Белый яд

Шумный рынок Шиганшины встречает Микасу сладким ароматом выпечки и задорным детским смехом у лавки с импровизированным кукольным шоу. Следов разрухи практически не осталось. Наоборот, Шиганшина теперь — исторический центр, куда съезжаются туристы со всего мира. Поглазеть на восстановленный дом Йегеров — дорогое удовольствие. Аккерман видела его издалека: действительно не придраться. Даже цветы в клумбах те же, что высаживала Карла. Микаса хорошо их помнит — помогала. Даже как-то странно: вид и аромат голубой гортензии отпечатался в памяти четче лиц и голосов тех, кого она считала семьей. «Интересно, а таков ли дом внутри?» — часто задавала себе вопрос Микаса, вспоминая глиняные горшочки на полке, самодельную деревянную шкатулку у кровати, нацарапанные Эреном рисунки гор и моря за тумбочкой. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Скучает ли Аккерман по тому беззаботному времени? Нет. Жизнь все эти годы переворачивалась настолько круто, что то прошлое — с ее родителями, родителями Эрена — уже кажется иллюзорным. Фантазией девочки, пережившей войну. Но отчего-то смерть тех людей из прошлого ощущается как самая настоящая. Словно это произошло вчера, а не несколько лет тому назад. Микаса помнит лица. Гримасы, искаженные в ужасе, умиротворенные вечным покоем, изуродованные. Помнит лучше, чем их же улыбки, полные жизни глаза. Каждая деталь безжизненных, холодных ликов отпечаталась в памяти и застыла, проносясь сквозь годы и события. Аккерман всегда ощущала, как смерть размеренно следует за ней, обжигая шею ледяным дыханием. Инстинктивно хотелось укутаться шарфом, уловить эфемерный запах Эрена, как бы успокаивая себя тем, что он рядом. Что с ним все в порядке. Почувствовать в старой пряже чужое тепло и наполниться силами бороться дальше. Подняться с колен, не истязая сердце скорбью. И идти. За ним. В самое пекло. Не бояться сгореть. Не бояться погибнуть и раствориться прахом в пропитанном свинцом воздухе. Так правильно. Так велело сердце. Но теперь… Эрена нет. Однако что-то продолжало удерживать ее в этом мире. Точнее, кто-то. И этот кто-то сейчас ждет ее дома. Леви… На его долю тоже выпало немало. Еще тогда, из разговоров в кабинете капитана, Микаса узнала о его друзьях из Подземного города, о том, как он попал в Разведкорпус, о том, какими колючими и ядовитыми были его отношения с Эрвином Смитом, пока они не стали друг другу лучшими друзьями… Леви никогда не делился деталями или переживаниями, но Микаса видела в холоде его глаз сокрытую от всего мира боль. Она и сама так делала — прятала собственную уязвимость за маской безразличия. Но теперь глаза бывшего капитана больше не напоминают мутные грязные лужи — в них бликует лунный свет, отражающийся в чистой водной глади. Он начал чаще улыбаться, хотя по-прежнему оставался ворчливой колючкой, которую иной раз хотелось окунуть вниз головой в колодец. Аккерман нравится в нем эта черта, всегда нравилась. Рядом с ним она чувствует себя живой. И совершенно не сомневается в том, что и он тоже. Два израненных войной сердца. Сильнейшие. И наконец счастливые. Микаса быстро набирает корзину продуктов, прихватывает немного одежды и прочих необходимых в быту безделушек. Останавливается у места, называемого бутиком, и из любопытства заглядывает внутрь. Увиденное заставляет зардеться — ноги привели ее в шикарный магазин нижнего белья. Она слышала о подобных еще во времена, когда АМС посвящал их в мирские инновации, но не думала, что однажды застанет такой в родном городе. Ее встречает и приветствует улыбчивая девушка — Микаса так и застыла, не зная, куда спрятаться от стыда. Однажды, в день свадьбы, у них с Леви почти случилась близость. Но тогда как-то не задалось, и с тех пор Аккерман так и не смогла раскрепоститься в сексуальном плане. Даже несмотря на то, что Леви оказался весьма обходительным. Призраки прошлого — вот истинная причина. Именно они заставляли Микасу прятать и лицо, и тело. И неважно, что она вполне могла дать отпор кому угодно. Девицы на улицах носили юбки по колено и глубокие декольте — мода остального мира, — красили лица, делали необычные прически. Аккерман же обходилась либо брюками с рубашкой, либо юбкой в пол и закрытой блузой. Только дома она могла позволить себе оголиться до спортивного топа и хлопковых шорт. И то, только когда точно знала, что рядом никого, кроме шумных курей. Оказаться в подобном магазине, да еще и попасть под напор очень учтивой продавщицы — сродни пытке. Микаса мнется, но все же решает довериться. Сколько можно уже бояться собственного тела? Ведь теперь к нему никто без ее согласия не прикоснется. Никогда. И она хочет сблизиться с Леви.

