Белый яд

Леви делает глубокий вдох и медленно выдыхает, прикрыв глаза. Быть может, местный воздух не отличается от марлийского, но бывшему капитану кажется, будто он наконец дышит полной грудью — он вернулся на Парадиз. Еще издалека Леви приметил, что пристань заметно разрослась с того дня, когда он был здесь последний раз: теперь вокруг самого большого морского флота в мире располагается довольно крупный и оживленный город. Схождение на берег напомнило ему первый визит Разведотряда в Марли — как он хотел тотчас же развернуться и найти тихое безлюдное место. В этот раз, как ни странно, хочется задержаться подольше. Капитан не имел свойства привязываться к местам и никогда не тосковал по прежним обиталищам, но сейчас впервые понял, что всегда хотел вернуться. В Марли ему нравилось: у него был свой угол, лавка, хорошие знакомые и друзья. Он неплохо там освоился и даже стал любимчиком у всех соседствующих торговцев и постоянных клиентов. Здесь же, в родных краях, на Парадизе, он предатель. Йегеристы пусть и поубавили пыл, все так же презирают тех, кто остановил Гул. И Леви значится в списке первых на отмщение, если не во главе. Он сильно рискует, нанося визит тайно — все-таки заручиться поддержкой Хистории или того же Кирштайна было бы разумнее, но он сразу отбросил эту идею. Леви ни минуты не желает уделять другим людям, когда его ждет она. Та, которая растопила в нем жизнь. Та, с кем он впервые почувствовал себя дома. Та, с которой он будет чувствовать это даже на самом отдаленном клочке земли, если потребуется. Микаса провела с ним в Марли три счастливых дня, но была вынуждена вернуться на остров: бросить дом со всей живностью на больший срок она не могла. И Леви, ощущая на душе тяжкий груз от грядущей разлуки, отпустил ее. Аккерман звала как-нибудь к себе, обещала, что встретит, что он не столкнется ни с какими проблемами, но разве бывший капитан так мог? И дело вовсе не в том, что придется оставить без должного внимания лавку. Леви просто не хотел, чтобы Микаса организовывала ему безопасный трансфер. Он, конечно, калека, но в случае опасности все еще способен защитить себя сам, не обременяя ни Аккерман, ни кого-либо еще. Сгрузив на скамью небольшую сумку с самым необходимым, Леви раздумывал, каким образом добраться до окраины бывшей стены Мария. Это не составило бы проблемы, не будь при нем инвалидного кресла: нога после драки еще не восстановилась, и лучше пока не пользоваться протезом без острой надобности. Вариантов немного: найти либо автомобиль, либо перрон и подходящий поезд. Леви выбрал второе. Пусть так будет дольше, но зато он не явится к Аккерман голодранцем без гроша в кармане. Путь от Пристани Мира до Шиганшины занимал почти двое суток, поэтому Леви купил место в купе, молясь, чтобы скромную комнатушку не пришлось ни с кем делить. Ну, или сосед оказался глухонемым. Последнее, чего он желал, так это трепаться от скуки с попутчиками. Некоторое время судьба ему благоволила, но на вторые сутки пути к нему присоединились сначала молодой курсант, а потом и шумная парочка, всю поездку не перестававшая ругаться. По итогу большую часть времени бывший капитан провел в тамбуре, слушая редкие разговоры курящих, тоже, по всей видимости, спасающихся от своих попутчиков. В какой-то момент компанию ему составил курсант. Он не курил — просто смотрел в окно, погруженный в свои мысли. Отчего-то Леви сам решил завести с ним разговор. — Что, тоже устал от этой драмы? — Курсант кивнул. — Покурить не найдется? — Я не курю, извините. — Похвально. Твои родители хорошо воспитали тебя, солдат. — Наверное… Я их не помню. Парень перевел взгляд в окно на сменяющиеся виды. Леви внимательно всмотрелся в его лицо. Он никак не мог понять, почему оно кажется ему знакомым. От нечего делать бывший капитан прикинул примерный возраст парня и пришел к выводу, что тот остался сиротой в раннем детстве. — Ты родом из Шиганшины, да? — Нет. У меня… все сложнее. — Если не хочешь об этом, не рассказывай. Леви уставился в окно, уже и не ожидая ответа, как курсант вдруг заговорил: — Я был… неразумным титаном. — Он вновь встретился взглядом с Леви, и бывший капитан уловил, как загорелись его глаза. — Не знаю, сколько я просуществовал в таком виде, но мне рассказывали, что Разведотряд при зачистке территории меня не тронул — я был слишком медленным. Когда Эрен Йегер погиб, я превратился в человека, и меня нашли. Мне было не больше пяти-шести лет с виду. Я ничего не помню о прошлом и даже не знаю, сколько