но Бан Чан уже не мог ответить на этот безмолвный допрос. Темнота, тягучая и сладкая, хлынула изнутри, затопила сознание. Он словно провалился сквозь холодные простыни, его тело внезапно обмякло, став безвольной тяжестью на койке. Последнее, что он ощутил — призрачное прикосновение чьих-то прохладных пальцев к запястью, ловящих нитевидный пульс, и глухой стук собственного сердца где-то очень далеко, на дне темного колодца, прежде чем мир растворился в беззвучной, абсолютной пустоте. — Крис, я тут! — Звонкий хлопок ладоней Феликса, резкий, как выстрел пробки, разорвал ленивое послеобеденное затишье комнаты, наполненной запахом свежесваренного кофе и сладковатым духом только что съеденного пирога. Звук прилетел совершенно неожиданно, прямо за спиной Чана. Чан, с шелковистой темной повязкой, плотно прилегающей к лицу, наощупь бродил по комнате. Его руки, вытянутые вперед, как антенны, ловили пустоту или скользили по знакомой шероховатости книжного шкафа, прохладной глади окна. Он ловко уворачивался от острого угла журнального столика, пальцы ног впивались в мягкий ворс ковра, пытаясь настигнуть изворотливого, как угорь, Феликса. — Если поймаешь меня, в награду получишь поцелуй! — Задыхающийся от смеха, визгливый голос Феликса донесся уже из другого угла маленькой, уютно захламленной комнаты. Запах его легких духов — цитрусовый, с древесной ноткой — мелькнул и растаял, уступая место аромату кофе. Улыбка, широкая и беззаботная, не сходила с лица Чана ни на секунду. Он громко, с глухим стуком топал босыми ногами по полу, размахивал длинными руками во все стороны, сбивая случайно подушку с дивана, ее мягкий удар о пол прозвучал глухо. Его смех, низкий и раскатистый, сотрясал воздух, сливаясь со звонким, как колокольчик, хохотом Феликса. Воздух в комнате стал горячим, электрическим от их движения и смеха. Через пару минут маленькая комната выглядела так, будто через нее пронесся ураган. Пара книг лежала раскрытой на полу, страницы шелестели под невидимым сквозняком от их беготни. Плед бессильно сполз с кресла. На столе криво стояла кружка с остатками кофе. Но весь этот бардак был не важен. Не сейчас когда в этой ребяческой игре все проблемы уходят куда то далеко на задний план. — Поймааал! — Возглас Чана, громовой, торжествующий, казалось, услышала вся Корея и эхом отозвался в соседних домах. Его руки мертвой хваткой сомкнулись вокруг тонкой, извивающейся талии Феликса. — Теперь ты мой! Где же мой обещанный приз? А, дорогой? Сейчас же хочу получить свой приз! — Его дыхание, горячее и учащенное, обжигало шею Феликса. Не теряя ни секунды, Чан, используя преимущество веса, повалил Феликса на теплый, деревянный пол. Легкий стук его лопаток о доски. И тут же его пальцы, ловкие и неумолимые, впились в бока Феликса, вызывая щекотку. — Крис! Пожалуйста! Я с-сейчас у-умру! — Феликс беспомощно извивался на полу, захлебываясь громким, истеричным хохотом. Его руки отчаянно отпихивали массивные плечи Чана, ладони скользили по вспотевшей футболке. — С-стой! Не могу! — Я хочу получить мой сладенький приз! — Чан неумолим, его голос хриплый от смеха и напряжения. Он пытался поймать ускользающие, смеющиеся губы Феликса своими, его губы скользили по щеке, подбородку, носу, ощущая под собой гладкость кожи и влагу от слез смеха. — Кристофер! — Внезапно, грозно, низким рыком загремел Феликс, словно переключая тумблер. Чан замер, словно его окатили ледяной водой. Улыбка сползла с его лица. Одним резким движением он сорвал шелковую повязку с глаз. Яркий свет на мгновение ослепил его. В этот самый миг Феликс, ловкий, как кошка, выскользнул из-под него с победным кличем: «Урааа!». Он вскочил на ноги, чувствуя себя абсолютным, непревзойденным победителем, и пустился в победоносный танец, активно, вызывающе вращая бедрами. Его ступни мягко притопывали по полу в такт невидимой музыке, тень от его движений прыгала по стенам. — Эй! Это чистой воды удар ниже пояса! — Чан нахмурился, пытаясь изобразить обиду, но искорки в глазах выдавали его. — А что, если я действительно сейчас на тебя обижусь? Не успел он договорить, как Феликс стремительно запрыгнул на него сверху, обвив ногами талию. Его ладони, теплые