***

Леви закончил вычищать курятник и только присел, чтобы немного перевести дух. Но не успел облегченно выдохнуть, как его окликнул почтальон. — Аккерман, вам письма! Добродушный старичок, разносящий почту, знал Микасу и тепло с ней общался. Нередко даже заглядывал в дом попить чаю и отдохнуть посередь рабочего дня, но к Леви относился с опаской. В причины бывший капитан вдаваться не желал — списывал на привычное «рожей не вышел». — Брось у калитки, спасибо. Дедок, по всей видимости, обрадовавшись столь простому действию, с облегчением кладет на траву солидную по размерам корреспонденцию, прыгает на велосипед и едет дальше, оставляя Леви в гордом одиночестве. Тот подбирать макулатуру не торопится — вспоминает об этом только во время уборки газона. Письмо от Жана, Армина, какая-то официальщина от Хистории… и гигантский сверток с его марлийского адреса. — Че?.. «Нет, Фалько, конечно, любит излишне красочно и подробно описывать в своих письмах бытовуху, но не настолько же!» — думает Леви, разворачивая сверток весом в пару килограммов. Однако тут же бросает его к остальным письмам: одна из наиболее наглых бройлерных курочек цепляет клювом сушащуюся на веревках простыню и тянет за собой. Леви спешит предотвратить падение белоснежной ткани на землю. Не успевает. Материт курицу и скрупулезно несет практически не испачканную простынь стираться. Письма так и остаются на скамье у входа во дворик. Микаса возвращается к вечеру. Увидев брошенные письма, она осматривается в поисках Леви, но нигде его не застает. Легкая паника тут же охватывает сердце Аккерман, и она, скинув сумки с покупками, бежит в дом. Ведь если такой маниакальный педант, как Леви, оставил небрежную кучу писем, значит, дело дрянь. В доме вкусно пахнет мясом и пряностями, все лежит на своих местах — другими словами, ни следов борьбы, ни чего-то странного. Микаса вновь выходит во двор и обходит дом. Грудь резко накрывает волной облегчения: Леви сидит к ней спиной около бадьи. — Я что, плохо постирала, что ли? — Аккерман подходит ближе и заглядывает за плечо супруга. — Нет, это твои сумасшедшие куры сорвали простыню с веревки на траву. — Леви смахивает челку тыльной стороной ладони и, не отвлекаясь от процесса, говорит: — Я ужин приготовил. Иди поешь. Я закончу и подготовлю баню. — Я подожду. — Микаса садится рядом и ловит укоризненный, но беззлобный взгляд. — Не жди. Ты весь день моталась по городу, тебе нужно поесть и помыться. Отказы не принимаются. — Он делает небольшую паузу, замачивая ткань в бадье, и затем более мягким тоном добавляет: — Там письма пришли. Я оставил их на скамье. Дождь собирается, лучше отнеси их в дом. Аккерман сняла с веревок остальное белье, собрала рассыпавшиеся из сумок фрукты и письма и занесла все в дом. Продукты разложила по местам, а вот свою покупку решила пока припрятать — она еще не готова держать такое на виду. Симпатичный короб, украшенный бантом, отправляется в выдвижной ящик под кроватью, Микаса возвращается на кухню. От аромата свежеприготовленного мяса пустой желудок издает протяжный звук, но любопытство сильнее голода, и Аккерман берется разбирать почту. Ее внимание привлек огромный нераспечатанный куль на имя Леви. Микаса знает, что супруг не стал бы ничего от нее скрывать, но чужие вещи без разрешения не трогает… не трогала. Куль порвался, и из него вылетело просто несметное количество писем. Аккерман бросилась собирать их, но застыла, заметив имена отправителя и того, кому адресованы конверты. От Леви Аккермана для Микасы Аккерман. По почтовым маркам Микаса определила, что письма написаны в разное время: например, кленовый лист клеили в 856-м, а солнце — в 858-м. Беглым взглядом она насчитала около сорока конвертов с шестью разными марками. Это означает только одно: письма писались в течение всех шести лет после Дрожи земли. Аккерман так и осела на пол, окруженная десятками надежно запечатанных конвертов. В голове не промелькнуло ни единой мысли, чтобы вскрыть хотя бы какой-нибудь и ознакомиться с