лет могло бы быть сейчас моим родителям. Теперь Леви понял, отчего лицо юноши казалось ему знакомым — он сам видел, как Эрен попросил разведчиков не трогать крайне медлительного титана. Кто бы мог подумать, что тот выживет и станет обычным человеком? Сердце вновь болезненно сжалось от воспоминаний. Скольких же людей он убил на самом деле? Скольких детей? — Ты всем это так просто разбалтываешь? — задает резонный вопрос Леви. — Нет. Я просто сразу понял, кто вы такой. Капитан Разведкорпуса, сильнейший воин Леви Аккерман. — Парень вдруг встал по стойке смирно и приложил кулак к груди — тот самый жест, что в новом мире уже давно не используется. — Я, курсант Петр Рал, благодарю вас за подаренный мне шанс прожить нормальную жизнь. Спасибо! Когда курсант произнес свое имя, Леви едва не поперхнулся и теперь лишь безмолвно смотрел на искренний жест, «отдающий сердце». Он не сразу нашелся с реакцией, но в итоге ответил тем же жестом. Второй раз в жизни. — Я больше не капитан, солдат. Не стоит соблюдать формальности, — произнес он, опуская кулак. — Вы герой, — без заминки парирует Петр. — И я благодарен вам. — Не меня благодари. — Леви потер переносицу и, словив вопросительный взгляд, пояснил: — Ты спасен Эреном Йегером. Все, кроме него, порывались тебя убить. И я в том числе. — Знаю, — вдруг отвечает курсант, чем заставляет Леви в удивлении вздернуть бровь. — Но, насколько я осведомлен, он служил под вашим началом. И я уверен, что вы во многом повлияли на его взгляды. Спасибо. Леви ничего на это не ответил. Всю оставшуюся поездку они провели в тамбуре, беседуя обо всем, и бывший капитан даже не заметил, как в окнах начали появляться очертания бывшей стены Мария — а точнее, холмистые кратеры, образовывающие ровный полукруг.

***

Куры беспокойно снуют, склевывая свежие зерна. Так страстно, будто бы за всю свою короткую куриную жизнь ни разу не ели ничего вкуснее пшеницы. Микаса же на это не обращает никакого внимания — отправляется латать крышу. Не то чтобы она умеет это делать, но просить кого-либо о помощи не хочется, а Жан приедет не скоро. — Во всяком случае, заменять доски явно не сложнее прокладывания железнодорожных путей, — бубнит себе поднос Аккерман, собирая волосы в небрежный хвост. Вооружившись необходимым инвентарем, она забирается на кровлю и, уперевшись ногами о ливневку, начинает латать мелкие бреши. Хорошо, что Микаса часто наблюдала за Жаном — и не только из странных подсознательных порывов: запоминала, как он делает ту или иную работу инструментом. Конечно, полной уверенности в правильности действий нет, но на первый взгляд дело неплохо ей поддается. Сбрасывая старые куски дерева и черепицу на землю, Аккерман настолько увлеклась процессом, что уже через пару часов добралась до еще целой части крыши, которая, по ее подсчетам, вскоре тоже могла прохудиться. К полудню летний зной уже совсем не жалеет — Микаса снимает рубашку, оставляя светлый короткий топ, задирает повыше юбку, и открытые участки кожи довольно быстро покрываются румянцем. Так и до ожогов недалеко. Впрочем, Микасу это не беспокоит. Сколько можно латать локальные участки и ждать Жана, подставляя ведра под капли, если можно взять и разом обновить всю крышу самостоятельно? Капли пота стекают по коже, и Аккерман с раздражением смахивает их. Как бы сильно ни хотелось окатить себя холодной водой или передохнуть, она ни на миг не останавливается. Вместо этого Микаса приколачивает бруски все яростнее, желая побыстрее закончить начатое и отправиться на реку — смыть с себя пыль и усталость, позволить изнеможенному телу наконец расслабиться и остыть после палящих солнечных лучей. А позже наведаться к лекарю за мазью — ее бледная, как снег, кожа никогда не жаловала столь долгие солнечные ванны. Мысли о том, как будет ныть и жечься алое от загара тело, заставляют Микасу орудовать молотком все быстрее и не обращать никакого внимания на все остальное, даже на раздражающие капли пота. — Аккерман, ты с такой яростью даже титанов не лупила. Услышав голос, Микаса вмиг останавливается и даже роняет молоток от неожиданности. В полете тот несколько раз прокрутился вокруг своей оси и прилетел бы в аккурат в говорящего, но рефлексы помогли тому увернуться — молот крепко впился в землю, а гость, смерив его взглядом, вновь поднимает взор на Аккерман и абсолютно спокойно интересуется: — Почему ты постоянно пытаешься меня убить? Микаса ловко спрыгивает с крыши, словно высота не превышает и бедра, и приземляется рядом с