Волк и семеро лисят

Сережа бежал со всех лап. Перелетал, подпрыгнув и вытянувшись стрелой, через кочки, огибал по неширокой дуге редкие кусты. Первые триста метров по жухлой траве казались ему самыми сложными, практически непреодолимыми и оттого — обещающими спасение и благодать, если все же удастся их преодолеть: там, вдалеке, виднелся лес, а среди деревьев и густого кустарника можно было бы легко затеряться, спрятаться и переждать. Выгадать себе хотя бы несколько дней форы. Спастись. Именно это твердил Сереже внутренний голос: лес. Сейчас главное добраться до леса, нырнуть в бурелом и перевести дух, а там — будь что будет. Главное убраться отсюда как можно дальше, так что беги, беги, беги. Еще один шажок, еще прыжок, не сбавляй скорость, не поддавайся усталости и страху, беги. И он бежал. Внутренности поджимались от ужаса, легкие наполнял пока еще слабый, но уже пьянящий запах близящейся свободы, чувствительный слух впервые за много месяцев улавливал что-то, кроме ненавистного звяканья склянок и писка приборов: шорохи, порывы ветра, птичьи крики где-то вдалеке, на самой грани слышимости. Из-под лап летели комья земли и травинки, кромка леса все приближалась и приближалась, он пригнулся к земле, переходя в победный галоп, но, когда до спасительных деревьев оставалось всего ничего, за спиной вдруг раздался пронзительный продолжительный свист и кто-то крикнул зычным басом: — Вон он, уже у опушки! И следом за этим кто-то другой с легко различимым азартом в голосе ответил ему: — Вот же ж блядь! Кажется, выстрелили в воздух. Сережа непроизвольно взвизгнул, прижимая уши к голове. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Он знал в лицо всех "санитаров" и "охранников" этого проклятого места, но голоса показались ему незнакомыми. Может, их исказило расстояние. Или, может, у мозга просто не осталось достаточно ресурса, чтобы обработать и распознать их. НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ, взвыл внутренний голос, БЕГИ. Сережа не был уверен, что в принципе способен бежать быстрее, но побежал, практически полетел над землей. Прошло буквально пару секунд, потом еще одна, он подпрыгнул, подтягивая лапы к телу и с легкостью перемахивая через иссохшую разлапистую корягу, и — поравнялся с первым деревом. Потом еще с одним. А потом еще, и еще, и еще. Сзади снова засвистели, заулюлюкали, крикнули "АТУ!", и у Сережи с заметным опозданием — адреналин будто бы блокировал некоторые сигналы извне, не пуская в мозг раньше времени, — ухнула в пятки душа. Он ни разу не видел на территории своей тюрьмы собак, но теперь вдруг подумал: а что, если они там были, просто не на виду? Да и о каком "на виду" может идти речь, когда его двадцать четыре на семь держали в тесной камере и только изредка таскали в процедурную и огороженный высоким забором двор "подышать свежим воздухом"? Лая позади не слышалось, только крики, да и те скрадывались ветром. Да, он был уверен, что его побег окажется для всех чем-то из ряда вон, что он застанет персонал врасплох, выиграет время, но вдруг он просчитался? Одно дело убегать от людей, пускай и вооруженных, и совсем другое — от собак, способных сравниться с ним по скорости. Способных нагнать и загнать его как всамделишного безмозглого зверя, разодрать на части или, что хуже, окружить и охранять до прихода хозяев, которые… ХВАТИТ. ЗАТКНИСЬ, ТРЯПКА, снова рявкнул внутренний голос, и беги, БЕГИ, мать твою. Если продолжишь сейчас наматывать сопли на кулак, тебя точно схватят, и не только тебя, мохнатый ты кусок идиота. Или забыл? Сережа каждый раз думал, что он давно уже несется на пределе своих возможностей, но каждый раз умудрялся выгадать еще немного сил и прибавить газу. Именно потому, что не забыл. Не смог бы, даже если бы очень сильно захотел: минус пять от скорости, минус десять от ловкости, плюс миллион к осторожности. За спиной опять раздался свист, кажется, сильно дальше, чем в предыдущие разы. Оторвался? Или это только так кажется? Сережа нырнул за очередное попавшееся на пути дерево, сделал