содержимым, поэтому она просто разглядывает один и тот же текст: адресат-получатель. Ровный, аккуратный почерк, каким Микаса его помнила, претерпел изменения после травмы рабочей руки, но все же узнавался — слишком чистый. И пусть на смену чернилам и перу пришли авторучки, Аккерман уверена: Леви не допустит ни кляксы, ни кривоватой буквы. Есть пальцы, нет их — какая разница? Интересно, а как Леви теперь держит перо или ручку? Может быть, переучился на левую? Странно. Прошло полгода со дня, как Аккерманы стали семьей, а Микаса так ни разу и не видела Леви за письмом — занятием, которое было для него привычным в последние годы службы. Опомнившись, Микаса быстро собрала все письма в кучу и перевязала их тонкой веревкой. Нехорошо получится, если он застанет ее за столь некрасивым занятием. Отложив связку в сторону, Аккерман задумалась: о чем ей писал Леви все эти годы? Конечно, Микаса знает о его чувствах. Знает и о том, что его одолевали сомнения. В ее голове просто не укладывается, что Леви вообще способен на подобные сантименты: писать и не отправлять письма. Сделать вид, что она не видела, уже не выйдет: куль порван. И Аккерман больше ничего не остается, кроме как оставить эту кучу под остальной корреспонденцией. Дохлый номер, учитывая малое количество других писем, но Микаса все же по-детски надеется, что Леви ничего не заметит. По крайней мере, не так быстро. Разобравшись с письмами и переодевшись в домашнее, она идет на кухню, чтобы разогреть ужин. Вскоре в дом возвращается Леви, и Микаса, не спрашивая и не дожидаясь просьбы, накладывает порцию и ему. Умывшись и сменив одежду, он присоединяется к трапезе. — Ну, рассказывай. Как съездила? — Нормально. — Аккерман пожимает плечами: больше ей ответить нечего. — А у тебя как прошел день? — Нормально, — неосознанно зеркалит супругу Леви. Некоторое время они ужинают молча, как вдруг бывший капитан нарушает тишину: — Там огромная гора писем пришла. Видела уже? — Да. Леви, прости, большая пачка писем, адресованных тебе, порвалась, но я, честно, не лезла. Просто перевязала, возможно, нарушила порядок… — Не обратила внимания, че там за куча вообще пришла? — без обиняков спрашивает тот. Микаса замешкалась, и это не ускользнуло от внимания Леви. — Что там? — Там… твои письма, адресованные мне, — отвечает Аккерман, не поднимая глаз от тарелки. — Мгм, — кивает бывший капитан, немного нахмурившись. — Я не читала и не собиралась, просто… — поспешила оправдаться Микаса, но Леви ее перебил: — Верю. Ничего страшного. — Он делает паузу, бросив взгляд в сторону лежащих на столе писем. — Они предназначались тебе. Ты имеешь полное право открыть каждое и прочесть. Микаса не ожидала такого заявления. Взглянув сначала на кипу писем, затем на Леви, она спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я их прочла? Бывший капитан молча смотрит на нее, ожидая, что тема сама сойдет на нет, но Аккерман ждет ответа, поэтому он пожимает плечами и говорит: — Как хочешь. Мне нечего от тебя скрывать. С этими словами Леви собирает грязную посуду и уносит к мойке, чтобы помыть. Микаса же протирает стол и собирает банные принадлежности. Озорство и любопытство тянут ее к письмам, но она стоически сдерживает дурацкие порывы. Она все еще не уверена, что стоит это делать, даже получив «зеленый свет» от непосредственного отправителя. Леви расправляется со своим делом быстрее и со словами: «Пойду проверю баню» выходит из дома, оставляя Микасу один на один с искушением. Не удержавшись, она все-таки берет в руки первое попавшееся письмо. Марка, цветок лотоса, указывает на 857 год — за год до их первой встречи после Дрожи земли. «Здравствуй, Микаса. Не знаю, зачем я развожу очередную писанину, когда так и не решился отправить тебе хотя бы раз стандартное письмо. Наверное, спятил. Знаешь, когда я пишу эти письма, представляю, что действительно беседую с тобой. Ты как всегда молчишь и внимательно слушаешь. Сраная иллюзия, но годится. По крайней мере, в условиях, когда хочется с тобой связаться и в то же время не хочется портить тебе жизнь. У меня все как обычно. Чайная, две пубертатных проблемы и безнадежная нога. Оньянкопон вроде придумал какой-то протез, с помощью которого я смогу передвигаться самостоятельно, но слабо верится, что мне такое по карману. Честно говоря, хочу с тобой встретиться. Но не в сраном