молотком. С запозданием Аккерман вспоминает о юбке, которая, без сомнений, открыла прекрасный обзор на ее чресла в полете — и это заставляет стыдливо отвернуться. Спрятав за выбившимися из небрежного хвоста прядями румянец, она подбирает с земли инструмент. Вопреки проведенным бок о бок трем дням в одной квартире с капитаном, Микаса чувствует себя неловко. И судя по тому, что Леви молчит, не только она. Тогда, несмотря на поцелуй и объятия в капитанской кровати, они не позволили себе большего: просто находились рядом, пили кофе-чай, время от времени перекидывались редкими фразами и долго-долго исподтишка друг на друга глядели. Как дети малые. Но Аккерман не могла оставаться дольше: домашний быт требовал ухода — не хотелось обременять соседей на больший срок — да и душа тянулась назад, в скромную хижину с жухлой крышей и шумными курами. Звать за собой Леви она не смела: у капитана свой обжитый угол и бизнес — бросать все ради неизвестности на территории, где все тебя считают врагом, просто неразумно. Микаса это прекрасно понимала. Но и перебраться на Марли окончательно не могла. И дело вовсе не в курах и хозяйстве. Дело в родительском доме и в том, кто погребен под деревом. Как бы ей ни было комфортно рядом с капитаном, как бы сильно ни тянулась к нему душа, ее дом там, где семья. Так всегда было. Так всегда будет. Это не пришлось объяснять Леви: он все понимал без слов и поэтому не препятствовал ей — обещал лишь однажды навестить ее, если она не будет против. Так и решили: без слез, горечи и затяжной печали. Весной Леви будет приезжать к ней, а осенью Микаса — в Марли. И они будут обмениваться письмами. Да вот только прошло больше года, а дальше писем так и не заходило: то проблемы с границами, то с хозяйством, то что-то еще. В письмах они обсуждали многое: вспоминали былые времена, интересовались друг другом и дежурно обменивались вестями о погоде и народе в своих краях. Никогда — о чувствах. И только в последнем письме, перебрав с вином, Микаса написала: Леви. Я скучаю. Ни слова больше. Их и не было нужно: бывший капитан тотчас поручил свой угол и бизнес Габи и Фалько, собрал небольшую сумку и отправился на ближайший корабль до Парадиза. Он давно хотел это сделать, но вновь боялся, вновь его грызли старые сомнения: зачем он такой ей нужен, он лишний, она давно уже к нему остыла. И причина самая дурацкая: сухие письма без толики чувств. Он и сам такие строчил — не хотел, чтобы девчонка чувствовала себя чем-то обязанной, но кто бы мог подумать, что и она делала то же самое? Вот уж действительно, очередной показатель их схожести — неумение сказать прямо, открыть израненное сердце и нырнуть в омут чувств с головой. Но теперь они оба здесь: смотрят куда угодно, лишь бы не друг на друга, молчат и делают вид, будто пересеклись совершенно случайно, как прохожие. Правда, вряд ли случайные прохожие прыгают с крыши или приезжают на инвалидной коляске в гребанную глушь. Иными словами, ситуация складывалась комичная. И оба некогда сильнейших воина выглядят как робкие прыщавые подростки. Будь ноги у Леви рабочими, он бы наверняка первым ретировался обратно на Марли вплавь через море. Да, именно это в подсознании он и хочет сделать, но вида не подает — само вселенское спокойствие. Такое, будто бывший капитан наведался в собственный дом, где в него каждый божий день летит молоток, а следом красивая Аккерман. «С голыми, мать ее, ляжками». — Не знала, что вы приедете. Можно было бы и предупредить, — первой нарушает тишину Микаса, выдернув молот из земли и поправив юбку. На всякий случай. — Сама ж сказала, что скучаешь, — без обиняков заявляет Леви, поправляя манжеты рубашки. — Вот я и прибыл. Аккерман поперхнулась — все-таки ей не приснилось, что она отправила то письмо! Но что теперь поделать? Не прогонять же ворчливого колясочника назад… да и не хочется, честно говоря. Уж больно жестоко так поступать с вредными чистоплюями. И в этот момент Микаса с ужасом вспоминает, что дома не убрано. Нет, там не было хаоса и толстого слоя пыли, но по капитанским меркам ее порядок можно охарактеризовать как… — Эй, Аккерман, — прерывает ее мыслительный процесс Леви. — Так и будем стоять под солнцепеком без дела? Микаса, словно переключившись, смеряет мужчину медленным взглядом с головы до пят, поднимает левую бровь и безапелляционно заявляет: — Вы сидите. Леви смотрит пару секунд не моргая, затем испускает легкий смешок и здоровой ногой отвешивает Аккерман мягкий поджопник как бы напоминая: коляска ему