небольшую петлю — да, потерял несколько драгоценных секунд, но если у его преследователей все же есть при себе собаки… Было бы неплохо хотя бы попытаться сбить их со следа. Лес, на который он возлагал такие надежды, к его разочарованию, оказался скорее предлеском: деревья стояли на значительном расстоянии друг от друга, и явно молодняк — никаких тебе стволов в три человеческих обхвата, никаких раскидистых крон. Но постепенно он густел. Крики за спиной раздавались все дальше и реже, в какой-то момент они совсем стихли, но Сережа не прекратил бежать. Пару раз он переходил на шаг или совсем ленивую трусцу, но никогда не останавливался. Знал: если решит передохнуть, потом просто не сможет взять себя в лапы и продолжить марафон. Нельзя, билось в голове на репите, на последнем издыхании, как выброшенная на берег рыба, нельзя, нельзя, нельзя останавливаться, продолжай бежать. И Сережа бежал. Спустя какое-то время, когда криков за спиной не было слышно уже довольно продолжительное время, а дыхание более-менее выровнялось, он позволил себе самую чуточку расслабиться, прислушаться и присмотреться к окружающему его лесу. Лес был… огроменный. Почему-то именно это в первую очередь пришло Сереже в голову. В детдоме их как-то раз вывезли на пикник строгого режима, но те три сосны на опушке и близко не могли сравниться с местом, в котором он оказался сейчас. Лес просто одурительно пах. И звучал тоже приятно: шелестел кронами в далекой вышине и мягким мхом под лапами, трещал ломающимися веточками, ухал совами или еще какими ночными птицами — Сережа не был силен в биологии. Лес казался невероятным, невозможным, как вытащенным щипцами со страниц книги или из затуманенного успокоительными сознания, всеохватывающим, но — не враждебным. И это в каком-то смысле было странно. Одна из воспитательниц в детском доме — Сережа почти ее не помнил, потому как она ушла на пенсию, когда он был еще совсем маленьким — говорила, что всех остальных детей из его группы нашли в капусте, а его — под елочкой. Что когда-то очень-очень давно он был… стайным: жил в лесу, блохастый и хвостатый, и лопал мышей, пойманных мамой-лисой. Этого Сережа не помнил тем более. Детдомовские условия едва ли можно было назвать тепличными, но он попал в них, будучи совсем неразумным щенком, и его мозг не хранил ни единого воспоминания о жизни вне цивилизации. Именно поэтому Сережа ждал, что лес, этот новый, незнакомый мир, полный непонятных звуков и запахов, испугает его. Но то ли уже включились инстинкты, то ли еще не выветрился адреналин — Сереже было… хорошо. Гораздо лучше и спокойнее, чем в неволе. Он бежал теперь совсем медленно, обращая внимание и на кусты, и на деревья, и на россыпь сосновых иголок под лапами, а однажды поднял морду и чуть не пропахал лапами и отвисшим пузом землю — увидел в просвете между кронами кусочек неба. Такого, какое никогда не увидишь из города: иссиня-черного, сплошь утыканного булавками звезд. Вот только звезды были не привычно белые, а какие-то зеленоватые. Сережа подозрительно сощурился, потом перевел взгляд на ближайшее дерево и восторженно рассмеялся на ходу, тут же пугаясь непривычного визгливого звука. Судя по всему, уже давно стемнело, а он и не заметил. Зрение само переключилось в природный ночной режим, позволив ему продолжать свой путь. И если его преследователи еще могли рыскать по темноте на опушке и в предлеске, то в густом лесу это было бесполезно. Им наверняка пришлось вернуться и ждать рассвета, чтобы продолжить поиски, а значит, Сережа выигрывал минимум пять часов дополнительной форы. Это знание ощутимо его приободрило, и он смог преодолеть еще некоторое расстояние. Добрался до крохотного ручейка, сбегавшего куда-то вниз между поросших мхом камней, вдоволь напился. Задумался. Все свои знания о раскрытии преступлений, преследователях и жертвах он почерпнул из сериалов о бравых копах — и бравых милиционерах, потому что Нин Сергевна, старшая нянечка в детском доме, просто обожала смотреть в общей комнате детективный ширпотреб про всяких Дукалисов и