кресле или с костылями. И так ростом не вышел, а тут — вообще пиздец. Клятое марлийское вино… Знал же, что погрязну снова в этих мыслях, и все равно выпил. Это письмо я также оставлю у себя. Незачем тебе видеть, как бывший капитан разводит полемику и жалеет себя. Надеюсь, ты счастлива. Пока». Микаса смотрит на ровно выведенные буквы, не веря собственным глазам. Язык не повернется назвать Леви матерщинником, да и многословным он никогда не был… Это письмо никак не коррелирует с его образом. Аккерман с опозданием осознает, что даже спустя годы службы и полгода брака совершенно не знакома с его другой, более чувственной стороной. Он может долго смотреть на нее, бросать редкие неуклюжие комплименты и еще реже бесцельно прикасаться губами к ее щекам. Такой вот человек-колючка. Но Микаса и мысли ни разу не допустила, что однажды сказанные слова могли быть ложью: Леви ее действительно любит. Глубоко, сильно и довольно давно. Просто не умеет проявлять сантименты — слишком долго прятал эмоции за своими личными, высокими и неприступными стенами. Микаса понимает его: сама такая же. Но сейчас отчего-то сильно захотелось другого: объятий, поцелуев, нежных слов и уютных вечеров у камина. Хотелось давать и получать ласку, попробовать на вкус простую человеческую нежность. Подступиться и подпустить ближе. Леви заботлив. По-своему. Без слов поможет в быту, плотнее запахнет зимнее пальто (вместе с носом), заставит лежать целый день и никуда не подниматься, кроме нужника, во время критических дней. Много мелочей, мало слов и еще меньше — супружеского. Будто бы его пыл и страсть вышли с одним единственным признанием, и с тех пор исчерпанный лимит на нежность никак не восполнится. А ведь так хочется этой самой нежности. Микаса читает письмо за письмом, как завороженная: в них Леви рассказывает о Марли, об окружающих его людях, о своей лавке и в каждом письме строку-другую посвящает чувствам. Не знай она почерк, подумала бы, что их писал кто-то другой. В каждой строке чувствуется неподъемная тоска, невысказанные мысли, сожаления и любовь — сердце разрывается. Аккерман не замечает даже, как Леви вошел в дом и застыл в дверях. Не слышит ни скрипа половиц, ни бодрого кудахтанья снаружи — все ее внимание приковано к письмам. Леви же, застав эту картину, не знает, как себя вести: то ли провалиться под злосчастные половицы, то ли срочно отлучиться в Марли — что угодно, лишь бы не попадаться на глаза Микасе в столь неловкий момент. К счастью, она действительно не обратила на него никакого внимания, правда, легче от этого не становится. В тех письмах уйма розовых соплей — кто бы знал, что он вообще на такое способен, — но при этом ни слова лжи. Да и признание уже давным-давно озвучено лично. Казалось бы, чего бояться? Черт его знает, но сердце выплясывает беспощадную чечетку, а сам Леви, как прыщавый сопляк на смотринах, не может сдвинуться с места и выдавить хоть слово. Наверное, застань его Микаса за ставшей уже привычной дрочкой, и то было бы проще. Уже однажды чуть не застала. Пронесло. За полгода у них так и не случилось близости. О выдержке бывшего капитана можно слагать легенды: никто и никогда не видел его с партнером, никто и никогда не слышал о его личной жизни. Конечно, слухи ходили разные. Кем только Леви в этих байках не представляли: и однолюбом с разбитым навеки сердцем, и секс-гигантом, трахающим все движимое и недвижимое, да даже в однополых связях подозревали. Особенно с Эрвином. Тот иной раз в дружеской подколке отпускал похабные шутки тет-а-тет и упивался недовольством сварливого капитана. А Ханджи на полном серьезе всячески подначивала приглядеться к командору, авось сложится. Тогда этих двоих хотелось придушить, теперь же остается лишь вспоминать и надеяться, что они в лучшем мире. В том, в который однажды попадет и сам Леви, а там сможет вдоволь и чаи погонять, и шеи за неуместные шуточки посворачивать. Статусом же самой лютой сплетни бывший капитан, пожалуй, наградит ту, в которой его член был беспощадно откушен титаном. Или ту, в которой член ему заменили на вагину из-за Аккерманской крови. И как только до такого можно додуматься?.. На деле же в его личной жизни все было прозаично: он не видел в этом никакого интереса. Пробовал пару раз случайные связи, но по итогу выходило скверно: нестерильно. А влюблен Леви до Микасы