не помеха. Микаса, в глубине души раздосадованная заторможенной реакцией, обходит инвалидное кресло, хватается за ручки и, наклонившись к уху Леви, шепчет: — Искупаться не желаете? Озорство иль обида — кто ж ее поймет? Бывшему капитану ничего не остается, кроме брани и обещаний надрать наглой девчонке задницу, пока та со всех ног катит его в неизвестном направлении, не удручая себя поиском менее ухабистой дороги. — Аккер-р-рман! Титан тебя за ляжку! — рычит Леви, завидев впереди реку Сина. — Я тебя своими руками ко дну пущу, отродье! Микаса смеется. Звонко, заливисто. Слышал ли он когда-нибудь от нее такой смех? Вряд ли. Какими бы последними словами он ни бранил ее в данный момент, Леви и сам смеется, совершенно этого за собой не замечая. — Вам плохо? — всерьез забеспокоилась Аккерман и так резко затормозила, что бывший капитан чуть не вылетел из кресла. — Нет, — говорит он, отсмеявшись — хватает Микасу за запястье и тянет к себе, сокращая расстояние между лицами до каких-то несчастных миллиметров. — Сейчас мне хорошо. От неожиданной близости Аккерман пробирает мелкая дрожь: она чувствует обжигающее дыхание бывшего капитана на своих губах. Прикрыв глаза, она чуть подается вперед… и летит прямо в воду. «Чертов коротышка!». — Теперь мы квиты, — заявляет Леви с берега, довольно ухмыляясь. Микаса, подобно болотной нечисти, выходит из воды и с испепеляющим взглядом движется прямо к бывшему капитану. Мокрая одежда плотно прилипла к упругому телу, подчеркивая все достоинства фигуры, и Леви невольно засматривается. Именно это и подводит капитана — через считанные мгновения он сам оказывается в воде. Беспомощно бултыхаясь, он вновь ругается выученными еще в Подземном городе ругательствами и не замечает, как Микаса подплывает прямо к нему. Одной рукой она подхватывает бывшего капитана под колени, вторую кладет ему на лопатки. Под водой любое тело кажется невесомым, поэтому она без труда поднимает его, стараясь сдержать очередной порыв смеха. Аккерман с запозданием предположила, что человек, выросший под землей, может просто-напросто не уметь плавать. В памяти тут же пролетели все вылазки Разведкорпуса к воде: Леви никогда не купался с остальными — максимум заходил в воду по пояс. Теперь Микасе немного стыдно: как она могла бросить не умеющего плавать инвалида в воду, где глубина чуть больше его роста? Леви тем временем продолжает ругаться, пытаясь высвободиться из хватки Аккерман, но делает это не слишком старательно: то ли утонуть боится, то ли тепло чужого тела заставляет прижаться чуть ближе и почувствовать рельефы. Поганые мысли сами лезут в голову: он бы это тело избавил от ненужных тряпок. Мотнув головой, бывший капитан с усилием прогоняет в фантазии совершенно несексуальные образы нашинкованного титана — это помогает отвлечься и удержать потаенные желания в узде. Правда, член уже предательски поднялся колом вопреки даже прохладной речной воде. К счастью, Аккерман не замечает этого, и Леви мысленно молит само существование, чтобы она отпустила его в воде, а не на суше. Молитвы услышаны — Микаса опускает его на дно, и капитан, робко пошарив ногами по илу, убеждается, что в этом месте уровень воды ему по грудь. Выдохнув сквозь зубы, Леви сверлит Аккерман взглядом. Таким, от которого не только новобранцы, но и бывалые разведчики были готовы обосраться со страху. Вот только капитан забыл, что единственным человеком, отвечающим не менее страшным взглядом, была именно Аккерман. Старая забава: прожигать друг друга глазами, пока кто-то из них не сдастся. И они всегда держались в этой игре на равных, пока у обоих по щекам не начинали бежать ручьем слезы. Однако сейчас Микаса не стала отвечать ему тем же — демонстративно закатила глаза и, пожав плечами, поплыла обратно на глубину. — Отродье, — беззлобно говорит Леви. — Злыдень, — парирует Аккерман и ныряет под воду не дожидаясь ответа. Капитан внимательно следит за мелкими пузырьками — ждет, когда наглая девчонка подплывет к нему и выдаст очередную глупую шалость. «Хватит обманываться, старый дурак. Тебе всегда нравилась эта детская дурашливость», — подначивает подсознание, и Леви с ним безмолвно соглашается. Ему нравится. И дурашливость, и серьезность, и решимость, и строптивость, и сосредоточенность, и сонная рассеянность — ему нравится абсолютно все, но только в одном человеке. В том, который хватает его за бедро и тянет под воду. «Стерва!». Леви успевает вобрать воздух и, зажав нос, открывает глаза под водой. Мутно. Грязно. Ни