Каменное сердце

Йокогама, центр города. 25.03.2001

Вооруженные стычки между двумя кланами мафии продолжаются...

Достоевский открыл глаза и тут же прищурился от нестерпимо яркого света. Кто-то из родственников уже умудрился пробраться к нему в комнату и раздвинуть шторы, чтобы "кожа загорела, а то ходишь бледный". С одной стороны это было мило, но порой сильно раздражало. Федор протер глаза и почувствовал, как на живот что-то сильно надавило. В тот же момент из-под одеяла послышалось сдавленное хихиканье и сомнений уже не оставалось. Достоевский рывком скинул с себя одеяло и увидел Кокичи, лежащего рядом с ним. – Опять? – с наигранной злостью спросил Федор, смотря в упор на своего младшего брата. – Ну Фе~едя! Закрой обратно, – с не менее наигранной обидой ответил Кокичи, пытаясь стянуть одеяло на себя. – Ну и пожалуйста. Не очень-то оно мне и надо, – Достоевский выпустил край ткани и откинулся обратно на подушку, упёршись взглядом в потолок. Вставать абсолютно не хотелось, сегодня был первый день долгожданных весенних каникул, и Федор надеялся отдохнуть за эту неделю, чтобы в новой четверти показать ещё более высокие результаты. – Вставай! Подъём, сержант, на нас напали!! – Кокичи со смехом начал тянуть брата за руку, пытаясь поднять и вытащить из постели. «Ему-то хорошо... Пол четверти в школу не ходил, так отдыхать и не рвется...» – подумал Достоевский, отмахиваясь от него и пытаясь урвать ещё хоть пару минут, чтобы поваляться в постели. Однако Ома оказался слишком упёртым и Федор со вздохом поднялся, с трудом подавив желание вмазать Кокичи по лицу. Но только он подошёл к зеркалу, как тут же понял, что именно служило целью визита Омы и желание вмазать ему вернулось. Всё лицо Достоевского было измазанно зубной пастой, и этот причудливый узор больше напоминал шедевр современного искусства, нежели что-то одекватное. – Да ты достал... – вздохнул Достоевский, уже прокручивая у себя в голове план мести. Дикий, неудержимый хохот сзади окончательно вывел его из себя и Федор со скоростью света обернулся и кинулся на Кокичи. С визгом и хохотом они сцепились в шуточной схватке и покатились по полу. В конце концов младший, прижатый к полу худым телом Федора, побежденно насупился. – Извиняйся. – Прости, зануда... – пробубнил Кокичи, скорчив такую невинную гримасу, что можно было и подумать, что он не виноват, если не знать его характер. – Извинения приняты. А теперь марш одеваться и приводить себя в порядок! – скомандовал Федор, поднимаясь с пола. Он уже не обратил внимания на тихий смешок Кокичи, зная что кому-кому, а ему точно нужно вымыть лицо получше... Наскоро умывшись и причесавшись, братья спустились на первый этаж, где их уже ожидали за столом отец и мать. – Что за война и немцы у вас с утра пораньше? – оторвавшись от газеты, спросил Михаил и усмехнулся. – Кстати, Кокичи, не знаешь, куда пропал новенький тюбик пасты? Мальчик мгновенно юркнул за спину брата, откуда сразу же донеслось сдавленное: – Чего сразу я? Никакой тюбик я не трогал!! Достоевский демонстративно отошёл, лишая Ому прикрытия и сел за стол. Мария тут же положила ему в тарелку хорошую порцию яичницы и минимум три блинчика. Достоевский с укором покосился на мать, не очень заботившуюся о его фигуре. Хотя, хорошей фигурой вряд ли считалась его худоба. Кокичи, явно не довольный тем, что его обман не удался, понуро смотрел в тарелку. Федор пнул его ногой под столом, пытаясь подбодрить, но мальчик явно воспринял это как месть за "макияж" и показал брату язык. – Ну хоть за столом прекратите боевые действия, – глава семейства отложил газету и принялся за трапезу. – Ну, Федор, рассказывай, что вы оба уже натворили... Во время завтрака не произошло ничего примечательного. Отец опять долго рассказывал о своих пациентах и их проблемах, мать о том, как у соседки сестра ухелала за границу и не может въехать обратно. И лишь только