был лишь раз — в Изабель. Однако в его голове ни разу не возникло даже пошлой мыслишки в ее сторону. А дальше было уже не до романтики. Никаких привязанностей, никаких обещаний — война. Теперь же, в мирное время, все иначе. Микаса скромная, не провоцирует. Юбки длинные носит, блузы свободного кроя. Переодевается и тренируется в одиночестве. И все же Леви доводилось увидеть ее в тонкой ночной сорочке или в спортивном топе и шортах. А потом лицезреть это красивое стройное тело во снах и просыпаться с каменным стояком, стыдливо пряча его под одеялом. В какой-то момент это начало сводить с ума, и Леви, не желая торопить Микасу, удовлетворял себя самостоятельно. Помнит из ее личного дела мутную историю с работорговцами. Интуиция подсказывает, что ублюдки руки при себе не держали. Уж слишком она скованная, чересчур даже для ее скрытного характера. Вздрагивает при прикосновениях, краснеет, теряется. Не говорит и слова против, пытается подпустить ближе, но Леви не слепой — видит, что некомфортно. И уверен, что дело вовсе не в нем. Это началось после заключения брака. Микаса явно боится супружеской близости, и тому совершенно точно есть причина, но Леви до сих пор так и не рискнул спросить ее напрямую. Захочет — расскажет сама. В конце концов даже если ему суждено дрочить до конца жизни, он останется рядом. Просто потому что любит. Давно любит. И вовсе не за красивые ляжки, черт бы их побрал. Даже сейчас, в свободном длинном сарафане, Микаса невероятно желанна. Волосы собраны, длинная шея открыта, проглядываются острые, как ножи, ключицы. Хотелось бы прижаться к ним, уткнуться носом и коснуться губами… Леви дергает плечом, будто бы смахивая дурные мысли, и глухо произносит: — Баня готова. Ты первая пойдешь или… — Я первая, — слишком быстро отвечает Микаса и, чтобы не пересекаться взглядами, удаляется, прихватив банные принадлежности. Письма остаются разбросанными. Убедившись, что Микаса скрылась за дверью бани, Леви склоняется над конвертами и смотрит, что именно она успела прочесть. Хорошо, что писанину с суицидальными мыслями он сжег. Самому противно, что такое вообще однажды возникло в его голове. После всех пожертвованных жизней, после всего пережитого не ценить жизнь и свободу — кощунство. Но тогда было действительно паршиво: от одиночества, инвалидности, пустоты на душе. Ни целей, ни желаний, ни-че-го. Лишь сожаление о том, что не сгинул в бою. Хорошо, что все это в прошлом. У них обоих. Микаса возится в бане дольше обычного, и Леви успевает заскучать. Руки, наконец, дошли до раздражающей слух половицы на входе. Затем до уборки: сначала на кухне, потом и во всем доме. Аккерман по-прежнему нет. Леви мешкает: надо бы заглянуть к ней, убедиться, что все в порядке, да вот только вламываться в баню к обнаженной Микасе смерти подобно. К счастью, она возвращается сама, и ее взгляд какой-то странный. Леви не может понять, в чем именно странность. — Прости, немного задержалась. Влажные волосы спадают на порозовевшие щеки, и он не сдерживает желания убрать пряди с ее лица. Микаса подается вперед и легонько касается уголка его губ своими. Леви застывает от неожиданности: она обнимает его настолько крепко, что еще немного, и позвоночник рассыпется, как мозаика. Ее тело, горячее и рельефное, плотно прижимается к его, и бывший капитан чувствует, как тянет внизу живота, а еще ниже приливает кровь. Не отстранись Аккерман первой, ему пришлось бы, как прокаженному, прятать эрекцию, чтобы не прослыть в ее глазах безнадежным извращенцем. Загадочно улыбнувшись, Микаса уходит в спальню. Леви, будто бы провожая ее след, стоит у дверей и не замечает, как начинает улыбаться. Она сама сделала шаг навстречу — это не может не радовать. Значит, доверяет. … ну, или поскользнулась на мокром полу в бане и ударилась головой, что, по мнению бывшего капитана, более вероятно. Дверь захлопнулась, и Микаса достает купленное днем белье. Она не слепая — видит, что Леви становится тяжко. Да и сама уже чувствует, что хочется чего-то большего. В казармах разведчицы часто обсуждали секс и ощущения — Микаса кое-что об этом знает, но все же требования собственного тела для нее в диковинку. Несколько недель назад рука сама потянулась вниз, а дальше как в тумане. И что же послужило причиной? Сон, в котором Леви умывается у колодца, раздетый по пояс. Этого было