черта не видно. И лишь солнечные лучи, пробивающиеся с поверхности, позволяют понять, насколько глубоко он опустился ко дну. Микаса возникает внезапно: лицом к лицу с Леви. Приложив указательный палец к губам, крепко хватает бывшего капитана за запястье и тянет за собой в мутную глубь. Он отталкивается от дна и грузом влечется за ней, пытаясь грести здоровой ногой. В какой-то миг Леви снова вдыхает воздух и снова оказывается под водой вместе с Микасой. В этом месте вода чище, и теперь он отчетливо видит Аккерман. И вновь непростительно близко: чувствует ее тело, держит за талию, смотрит прямо в глаза. Под водой время тянется. Практически останавливается, и все вокруг словно перестает существовать. Будто бы умирает. И только они с Микасой живы и способны чувствовать. Леви подается чуть вперед и обхватывает спину Аккерман второй рукой — теперь он ощущает каждый миллиметр точеной фигуры, и это заставляет его собственное тело мелко содрогнуться, будто по нему пустили легкий разряд. Аккерман смотрит прямо на плотно сомкнутые губы и не решается осуществить единственное желание — коснуться их своими, поэтому просто крепко обнимает бывшего капитана и вновь влечет его за собой на поверхность с намерением вернуть того на мель и больше не изгаляться. Однако Леви, почувствовав под ногами почву, валит Микасу на траву и склоняется над ней, наконец внутренне ликуя от превосходства: все-таки в воде он крайне уязвим. Бессовестно исследует ее влажное тело взглядом, и тот цепляется за топ. «Чертова прозрачная тряпка!». Бывший капитан спешно садится, расстегивает пуговицы своей рубашки и, сняв ее, протягивает Аккерман: — Надень. — Зачем? — с искренним недоумением спрашивает Микаса. — Затем, чтобы не светить сиськами направо-налево. Ее взгляд опускается на белоснежный топ, ставший прозрачным от влаги, и щеки моментально краснеют от стыда. Аккерман несколько резко выхватывает рубашку и накидывает ее сверху. Не панацея, конечно, но лучше, чем ничего. — Спасибо. — Достаточно на сегодня шалостей. Тащи сюда кресло и пойдем в дом, пока твои куры не позасрали мои вещи.

***

К вечеру на улице становится душно, а на горизонте проглядываются тучи. Скорее всего, будет гроза, а вместе с ней и ливень. Поужинав в обществе Леви, Микаса вновь берет инструмент и намеревается закончить начатое. — Собираешься продолбить крышу получше? Не накупалась сегодня? — спрашивает капитан, сложив руки на груди. На нем уже сухая белая боксерка и легкие черные шорты. — Если я сегодня не закончу, мы утонем, — пожимает плечами Аккерман в поисках удобной обуви. — Ошибаешься. Мы утонем, если ты продолжишь. Ну вот кто так крышу латает? — Я латаю, — немного обиженно отвечает Микаса. — Вопросы? Бывший капитан доезжает на коляске до своей сумки, вынимает оттуда протез и молча принимается за установку. — Только не говорите, что собираетесь сами лезть на крышу, — хмуро произносит Микаса. — Вашей ноге нужен покой. — Не только покой, Аккерман. Ей еще сухость нужна. Лучше займись уборкой. — Леви окинул взглядом довольно чистое убранство. — Живешь тут как в сарае. Я сам крышу залатаю. Спорить нет смысла. Микаса помогает капитану забраться на крышу и оставляет его в гордом одиночестве. Прежде чем приступить к уборке несуществующего «срачельника», Аккерман наведывается к местному лекарю и забирает мазь — ее кожа уже час саднит от солнечных ожогов. Вернувшись домой, она берется за уборку — все остальные процедуры ближе ко сну. Темнеет — низкие тучи нависли над Леви, и где-то вдалеке уже слышится гром. Мелкий дождь стучит по практически залатанной крыше — бывший капитан торопится закончить раньше, чем ливень его настигнет. И ему это удается: с последним ударом молотка плотная стена из крупных дождевых капель застилает улицу, беспощадно бьет по телу, крыше и траве. Леви аккуратно спускается по приставленной лестнице и спешит в дом, надеясь, что внутри сухо и чисто. Ведь он сам впервые чинил кровлю и только в теории знал, как это делать правильно. «И ведь захотелось выпендриться перед девчонкой… А если только хуже сделал?» — с этими мыслями капитан бросает последний взгляд на свеженькую черепицу и заходит в дом. Он стряхивает с волос влагу и рывком снимает промокшую майку, оставаясь в одних шортах. Скромная кухонька встречает запахом моющих средств и чего-то сладкого. Леви убирает на место молоток и, закинув майку на плечо, следует в комнату — там его вещи. А еще Микаса (чтоб ее!) в одном топе и коротких шортах мажет какую-то вонючую хрень