и нежные, легли на вздымающуюся от смеха и недавней борьбы грудь Чана. Их лбы почти соприкоснулись. — А вот и не обидишься, — прошептал Феликс, его голос внезапно стал тихим, медовым, а глаза светились безграничной нежностью и лукавством. — Потому что ты меня сильно, безумно любишь и жить без меня не можешь… Впрочем, как и я без тебя. Ты же знаешь. — Что правда, то правда, — выдохнул Чан, вся напряженность растаяла в его голосе и плечах. Он крепко, со всей нежностью мира, притянул к себе Ликса, ощутив знакомый вес, тепло его тела, запах его кожи и духов, смешанный с их общим потом. И жадно, как утопающий глоток воздуха, поцеловал его. Этот поцелуй был сладким, долгим и абсолютно искупающим всю предыдущую неразбериху. Тишину комнаты нарушал только их прерывистый, успокаивающийся дых и далекий гул города за окном. Чан открыл глаза, встреченные все тем же слепящим белизной потолком. Обстановка вокруг не менялась: все та же душащая стерильность, все тот же тяжелый, сладковато-лекарственный воздух, все те же раздражающе белые стены палаты, освещенные безжалостно яркими лампами дневного света. Все те же мутные, лишенные четких черт силуэты, колышущиеся у кровати и что-то неразборчиво, глухо бурлящее обсуждающие. Монотонное бип-бип-бип кардиомонитора отстукивало ритм его существования, казалось, громче обычного. «А что, если я его больше никогда не увижу?» — как ледяная игла, проколола первая за долгое время мысль в голове у Чана, и его сердце сжалось мучительно, словно гигантская рука сдавила грудную клетку. Горький ком подкатил к горлу. — Чан-и? — Голос прозвучал близко, но словно сквозь вату. — Посмотри на меня? Ты знаешь, кто я? Один из темных силуэтов придвинулся вплотную к кровати, его контуры дрожали в слепящем свете. Чан с усилием поднял тяжелые веки, залитые слепящим светом, и пристально, мучительно долго всматривался в пространство перед собой, туда, где должно быть лицо. Но при любой попытке напрячь мутные глаза, сфокусировать расплывающийся взгляд, перед ним всплывало, как проклятие, лишь одно — неизменно сияющее, смеющееся лицо Феликса. Оно вспыхивало на миг, ясное и любимое, вызывая жгучую волну надежды… чтобы тут же расплыться, исказиться, рассыпаться в мерцающее, невыносимо яркое пятно, оставляя после себя лишь жгучую пустоту и слезы, выступающие на глазах. — Нет… — опустив глаза вниз, на белизну простыни, хрипло, едва слышно, прошептал Чан. Пальцы его судорожно вцепились в край холодной ткани. — Что… что с Феликсом? Где он? Вы… нашли его? — Голос сорвался, переходя в громкие, надрывные всхлипы, которые сотрясали его тело. Соленые слезы жгли щеки, капая на простыню. — Скажите… мне правду! Он… жив? Скажите! — Он жив, с ним все хорошо, — голоса зашумели сразу, сливаясь в один тревожный, неуверенный гудящий фон. В их напористом шуме, в этой слишком быстрой уверенности, ощущалась фальшь, как привкус металла во рту. Как слишком громкий смех, скрывающий панику. — Чан, взгляни сюда, — другой силуэт выдвинулся вперед, его рука с белым листком показалась из тумана. — Ты видишь это? Можешь сказать нам, что тут? Пальцы Чана дрожали, когда он взял фотографию. Глянцевая поверхность холодно скользнула под подушечками. И тут — чудо. Сквозь водопад слез и пелену собственного нездоровья, изображение проступило кристально четко, как луч света в темноте. — Это… Феликс… — дрожащим, но наполненным узнаванием голосом произнес Чан, всматриваясь в дорогие черты. — А рядом с ним… Минхо и Хёнджин. Они улыбаются. Парадокс был ужасающим. На холодном листке бумаги друзья улыбались ему живо и ясно, как в лучшие дни. Но когда он отрывал взор от фотографии, поднимая глаза на реальных людей в палате, они оставались лишь непроницаемыми, пугающими темными силуэтами, с размытыми пятнами вместо лиц, плывущими в ослепляющем свете. Реальность и воспоминание существовали в разных, несовместимых плоскостях. — Достаточно на сегодня, Чан, — проговорил один из силуэтов, и в его глухом голосе звучала неискренняя, дежурная обеспокоенность. — Отдыхай. Тебе нужно набираться сил. Поправляться. Его рука мягко, но непререкаемо забрала фотографию, лишая Чана последней ясной точки опоры в этом размытом кошмаре.