достаточно, чтобы с пробуждением почувствовать странную пульсацию в конкретном месте. Она касалась себя, изучая. Сначала водила пальцами поверх белья, сжимала ноги — пульсация усиливалась. Тогда пальцы проникли под белье: сначала по набухшему клитору, а далее — внутрь. Микаса часто слышала о том, что это больно, однако ничего подобного не испытала. Несколько неловких движений, и она в испуге остановилась: тело свело судорогой, голос рвался наружу, а ноги дрожали. С тех пор Аккерман робко и бережно изучала свое тело. Прислушивалась к ощущениям, поняла, что приятнее, когда в мыслях возникает образ Леви. Его рука — вместо ее. Его тело — вместо одеяла. Его крепкий торс, взгляд, губы — каждая деталь сводила с ума. Даже круглый дурак поймет: Микаса хотела сблизиться с Леви. Хотела узнать, каково это — быть женщиной. Позволить себе наконец не шарахаться от прикосновений, а получать от них удовольствие. Почувствовать не только эмоциональную близость, но и физическую. Потому Аккерман и решилась на покупку белья. Спонтанно. Так же, как когда-то купила несколько книжек с любовными историями и одну… с откровенными картинками и еще более откровенными рассказами. Глядя в зеркало, она видит не себя — незнакомку. Красивую, стройную, но до чертиков неуверенную в себе. Алое, как киноварь, кружево резко контрастирует с белоснежной кожей, и Микаса невольно проводит ладонями по груди, талии, бедрам. Чувствует уже знакомое, но плохо изученное чувство, когда хочется большего. Хлопок двери заставляет Аккерман спешно натянуть одежду — просторную длинную ночную сорочку — и присесть: ноги предательски дрожат. Леви, что странно, входит без стука. Остановившись в одном шаге напротив Микасы, он внимательно вглядывается в ее лицо. — Ты заболела? Хочется засмеяться. Святая простота. Ведь в этом вопросе нет и тени сарказма — Леви действительно обеспокоен. Его ладонь ложится на лоб, и Микаса все-таки выпускает легкий смешок. Берет его за запястье и ведет ладонью вниз по щеке, затем к шее. Тело моментально покрывается мелкими мурашками от прикосновений, и Аккерман подается вперед. Остановившись в сантиметре от его лица, она робко шепчет прямо в губы: — Поцелуй…те меня, капитан. Давно она его так не называла. Леви еле-еле смог отучить ее от этой дурацкой привычки и заставить обращаться к нему на ты и по имени, однако сейчас бывшее звание ласкает слух и вызывает в фантазии самые смелые картинки. Его взгляд блуждает по ее лицу, губам, телу: напряжена и напугана до усрачки, но явно хочет рискнуть и позволить себе большее. «Точно башкой приложилась или перегрелась», — думает Леви и, осмелев, все же перенимает инициативу в свои руки. Поцелуй, поначалу робкий и осторожный, становится влажным и глубоким. Дыхание учащается. Воздух в комнате будто бы накаляется, словно их небольшой дом окружили тысячи колоссальных титанов, скандируя ободряющие стихи в поддержку. Микаса тянет Леви на себя, и он занимает положение сверху, едва успев выставить руки, чтобы не придавить ее собственным телом. Он с жаром целует ее губы и, убедившись, что все под контролем, позволяет себе спуститься ниже к шее и ключицам. Вырвавшийся легкий стон — музыка для ушей. Леви и сам готов скулить от желания побыстрее перейти к кульминации, но помнит, что важно подготовить к этому Микасу. Возможно, даже не сейчас и не сегодня — постепенно, столько, сколько потребуется. Он кладет руку ей на живот и ведет вверх. Поймав согласие в глазах Микасы, Леви накрывает ее грудь ладонью и слегка сминает. Очередной вырвавшийся стон направляет его, подсказывает, что все идет как надо. До тех пор, пока ее отросшие ногти не царапают спину под футболкой. Не сильно, однако Леви не сдерживается от хриплого «Акерр-р-рман», запуская руку под ее бесформенную сорочку. Порвать бы эту тряпку на лоскуты да сжечь в печи — пусть голая ходит. Только для него. Столкнувшись с тонким слоем ткани, Леви поднимает взгляд на Микасу. Та лежит красная как помидор и хитро, с тенью стеснения глядит в ответ. Алые от поцелуев губы произносят практически шепотом: — Сними сорочку. Простая фраза, а уже хочется выругаться на собственную несдержанность. Ни в словах, ни в действиях: жалкие лоскуты летят на пол. — Давно хотел это сделать, — отвечает он на немой вопрос, пожав плечами. Она же не уточнила, как именно следует избавить ее от одежды. Секунда