завтрак подошел к концу, Достоевский намеривался удалиться в свою комнату, чтобы почитать книги или зависнуть в компьютере. Однако громкий, настойчивый стук в дверь заставил его передумать. – Ну конечно, когда же он мне свободное время даст... – Федор подошёл к двери и открыл ее. – Ну привет, Андриан. Гробовщик, улыбаясь во все тридцать два зуба, налетел на Достоевского. – Фёд, когда ты уже поймёшь, что телефон нужен не для того, чтобы им хулиганов избивать, а для того, чтобы с людьми общаться?! Сколько я тебе звонить буду?! – он схватил друга за плечи, не давая Достоевскому захлопнуть дверь перед своим носом. –...я просил меня так не называть и не вспоминать об этом... – в конце концов произнес Федор, с трудом успев выговорить фразу между репликами своего не в меру активного друга. Гробовщик замолчал, переосмысливая сказанное и с осуждением смотря на брюнета зелёными глазами. – Ну и ладно. Гулять идём? – фактически сразу же перестроился он. Федор кинул печальный взгляд на лестницу на второй этаж, по которой ему не суждено уже подняться и кивнул. – Кокичи с нами или нет? – Андриан уже видимо прокручивал в голове триллионы маршрутов, по которым они сегодня пройдутся. – Пусть дома сидит, гад, – беззлобно ответил Достоевский, спускаясь с крыльца. Попрощаться с родителями и Омой он забыл... Было уже за полдень, когда мальчишки, уставшие и растрёпанные, доплелись до реки. Федор опёрся о каменную ограду и уставился в воду, не думая ни о чем, кроме книг, оставленных дома. Гробовщик, шатаясь, подошёл к нему и грохнулся на мостовую, тяжело дыша. – И какого мы сюда пёрлись? Все ларьки с мороженным закрыты... – зеленоглазый поднял руку к небу и провел пальцем в воздухе. – Не мы. Это ты сам нас сюда притащил, – отозвался Федор, не очень-то и понимая, о чем идёт разговор. – Ну да, ну да... Чуть что, сразу я, – Андриан сел и отряхнул с длинных серых волос песок. – Опять сирены и выстрелы. Да что им в своей мафии неймётся?! Последнюю фразу он злобно прокричал в сторону, откуда доносились звуки очередной вооруженной стычки. Ребята уже так часто слышали подобные звуки, что абсолютно не пугались. «А Кокичи хоть и не показывает свой страх, всё равно видно, что боится», – подумал Достоевский, проверяя нож в кармане. А то мало ли, кого на улице встретишь... – Похоже в районе наших домов, – продолжал рассуждать Гробовщик, по-прежнему сидя на асфальте. Федор пожал плечами. Он всё ещё смотрел в воду. И вдруг на серебристо-голубой поверхности показалось красное пятно. Потом ещё одно и ещё. Брюнет мгновенно отскочил и повернулся к другу. – В нашей стороне?! Что ты раньше не сказал, идиот?! – в аметистовых глазах явно был виден испуг. Гробовщик скривился. – В смысле не говорил? Это ты не слушал, гений. – Да не важно, побежали! С того направления кровь в реке течёт! – уже на бегу крикнул Федор... ...Не смотря на свое неспортивное телосложение, бегал он достаточно быстро. А судя по ругательствам сзади, Гробовщик не особо желал уступать Федору в скорости. Уже ближе к своим кварталам они отчётливо почувствовали запах гари. А когда черный дым заполонил небо, всё стало ясно. – Вот сволочи... – задыхаясь прошипел Федор. Виновники разрухи уже смотали удочки, оставив после себя трупы тех, кто погиб при столкновении. Вся улица была охвачена пламенем, яркие языки которого вырывались из каждого окна. Тут и там сновали врачи, пожарные, прямо на улице лежали те, кого успели вынести из огня. Но никого из родных Гробовщика или Федора не было. Достоевский молча смотрел на огонь, отражавшийся в его глазах и смешивающийся со звериным ужасом и осознанием чего-то неизбежного... – Может, они успели спастись?... – послышался тихий голос Андриана. – Нет... Они не могли успеть... Успели бы, ждали бы нас здесь... – потерянно и пусто ответил брюнет. Сегодняшнее утро, вся жизнь в целом проскальзывала перед глазами, сдавливала горло