Мухтаров — и не знал, насколько им можно верить. И все же он прошелся немного вверх по течению, чтобы добавить себе пару очков в этой гонке на выживание. Это должно было сбить со следа предполагаемых собак. Вода была ледяная, но едва доходила до колен, так что Сережа фырчал и ежился, но терпел. Потом попил еще, впрок, и снова пустился в путь. Окончательно силы оставили его, когда окружающее пространство окрасилось в розоватые предрассветные тона. Бежать дальше, да даже идти было уже сложно. Невероятно клонило в сон. Сережа буквально валился с лап от усталости, но упрямо держал глаза открытыми. Теперь на первый план вышла новая цель. Не увеличить и так приличное расстояние между собой и преследователями, а сохранить преимущество. Найти надежный схрон. Минут через двадцать Сереже повезло обнаружить чью-то нору. Давно оставленную, судя по тому, что ему пришлось изрядно потрудиться, выкапывая из нее иголки, куски мха и мелкие камешки. Зато она была глубокая и уютная. Тесноватая, но на приступ клаустрофобии у Сережи попросту не хватило сил: он залез поглубже, свернулся клубком, пряча лапы и нос под пушистым хвостом и заснул, едва почувствовав знакомые успокаивающие шевеления в животе. Он был в безопасности. Л и с я т а были в безопасности. Можно было отдохнуть. *** Крохотная, бархатистая на вид тряпочка, какие обычно кладут в очечник в качестве милого сувенира к покупке, была приятного оттенка слоновой кости. Сережа не знал, почему именно эта деталь того дня намертво засела у него в мозгу. — Вы должны понимать, — доктор Вениамин Самуилович Рубинштейн снял очки со своего крупного носа и принялся остервенело натирать их маленькой тряпочкой цвета слоновой кости, — вы должны понимать, Сережа… я ведь могу звать вас Сережей? Вот и славно. Так вот, Сережа, вы никак не могли не понимать, к чему это приведет, я прав? Вы ведь не идиот, судя по вашей успеваемости, многое знаете, хорошо схватываете материал… В его голосе зазвучало осуждение, но такое наигранное, что Сережу бы передернуло, если бы у него еще остались на это силы. После того, как его волоком протащили по без малого десяти инстанциям, где только и делали, что журили, обвиняли, угрожали и требовали ответа, он едва мог сидеть. Он почти не спал за последние четверо суток. Он не знал, что с ним будет дальше. Ему было очень, очень страшно. — Ведь то, что делается, — продолжал Рубинштейн, — оно делается не по моей или чьей-либо прихоти, оно делается ради безопасности! Вашей, — он ткнул Сереже в грудь толстым пальцем, и Сережу затошнило от злости и бессилия, — в первую очередь. Перед вами были открыты все — все! — двери, которые только могут быть открыты перед представителем… вашего вида. Но нет! Вы же самый умный, самый хитрый! Вам ведь плевать на все, кроме своих амбиций: на собственную безопасность, на безопасность других студентов и преподавателей! Сережа даже не почувствовал зарождающийся в горле рык — услышал его, как со стороны: тихий, слабый. Его немного штормило, слегка кружилась голова. Но даже в таком состоянии он прекрасно осознавал, что ничего хорошего его не ждет. — Вот, вот об этом я и говорю! — вскинулся Рубинштейн. — Правила разделения придуманы не на пустом месте! Не ради того, чтобы почесать чье-то эго, неужели вы этого не понимаете? Сережа! Его лицо совсем поплыло у Сережи перед глазами, как в каком-нибудь старом фантастическом фильме, где люди умели бы менять свою внешность по желанию. Взгляд сделался пронзительным, сочувствующим, губы растянула премерзкая улыбка. — Мы вынуждены, вынуждены, поймите, пойти на крайние меры, — голос у Рубинштейна тоже изменился, сделался притворно ласковым, почти нежным. — Вы ведь не хотите столкнуться с последствиями вашего проступка в полной мере, Сережа? Вижу, что не хотите. Это правильно. Подпишите бумаги, — он кивнул на стол, Сережа опустил взгляд и в самом деле обнаружил перед собой тонкую стопку документов. Шрифт был совсем крошечный и плясал перед глазами. Сережа даже не был уверен, что бумаги на русском. — Вот так, хорошо. Вы