на покрасневшую кожу. «Сгорела, дурная», — делает вывод Леви и, специально прокашлявшись, входит. Аккерман спешно набрасывает на плечи плед и говорит: — Стучаться надо. — Я специально покряхтел, чтобы ты прик… не испугалась. Взгляд Микасы застывает на крепком мужском теле. Свет лампы из голубого титанического камня отражается в редких каплях, стекающих по коже капитана, и Аккерман запоздало отводит взгляд в сторону. Вот только Леви не дурак — сразу понял, что сейчас произошло. И что было до этого — тоже. Интересно, как долго они еще будут играть в кошки-мышки? — Давай помогу спину намазать. — Бывший капитан присаживается на подлокотник дивана рядом с Микасой и протягивает руку за мазью. — Не нужно, спасибо, — спешно отвечает та, все еще не решаясь смотреть в сторону Леви. — Спина не сильно сгорела. Капитан усмехается и треплет чужую макушку. — Аккерман, я слепой только на один глаз. Если не обработать твою копченую спину, есть все риски вскоре покрыться волдырями. Потом шрамы будут, смекаешь? Да, «забота» Ханджи не прошла для него даром. Леви тоже, будучи буквально подземным дитя, первое время горел на солнце, как вампир из страшилок. Знал не понаслышке, как паршиво заживлять ожоги. Иной раз даже рваные раны зализывать приятнее, чем тело, которое будто бы наждачкой по всему периметру натерли и бросили в котел с кипящим маслом. Только недавно он начал надевать в знойные дни открытую одежду — Марлийское солнце «закалило» его тело в своих ваннах. Раньше он был готов облиться семью потами, но не снял бы тонкую хлопковую кофтенку с длинными рукавами. Никто, даже Эрвин, его ни разу на людях в футболке не видел. И сейчас Леви не может припомнить ни единого раза, когда Микаса щеголяла в хоть сколько-нибудь открытой одежде. Да куда уж там… если шарф круглый год удавливал ее шею. «Кстати, а где шарф?..». — Шрамом больше, шрамом меньше… — Микаса пожимает плечами и тут же морщится: плед неприятно елозит по необработанной коже. «Упрямая. Всегда такой была. Такой и помрет. И наверняка по своим правилам». — Слушай, если ты думаешь, что я тебе ради полапать помощь предлагаю, то так прямо и скажи. — Леви убирает руку с ее головы, но уходить не спешит. Микаса мешкает. Ей, конечно, не составит труда дотянуться до любого участка спины, но наносить мазь даже с отлично развитой пластичностью довольно проблематично. Шрамы ее действительно не беспокоят — на теле уже давно живого места не осталось, однако волдыри лечить неприятно и лучше все же избежать такой перспективы. Отчего-то в памяти промелькнули картинки из детства: смуглый Эрен с недоумением смотрит на мучающуюся от загара Микасу, а мама Карла бережно мажет ее сметаной, объясняя сыну, почему тот может хоть целый день бегать голышом под солнцем, а белесая Микаса нет. Шумно вздохнув, она аккуратно убирает плед и, все еще не глядя на капитана, протягивает тому мазь. — Топ следует снять, — спокойно говорит Леви, принимая баночку. — И найти что-то свободное. Майку, например. — Я не буду перед вами раздеваться, — стальным голосом произносит Аккерман. — Так стесняешься, будто я тебя рассматривать собираюсь, — усмехается капитан и с опозданием ловит себя на мысли, что именно этим сейчас и занимается. Спина Микасы покрыта шрамами на любой вкус и цвет: и рубящие, и рваные, и небрежные швы, наложенные в полевых условиях, и следы от УПМ. Беглым взглядом Леви насчитал всего восемнадцать. Интересно, а сколько подобных у него?.. Указательным пальцем он сгребает из банки мазь и прикладывает к горячей, как сковорода, коже Аккерман. Она едва заметно вздрагивает, после чего замирает будто бы в ожидании удара кнутом, не иначе. Капитан хмурится: наверняка такая странная реакция связана с работорговцами, похитившими Микасу еще совсем малявкой. В досье не было никаких подробностей, но Леви готов поспорить, что только пинками да разговорами вокруг ребенка не обошлось. Явно было что-то серьезнее. От навязчивых догадок воротит, и капитан решает не пускаться в размышления. Вместо этого он бережно, практически невесомо растирает мазь по спине Аккерман — ее тело постепенно расслабляется. Весь процесс протекает в молчании, пока Леви не замечает, что надетый на девчонке топ несколько больше, чем тот, что был днем, а, следовательно, под ним также имеются пострадавшие участки кожи. — Микаса, — его голос звучит серьезно, — ты доверяешь мне? — Да, — без промедления отвечает Аккерман. Слишком многое они вместе прошли. Слишком часто спасали друг другу жизни. Нет никаких