молчания растягивается будто бы на вечность, и Леви уже трижды успел пожалеть о своем порыве, однако Микаса тянет его за грудки — ткань жалостливо трещит под ее напором. — Черт, моя любимая футболка… была, — беззлобно комментирует Леви, помогая ей содрать несчастную тряпку. — Я свою сорочку тоже любила, — парирует Аккерман. — Мешок из-под картошки не жалко, — фыркает он, без стеснения разглядывая белье. — Так лучше. Казалось бы, куда сильнее? Однако щеки Микасы вспыхнули еще ярче, напоминая зимнее закатное солнце, и Леви засматривается на нее. Скажи ему кто лет десять назад, что у «мрачной девчонки» на лице может быть такая откровенная эмоция… Да он бы охотнее поверил в оперное пение титанов по безлунным ночам. Впрочем, под влиянием обезьяны или приказу прародителя это, наверное, было возможно. Дурацкие мысли помогают Леви сохранить остатки рассудка, но, как говорится, чем дальше стены, тем голоднее гиганты. Гигантом он себя назвать не может, однако «голод» чувствует за дюжину прожорливых тварей. Такая Аккерман, открытая и смущенная, ему нравится. И такой хотелось бы видеть ее всегда. Преисполняясь чувствами, Леви и сам не заметил, как широко улыбнулся. Опомнился лишь тогда, когда Микаса пропустила смешок. Он всегда находил свою улыбку ужасной, а сейчас, со шрамами и стремным бельмом, и подавно. После подобного зрелища впору убежать, теряя тапки — Аккерман же лежит и ржет, как припадочная. Придушить бы, да жалко. А может… привязать к кровати? Шальная мысль тут же отзывается тяжестью внизу живота. Масла в огонь добавляет и хаотичное трение ее тела об его — от смеха. Миг — и обе руки Микасы над головой в стальной хватке бывшего капитана. Она изумленно хлопает глазами: прежнего ржача и след простыл. Именно этого и хотел добиться Леви. Он победно склоняется над ней и проводит большим пальцем свободной руки по ее нижней губе. Чувствует, как редкое, практически застывшее дыхание обжигает его лицо. В штанах становится все теснее. В комнате — душнее. В мыслях — путанее и пошлее. И когда он только успел стать таким несдержанным?.. — Продолжишь ржать — привяжу к кровати, — прямо в губы полушепотом говорит ей Леви. — А там буду делать все, что захочу. — И что же вы со мной сделаете, капитан? — с вызовом и плохо скрываемой робостью бросает Микаса. Леви медленно, едва касаясь, спускается вниз, к груди и через тонкую ткань аккуратно прикусывает губами сосок. Довольно ухмыляется, услышав рваный выдох. Поднимается вверх и целует мочку уха. — Запущу сюда куриц и закрою тебя с ними на сутки, Аккерман, — шепчет, стараясь не засмеяться. Рядом с ней действительно хочется смеяться чаще. — Злобный коротышка. О да. Победа. Она злится. Леви уже давно не видел этого взгляда, проклинающего на несколько поколений вперед. Она крепко обхватывает его торс ногами, перекатывается, садясь сверху. Микаса плотно прижимает запястья Леви к кровати и… застывает. То, что она почувствовала под собой, красноречивее любых слов. А еще напрочь гасит вспыхнувший было порыв отомстить. Лямка бюстгальтера предательски скатывается с плеча, и Аккерман перехватывает ее, не позволяя груди показаться, тем самым освобождая одну руку Леви. Конечно, он вполне мог и сам избавиться от «пут», но не видел в этом никакого смысла. Более того, это лишь еще больше распалило и так бьющее набатом желание продолжить шалости. Он протягивает руку к другой лямке и одним движением заставляет ту сползти до локтя. Микаса стреляет в него испепеляющим на месте взглядом и видит перед собой не израненного войной и годами бывшего капитана, а любимого мужчину… с нахальной юношеской улыбкой. Будто хитрый лис, а не вечно угрюмый, как грозовая туча, педант. Аккерман принимает правила игры, вспомнив, какую бурную реакцию (по меркам малоэмоционального Леви) она вызвала, проведя по спине ногтями. То же самое она повторяет от шеи и до края штанов, дразнясь, заходя под ткань и обратно. Леви сомкнул губы и шумно выдохнул через нос. Его рука по-хозяйски располагается на ягодице Микасы и немного сжимает ее. Плотнее усаживает на себя. Член тут же отзывается пульсацией, и Микаса, судя по выражению лица, прекрасно это почувствовала. Она всегда думала, что не сможет позволить так к себе прикоснуться. Не после того случая в детстве. Но близость Леви не вызывает ни страха, ни паршивых воспоминаний, ни