умница, Сережа. Сережа не чувствовал ни ручки между пальцами, ни ее нажатия на бумагу, но внизу страницы вдруг появилась его подпись. Потом на второй странице, потом на третьей. — Отлично, — Рубинштейн хлопнул в ладоши и потянул бумаги к себе. — Это я заберу. И вот э т о тоже. Мир на секунду как будто выключился, померк совсем, а потом резко включился обратно, обретая былую четкость и яркость. Только звук пропал, и все словно замедлилось. Снова как в кино. Рубинштейн пакостно улыбался и показывал пальцем на Сережу. Сережа перевел взгляд ниже и вдруг обнаружил у себя гигантский раздутый живот. Еще секунду назад его не было и в помине. Живот покачивался, его будто футболили изнутри десяток очень злых или насмерть перепуганных младенцев. Сережа не знал, откуда взял это словосочетание. Может, он подумал именно так, потому что сам был насмерть перепуган. Рубинштейн перегнулся через стол, словно хотел потрогать его живот, но ему не хватило гибкости, чтобы дотянуться. Сережа не успел облегченно выдохнуть: уже в следующее мгновение рука Рубинштейна стала как резиновая, начала растягиваться, растягиваться, толстые пальцы почти коснулись выпирающего через туго натянутую ткань футболки пупка и… И Сережу выкинуло, задыхающегося и сучащего лапами, в реальность. Все хорошо, шепнул в кои-то веки мягкий, не сочащийся угрозой и презрением внутренний голос, тш-ш, успокойся. Все в порядке. Перед глазами все еще стояла искаженная восторженной гримасой морда Рубинштейна, сердце колотилось как бешеное. Сереже потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и вспомнить, где он. В норе по-прежнему было тихо и тесно, но стоило приятному запаху земли и сосновых иголок ударить в ноздри, как реальность начала потихоньку устаканиваться, возвращаясь на круги своя. Он сбежал. Он в безопасности. И изнутри совсем даже не пинаются, а просто легонько толкаются. Сережа дождался очередного шевеления — ощущалось все еще странно, но не неприятно — и ткнулся носом себе в брюхо, в самый его низ, в ответ. Внутри затихарились. Сережа затихарился тоже, замер, но не напряженно, а почти игриво. Только копчик странно ощущался, как будто… Сережа вскинул морду и с удивлением уставился на собственный, легонько бьющий по земле хвост, который он совершенно точно не контролировал. Попытки его утихомирить успехом не увенчались, Сережа попыжился разок-другой, справедливо рассудил, что сейчас есть проблемы и посерьезнее, и бросил это дело. Будучи мелким, он любил поперекидываться в звериную форму и побеситься с остальной ребятней, пока мальчишки постарше — камнями — и воспиталки — выговором с матами и дерганьем за уши, которые он, как ни старался, не мог в тот раз убрать — не объяснили ему, что так делать не стоит. Сережа долго тогда не мог взять в толк, почему выговор достался ему, а не зачинщикам, но урок усвоил: среди людей лучше держать полную человеческую форму. С собой наедине на всякий случай тоже. Он слишком давно не обращался по собственной воле и в трезвой памяти, чтобы контролировать что-то, кроме совсем базовых штук. Виляющий хвост к базовым штукам совершенно точно не относился. Изнутри снова завозились, но уже не так активно. Сережа еще раз ткнулся туда носом, убрал морду и попытался потянуть лапы и шею. В стесненных норных обстоятельствах это было не так-то просто, и он принял мужественное решение выбраться наружу. Судя по тому, как, стоило ему выбраться из норы, по глазам ударил яркий свет, спал он не слишком долго: солнце стояло почти в зените, делая все вокруг как будто бы нарисованным яркой акварелью. Оставался вариант, что прошло не несколько часов, а целые сутки плюс несколько часов, но верить в это не хотелось. Терять фору было нельзя. К тому же Сережа был уверен, что в таком случае попросту бы откинул лапы от голода. Словно в подтверждение его мыслям к шевелениям в животе прибавилось требовательное урчание. В лаборатории его кормили не слишком вкусно и разнообразно, но сытно и регулярно, а тут он был без еды уже плюс-минус часов двенадцать. К тому же не один. С этим