ошейником боли и подступавших слез. За спиной Федор уже слышал, как Гробовщик прикусил губу и вскрикнул, пытаясь сдержать себя. Достоевский сжал кулаки, не поддаваясь горю, пытаясь ещё соображать здраво, подавить желание кинуться в огонь, чтобы вытащить и найти хоть кого-то. Он чувствовал, как рвется всё внутри, как весь его уютный внутренний мир прогибается под весом этого нестерпимого ужаса и горя, прогибается и вот вот треснет, расколется. Федор винил себя в том, что не попрощался с родными в последний раз. По щеке потекла слеза, которая, казалось, была кровавой или огненной, так сильно она пекла кожу. – Ненавижу... Ненавижу их всех. Ненавижу!! – закричал Достоевский, не сильно волнуясь о том, как посмотрят на него другие. Упал на колени, начал бить землю кулаком, раздирая руку в кровь, выкрикивая лишь: «Убью!! Убью всех до одного!! Всех!!» За его спиной тоже самое ощущал и Гробовщик, которого Федор тоже винил в том, что не смог в последний раз побыть со своей семьёй. И только разбив кулак в кровь и сорвав горло, Достоевский смог успокоиться. Хотя, скорее ему стало просто всё равно. Пустота внутри поглотила все чувства, даже боль. Брюнет поднялся с колен и подошёл к другу, сидящему на асфальте. Глаза Андриана были широко распахнуты, по щекам текли слёзы. Федор присел перед ним и взял за руки. – Не плачь. Хватит. Они не достойны видеть твоих слёз, – тихо прошептал Федор, наклоняясь к лицу друга. Пустые и безжизненные зелёные глаза посмотрели на него. – Прости... – Ты не должен извиняться. Извиняться должны те, кто виноват в этом. Поднимайся и хватит плакать, – Достоевский обнял его, сжав зубы до скрипа. – Мы вместе их убьем и заставим молить о прощении... – Федор, мы дети... Просто дети, которым тринадцать - четырнадцать лет! Что мы можем сделать против двух хорошо вооруженных кланов бывшей Портовой мафии?! – пустота в зелёных глазах сменилась яростью. Достоевский с улыбкой провел рукой по волосам Гробовщика. – Тише... Ты прав, пока что мы дети... Но что мешает нам вступить в эту самую мафию и уничтожить ее изнутри? Мы восстановим справедливость, гордо вышагивая по трупам тех, кто стал виновниками нашего падения. Мы растопчем их, пользуясь их же оружием, станем союзниками, обучимся боевым искусствам, чтобы когда нам дадут в руки оружие, обернем его против наших "союзников", кто нас обучил. А потом мы станем теми, кто правит этим городом и сможем подмять под себя и вырвать сердца тем, кто разбил наши и попытался сбежать. Я лично принесу тебе голову того, кто убил твоих родителей и маленького Грелля. Но это потом, когда мы станем сильными. А для этого нужно не плакать. Ну же, успокойся... Гробовщик с восхищением и ужасом смотрел на него. Этот человек, взявший себя в руки и говорящий о мести буквально стоя над могилой своей семьи, казался ему идеалом. Дьяволом вышедшим из Ада, праведной рукой Господа... В аметистовых глазах полыхал огонек, готовый стать пламенем, что охватит всех виновных и повергнет в пучины тех, кто станет на его пути. И пересилив себя, свою боль и страдания, он пойдет до конца, не опираясь ни на кого, проводя кровавую полосу между светом и тьмой, Адом и Раем. Андриан сглотнул и, сжав его бледную руку, поднес к своему лицу. – Клянусь, я пойду с тобой везде. Чтобы ты не делал, к чему бы не стремился, я буду твоим мечом, твоим верным псом. Ведь преданный слуга не в праве оспаривать приказы своего господина. Приказывай, Федор. Губы зеленоглазого коснулись тонких пальцев Федора, и Достоевский глубоко вздохнул, в последний раз подавляя желание заплакать. Он обещал себе и Гробовщику, что будет сильным. А нарушать своё слово не в стиле Достоевского. Взгляд брюнета метнулся в сторону того, что осталось от его дома и как раз вовремя. Стены, подточенные пламенем и не выдержавшие тяжесть крыши, рухнули, окончательно похоронив под собой семью и всё, что осталось от прошлого его...