сомнений, что между ними давно образовалось доверие, но все же этот вопрос капитан задал не просто так. — Тогда шуруй за майкой и дай мне обработать то, что у тебя под топом. Могу закрыть глаза и делать все на ощупь, если тебе так будет спокойнее. Помедлив, Микаса все же произносит глухое «угу» и идет искать в комоде подходящую майку. Леви без просьбы отворачивается, когда Аккерман садится обратно к нему спиной и снимает с себя топ. Грудь она прикрывает подготовленной майкой. Капитан не глядя касается ее спины и вслепую наносит мазь. — Можете смотреть, — тихо говорит Микаса. — Что? — переспрашивает Леви, не уверенный, что расслышал верно. — Я говорю, можете смотреть, — повторяет Аккерман чуть громче и добавляет: — Я вам доверяю. — Спасибо. Леви действительно не смотрел на нее, пока Микаса сама не попросила, и теперь уверенными, но нежными движениями распределяет густой состав по необработанным участкам кожи. «Двадцать», — мысленно заключает он, насчитав еще два шрама, что ранее были скрыты от его взора под топом. — Капитан. — Наконец, Микаса посмотрела на него каким-то нечитаемым взглядом. — Леви, — поправляет ее тот. — Леви, — вторит Аккерман. — Можно вопрос? — Валяй. — Леви тоже смотрит ей прямо в глаза — рука в невесомом касании застыла на покрасневшей спине. — Вы здесь… Вы со мной надолго? — А как ты хочешь? — чуть склонив голову на бок, спрашивает капитан. Он интересуется не из праздного любопытства — ему действительно крайне важно знать мнение Микасы на этот счет. Сам Леви уже давно понял, что согласен как минимум на вечность. «Фу, как слащаво», — тут же мысленно бранит он себя. И когда только успел стать таким сентиментальным?.. Микаса отворачивается и снова смотрит куда-то в пол — Леви подавляет глубокий вздох. «Все-таки зря я сюда приперся», — делает вывод он и неспешно продолжает наносить мазь. Аккерман слегка напрягается и, опустив голову еще ниже, робко отвечает: — Я бы хотела… навсегда. Леви вздрагивает не веря своим ушам, но Микаса чуть громче и увереннее повторяет: — Я бы хотела быть рядом с вами всегда, Леви. Бывший капитан так и застыл на месте: рукой, взглядом, сердцем. Хотелось отмотать время назад и прослушать их диалог еще раз, снова и снова — убедиться, что он был в реальности, а не приснился в редкий час сна. Но, к сожалению, Леви не властен над временем и поэтому решает поступить как велит сердце. Если после этого его выпнут на улицу под проливной дождь и скажут больше никогда не возвращаться, он это примет. Все или ничего. Кажется, он готов к любому исходу. Микасу нежно обхватывают крепкие руки, и она чувствует обнаженной спиной жар чужого тела. Ее ли это сердце бьется как сумасшедшее или это сердце капитана?.. Леви утыкается носом ей в шею, и Аккерман моментально покрывается мелкими мурашками. Он не говорит ни слова, лишь крепко, но бережно прижимает ее к себе, словно любая мелочь способна растворить без остатка момент столь желанной близости. Микаса, будто позабыв, как дышать, не шевелится. В его объятиях не больно — надежно. Уютно. Как дома. И она поддается порыву уткнуться лицом в его влажные пряди и глубоко вдохнуть его запах, впитать в себя, наполнить им легкие сполна и затаить дыхание. Летний дождь и легкие отголоски дегтярного мыла — так пахнет тот, кому принадлежит ее сердце. «Стоп… Гарь?» — слышит еще один запах Микаса, и подскакивает, как ошпаренная, совершенно забыв удержать майку на оголенной груди. Бежит к печи и спешно вынимает оттуда противень — шарлотка дымится, как сигнальный огонь, и Аккерман активно размахивает рукой, разгоняя дым. — Черт! — ругается, замечая, что выбежала на кухню практически голышом. Судорожно ищет хоть что-то, чем можно прикрыться, и этим чем-то оказывается… прозрачная тканевая салфетка. — Стильно. — Неизвестно, когда Леви успел оказаться здесь и как много успел увидеть, но сейчас на его лице застыло выражение как у озорного подростка, без тени совести разглядывающего открывшуюся перед ним картину. — Отвернитесь! Не смотрите так! — с этими словами Микаса сама поворачивается к нему спиной, не зная, куда деться. Вот уж комедия: два полуголых сильнейших воина человечества стесняются друг друга, как малые дети. Микаса слышит приближающиеся шаги и уже вспоминает все тренировки по рукопашному бою, как вдруг на нее натягивается ее же майка. — Успокойся, Аккерман. У тебя потрясающая фигура, врать не стану, но я не похотливое животное. И пальцем без твоего позволения тебя не трону, обещаю. Леви делает шаг назад, и