надо было что-то решать и, прикопав нору и оглядевшись, Сережа пустился в путь. *** Мысль о том, что в лаборатории было невкусно и грустно, Сережа отмел, едва ему впервые довелось полакомиться свежей, с горем пополам пойманной бельчатиной. Причем пойманной только с третьей попытки — первая белка сначала притворилась мертвой, а потом едва не выцарапала ему глаза, а вторую, которую Сережа предусмотрительно потыкал лапой, проверяя во избежание возможных плачевных последствий, у него отбила какая-то шибко наглая ворона. Ворона была крупная, а, когда угрожающе расправила крылья, показалась Сереже и вовсе огромной, так что он предпочел позорно ретироваться и попытать счастья в другом месте. Все-таки инстинкты инстинктами, а отсутствие опыта — штука паршивая. С третьего раза Сереже все же удалось найти себе обед. И первой его мыслью, когда он приступил к трапезе, было, что он не так уж и голоден. Второй — что все-таки голоден, очень голоден, но, может, стоит попытаться обратиться в человека и сделать с… этим хоть что-то? Как будто ты умеешь готовить, насмешливо фыркнул внутренний голос, или свежевать дичь. Или разводить костер, не имея ни спичек, ни жидкости для розжига. Или очень хочешь посидеть голой беременной жопой в каком-нибудь муравейнике. Ладно, так же мысленно огрызнулся Сережа, будто и в самом деле спорил с реальным оппонентом, а не с собственным взбесившимся от голода и нервов вторым "я", ладно, я понял. Со второго укуса бельчатина зашла уже лучше, а с третьего, приправленная осознанием, что это он, он сам загнал дичь! — и вовсе показалась отличным обедом на каждый день. Над охотничьими навыками стоило еще поработать, но начало было положено. Приободренный успехом, Сережа, на этот раз не пытаясь обогнать саму смерть, смог преодолеть в тот день несколько десятков километров. А на следующий, отдохнув и снова отобедав пойманной добычей, преодолел еще столько же. Лес, звучащий днем гораздо ярче и насыщенней, чем ночью, уже не казался ему таким всеобъемлющим и незнакомым, какая-то часть Сережи даже начал понимать так называемых естественников — оборотней, большую часть жизни проживающих в своей звериной форме и вдали от больших городов. Сам он такую участь и под дулом пистолета бы не выбрал: слишком любил комфорт, созданное человеческими руками искусство и себя. А еще слишком хотел выучиться, заработать денег и уехать куда подальше — в место, где смог бы спокойно разгуливать по улицам, не пытаясь контролировать полную человеческую форму. С хвостом и ушами было временами тяжеловато: чтобы избавиться от них, требовалось сохранять некоторую концентрацию. Не такую, конечно, как когда он только учился полному обороту, но все же. Знание, что есть на свете места, где об этом можно даже не задумываться, вселяло в него одновременно надежду и неприятную гадкую зависть. Он хотел там оказаться, он мог там оказаться. Он должен был там оказаться. Ни позорный, незаслуженный вылет из универа с волчьим билетом, ни Рубинштейн, ни полный живот лисят в его планы на ближайшее будущее не входили. Лисята, может, входили в планы на более далекое — когда он будет чертовски богат, жить в Венеции во дворце и сверкать улыбкой с обложки какого-нибудь "People" — но это не точно. "Не точно" снова завозилось в брюхе, голодно заурчало и прицельно вмазало по мочевому пузырю. По очень примерным прикидкам, у Сережи в запасе было еще недели две, чтобы выбраться из леса. Он старался думать об этом по минимуму, просто продолжать бежать, но с каждым днем страх, поначалу прятавшийся в самом уголке сознания, расползался все дальше и дальше, захватывая новые территории. Что он будет делать, если не успеет добраться до цивилизации до рождения лисят? Если окажется, практически не умеющий охотиться, окруженный хищниками покрупнее, посреди леса с охапкой слепых, пищащих, голодных, меховых картошек? До зимы они как-нибудь протянут, если удача повернется к ним лицом, а потом? Что, если сейчас он, не имея ни одного хоть сколько-нибудь надежного ориентира, бежит все глубже в