Микаса спешно надевает майку. Наконец, спрятав за тканью грудь, она оборачивается и едва держится от глупого порыва дать бывшему капитану затрещину. Вместо этого она спрашивает, чеканя каждое слово: — Тогда. Почему. Вы. Только. Что. На. Меня. Пялились? — Потому что ты мне интересна как женщина, Аккерман. Неужели еще не дошло? Конечно, дошло. Просто Микаса понятия не имеет, как на такое реагировать и как себя вести, чтобы не упасть лицом в грязь. Но она даже не подозревает, что Леви чувствует абсолютно то же самое. Да, его не видели с женщинами. Да, про него блуждали слухи о любви к мужчинам. Да, ему даже приписали венчание с шваброй. На деле же Леви лишь однажды имел невинную связь, которая не зашла дальше поцелуев — Изабель сгинула в пасти титана. С тех пор капитан не чувствовал потребности в любовных связях — ему вполне хватало пару раз в месяц потрахаться с Ханджи без чувств и обещаний. Взаимно. Чисто сбросить напряжение и разойтись по разные стороны до следующего раза. Такой расклад устраивал обоих, а после… А после Леви справлялся вручную. Ему не нужен был секс как таковой… Пока рядом не начала вертеться красивая Микаса. Отчего-то рядом с ней в Леви словно бес пробуждался, и он мог неделями видеть самые похабные сны с ее участием в главной роли, а потом наведываться к Ханджи за разрядкой или просто дрочить. Впервые это повергло в ужас — тогда хмурой девчонке даже шестнадцати не было. Но с годами вошло, как бы это ни звучало, в привычку — крутить образ Аккерман и изливаться в ладонь. Поцелуй окончательно закрепил в его подсознании не только романтический интерес, но и сексуальный. В конце концов Леви просто бросил все попытки отогнать ее образ. И вот теперь она стоит полуголая прямо перед ним, очевидно, испытывающая к нему влечение, а он и знать не знает, как подобраться к ней и подарить ей всю ту ласку, на которую он вообще может быть способен. И ни капли похабности: эту девушку хочется носить на руках и задаривать подарками. А секс… Да какая, к черту, разница? Просто хочется быть рядом. Беречь, заботиться и обнимать по ночам, вдыхая запах ее тела. Подарить ей то, что она заслуживает — любовь. Микаса мешкает. Ей хочется придушить наглого коротышку — и в то же время обнять, чтобы вновь почувствовать тепло его тела. Жгучее, но не обжигающее. Грубое на ощупь, но бесконечно нежное к ней. Она прекрасно осознает природу своих чувств, однако как подступиться к вечно хмурому Леви, к тому же бывшему капитану, — загадка. И непонятно, сколько бы еще прошло времени в неловком молчании, не прогреми где-то совсем рядом с хижиной гром. Это заставляет Микасу вздрогнуть и отшатнуться — фарфоровый заварник от столкновения с полом спасает вовремя подоспевший Леви. Он ставит чайник обратно на стол и оборачивается к Аккерман — теперь их разделяет не больше полуметра. — Грозы боишься? В этом вопросе не было ни издевки, ни провокации, и Микаса утвердительно кивает. Леви протягивает ей руку, и Аккерман кладет свою ладонь в его — пусть все плывет по течению. Разве раньше они долго размышляли прежде, чем что-то сказать или сделать? Бывший капитан ведет ее за собой обратно в комнату и усаживает на диван, подбирает упавший на пол плед и, присев рядом, укрывает их обоих. Безмолвно, жестом приглашает Микасу к себе под бок — она мягко устраивается в его объятия. Сейчас сердце не выписывает кульбиты. Сейчас ей как никогда спокойно. Шершавая от старых мозолей ладонь капитана мягко поглаживает ее по скуле. Убаюкивающе, с обещанием, что ничего и никогда не будет ей угрожать. Микаса устраивается поудобнее, плотнее прижавшись к телу Леви и положив голову ему на плечо. Еще немного, и она провалится в дрему, но мягкий, низкий голос капитана моментально пробуждает: — Аккерман? — М? — ленно мычит в ответ та. — Я тоже хочу остаться с тобой навсегда. Слова, что годами не могли выйти на волю, вот так вот просто, как бы между делом были сказаны здесь и сейчас, и Леви чувствует, что именно этот момент как нельзя лучше располагает к признанию. — И, только не смейся… — Она поднимает на него взгляд — и это придает ему сил сказать то, что так давно просится наружу: — Выходи за меня. Микаса смеется. Звонко, словно птичка. Обнимает бывшего капитана так крепко, что даже немного больно, но разве эта боль имеет значение? Леви чувствует, как влажнеет его шея — Аккерман дала волю слезам. — Я согласна, капитан. — Леви, — поправляет он. — Леви, — вторит она. — Я согласна, Леви. И когда они стали такими сентиментальными?..