чащу, навстречу голодной смерти? Может, было бы правильней дождаться родов в лаборатории и бежать уже после, одному, отвечая только за свою шкуру? С неба начало капать, и Сережа сердито встряхнулся, сбрасывая влагу с усов и назойливый внутренний голос с края сознания: кем бы ни был Рубинштейн, зачем бы он ни хотел поставить на поток производство оборотней — едва ли он делал это с добрым сердцем и чистыми намерениями. На мех, на экспорт экзотических хорошо обучаемых домашних зверушек — да какая разница. Сережа любому из этих вариантов предпочел бы смерть. Бесславную, от голода, какую угодно. Тогда беги, примирительно подсказал присмиревший голос, найди человеческое жилье, узнай, где находишься, выберись, беги! И Сережа бежал. *** Ему повезло наткнуться на человека еще через день. Тем утром, выбравшись из очередной норы и всласть потянувшись, Сережа отправился раздобыть себе еды: живот снова потягивало голодными спазмами, даже сильнее, чем обычно. С охотой дела все еще обстояли… странно. С одной стороны, Сережа всегда был способным учеником и все новое схватывал буквально на лету, с другой — что в школе, что в универе физкультура была его самым нелюбимым предметом. Охота оказалась где-то на стыке этих литосферных плит — физическая активность плюс выдержка плюс правильно рассчитанные траектория и скорость. Было по-прежнему сложно, но уже не так, чтобы полный швах. За те дни, что он провел вдали от лаборатории, помимо бельчатины Сереже удалось отведать мышей, куропатку и каких-то пестрых, очень вкусных яиц неизвестной птицы. Ягоды и грибы он благоразумно не трогал, не рискуя полагаться на слепую удачу. На этот раз он решил повысить ставки, выбрал своей жертвой довольно крупную и неповоротливую на вид птицу и уже даже примерился к ней, выпятив задницу и напряженно помахивая хвостом из стороны в сторону. Хорошо было бы сразу сомкнуть челюсти у нее на шее и быстренько придушить. Сережа облизнулся от одной мысли, напряженный как струна, чуть отставил задние лапы, готовясь к прыжку, и… Где-то совсем близко раздался глухой сильный удар. Птица встревоженно повернула голову на звук, ухнула и тяжело сорвалась с места, поднимая в воздух тучу иголок и мелких листьев. Сережа на удачу все же скакнул вперед, но, разумеется, ухватил зубами только воздух и рассерженно рыкнул, оглядываясь по сторонам. Изначально звук показался ему инородным, но теперь Сережа думал, что, может, это развлекается особо крупный дятел или завалилось какое-нибудь старое полусгнившее дерево. Хотя для падающего дерева удар был слишком чистый — никакого тебе треска ломающихся веток или коры. Пока Сережа напряженно размышлял о природе лишившего его завтрака стука, он повторился. Даже громче и отчетливей, чем в первый раз. Где-то в вышине каркнула ворона и, потревоженная, снялась с ветки. Снова раздался удар. Нет, решил Сережа, это определенно не падающие деревья. И тем более не дятел — если только у него не всамделишный человеческий молоток вместо клюва. Пригнувшись к земле, Сережа прислушался, и, когда звук раздался снова, потрусил в сторону предполагаемого источника. Он старался ступать осторожно, чтобы остаться незамеченным. Какая-то его часть требовала развернуться и бежать со всех лап подальше от потенциальной опасности, но другая — та самая, которая взбунтовалась против сегрегации и заставила его взломать базу МГУ и записать себя им в студенты вместо того, чтобы выбрать одно из "одобренных для оборотней" заведений — все еще была вне себя из-за испорченного завтрака. А еще ей было любопытно. Звук между тем стал раздаваться с поразительной регулярностью, практически через равные промежутки времени: удар, три-четыре секунды тишины, снова удар. Они, эти удары, казались смутно знакомыми, но Сережа все никак не мог вспомнить, где бы мог слышать что-то подобное. Бам. Бам, бам. Чем ближе он подбирался к источнику, тем отчетливее слышались удары и… тем реже становился лес? Сережа затормозил, вдруг осознав, что вышел из самой чащи в небольшой подлесок, где было гораздо светлее. Кроны у деревьев тут были не такие густые и пропускали больше света, да и сами деревья стояли на приличном расстоянии друг от друга. Еще пара десятков метров и… БАМ, — раздалось, кажется, над самым ухом, и Сережа, поджав хвост, метнулся за ближайший куст. Выждал с колотящимся сердцем несколько ударов и осторожно высунул, проклиная свое любопытство, в прогалину между тонкими колкими ветками нос. Он оказался на самом краю небольшой поляны, окруженной редким лесом. Ближе к дальнему от Сережи краю стоял небольшой, явно переживающий не лучшие свои времена деревянный дом. С правой стороны к нему жалась хлипкая деревянная пристройка — сарай, решил про себя Сережа — а на некотором расстоянии стояла, по всей видимости, баня. На фоне всего этого великолепия очень выделялась припаркованная на лужайке машина. Это был заляпанный по самое не балуйся гигантский джип с московскими номерами. Даже совершенно не разбирающемуся в тачках Сереже он показался очень мощным и серьезным зверем. Не в ту сторону думаешь, мурлыкнул внутренний голос. Если есть машина, значит, есть и дорога, по которой эта машина приехала. А если есть дорога, значит, есть некий островок цивилизации, из которого эта дорога сюда ведет. Сережа облизнулся, неосознанно перебрал передними лапками и, погруженный в раздумья, чуть не подлетел на месте с очередным "БАМ". Взгляд метнулся в сторону, и Сережа наконец увидел источник злополучного шума: в паре десятков метров от него на земле стоял ровный низенький пенек. И какой-то раздетый по пояс лохматый мужик озлобленно колол на нем дрова. Взять полено — одна секнда, поставить на пенек — вторая, замахнуться — третья. Потом удар, потом снова три-четыре секунды перерыва, потом удар. Сердце опять пустилось вскачь. Людям Сережа не особенно доверял, а после Рубинштейна так и подавно. И уж тем более — всяким крупным заросшим личностям, живущим на отшибе мира, как какие-нибудь маньяки. БАМ. Предполагаемый маньяк одним точным ударом расколол очередной чурбан, выпрямился и утер тыльной стороной ладони лоб. Все его лицо, не скрытое волосами и бородой, блестело от пота. А еще этот запах свежезаготовленных поленьев… Стоило о нем подумать, и он будто стал в разы сильнее. Сережа поморщился и, мужественно продержавшись несколько секунд, звонко чихнул. Маньяк, как назло, все еще филонил и на звук среагировал метнувшейся к поясу штанов рукой. Сережа едва сдержался, чтобы не зашипеть: припал пузом к земле и вперил в маньяка немигающий взгляд. Куст надежно его скрывал, но лучше было быть наготове. И хорошо бы, чтобы топор так и остался с на треть утопленным в пеньке лезвием. Маньяк замер, напряженно разглядывая близлежащие кусты и деревья, а потом вдруг разом расслабился, закатил глаза и усмехнулся себе под нос. Ну точно того, решил Сережа, сердито подметая землю позади себя хвостом. Что Рубинштейн, что этот — какой нормальный человек решит жить и работать посреди непроходимой чащи? Маньяк, отдохнув, снова взялся за топор: выдернул из пенька, подхватил с земли очередной чурбан… Пятясь, чтобы не выпустить его из виду, Сережа сдал назад и, едва убедился, что маньяк целиком и полностью увлечен колкой дров, развернулся и ломанул вглубь леса. Маньяк маньяком, а покормить себя и лисят все же стоило — живот с каждой минутой тянуло все сильнее. *** План был отличный. Надежный, как швейцарские часы. Зависнуть в нынешней норе на пару дней, покараулить маньяка, а, когда он отлучится, постараться проникнуть в дом и раздобыть хотя бы одежду. А если повезет, то еще и немного денег. Можно было раскатать губу на ноутбук или смартфон, но Сережа не был жадным. Сережа всего лишь хотел выбраться из леса и забыть о событиях последнего года как о сущем кошмаре. Вот только тянущее чувство внизу живота, которое он принял за голод, оказалось вовсе не голодом. Свернувшись в норе клубком, поскуливая от боли, Сережа понял, что либо его чрезмерная активность в последние дни сделала свое дело, либо он охренеть как просчитался со своими двумя неделями в запасе. Это точно не был голод. Это были схватки.