омерзения. Наоборот, хочется довериться ему и раствориться целиком, без остатка. Воплотить наконец фантазии, настигающие все чаще и чаще в моменты одиночества. Микаса берет его за руку и кладет себе на грудь. На мгновение в глазах Леви мелькает удивление, но он, как и всегда, быстро приспосабливается к ситуации. Рука скользит вверх-вниз по тонкой ткани, и острый сосок щекочет огрубевшую после войны ладонь. Микаса ведет бедрами — бессовестно трется о стояк, явно наслаждаясь. То ли трением, то ли тем, как Леви, стиснув зубы, рвано дышит. Микаса не медлит: расстегивает штаны и запускает руку под белье, осторожно и даже слишком бережно касаясь члена. Однако этого достаточно, чтобы Леви почувствовал, как где-то внутри взрывается громовое копье. И где она только этому научилась? Эта мысль, будто обухом по голове, возвращает его в реальность, и Леви, резко посерьезнев, задает конкретный вопрос: — Ты девственница? Не в бровь, а в глаз. Микаса смотрит на него, не моргая, и прикусывает нижнюю губу, подбирая слова. — Нет, наверное, — все, что удается ответить. Его никогда ранее не посещали мысли об интимной жизни Микасы до брака. Нет ничего ненормального в том, чтобы девушка в этом возрасте уже имела близость, да и Леви не относит себя к числу тех, кто радеет за «чистоту и невинность» — главное, чтобы здоровье и голова на плечах были. Однако неуверенность Аккерман в собственном целомудрии настораживает: как можно быть неуверенной в таком вопросе? — В каком смысле «наверное»? — уточняет Леви. Вся ситуация напоминает комичную карикатуру. Будь они героями романа, читатель бы уже сошел с ума от стыда вместо персонажей. И автора бы пустил на мыло, как пить дать. Да вот только они не в романе и даже не на страницах утренней газеты с анекдотами. Поэтому если уж и нырять вниз головой в затвердевший бетон, то с разбегом. И тройным сальто. — Я… У меня никогда не было мужчин. Леви уже хочет облегченно выдохнуть, но… — Мужчин? Микаса продолжает недоумевающе глядеть в надежде понять смысл его вопроса, но тот нем как рыба. Вскоре до нее доходит, и, густо покраснев, Аккерман уточняет: — У меня не было никого, но я… читала книги и… касалась себя. Касалась. Себя. Черт. Лучше бы Леви этого не слышал — распалился еще сильнее, представив, как руки Микасы исследуют собственное тело, как она получает удовольствие от своих же прикосновений… Однако ответ вызывает и облегченный выдох: никакая пакость не коснулась ее тела. Нет, под пакостью он подразумевает не обоюдную близость с кем-либо. Его облегчение связано с не оправдавшимися паршивыми догадками, связанными с ее биографией. Впрочем, знание того, что Аккерман вообще никто и никогда не касался, определенно радует. А еще утруждает. Как дальше-то? Микаса книжонки читала, а он что? Пару раз пробовал и у тех девушек явно не был первым. Бразды инициативы в процессе брали именно они, а Леви лишь получал что-то отдаленно напоминающее удовольствие. Как же вести себя с неопытной девушкой, да еще и любимой — не знает. Знает: может быть больно. Но как сделать так, чтобы не причинить Микасе дискомфорт? Не имеет ни малейшего понятия. Аккерман берет его руку и кладет прямо туда. Поверх белья, правда, но разве тонкая сетка является препятствием? Он прекрасно ощущает жар и влагу. — Я хочу попробовать, — успокаивающе произносит Микаса, но никакого спокойствия Леви не ощущает. — Уверена? — Если что-то будет не так, я скажу, — отвечает она и тут же запускает его руку под белье, выпустив полустон-полувыдох. Влажно и горячо. Леви мало что знает о подобных ласках, но пытается интуитивно угадать движения и темп. Микаса хмурится и начинает помогать ему, направляя. Ведет сначала медленно, затем, плотнее прижимая его пальцы к клитору, ускоряется. Вскоре его рука остается без контроля, а Леви, быстро усвоив безмолвный урок, продолжает движения, заданные Аккерман. Она мелко дрожит, рвано дышит, мнет себе грудь, — и это сводит его с ума. Он действует смелее, и Микаса запрокидывает голову, качая бедрами в такт его движениям. Сумасшедшая. Красивая. Горячая. Сама расстегивает ему брюки, путаясь в застежке, — Леви помогает их снять вместе с трусами и глубоко целует Микасу в губы. Языки переплетаются хаотично, руки блуждают по телам, не зная, куда деться. Чертова ткань трусов то и дело касается члена, и Леви хочет ее содрать или отодвинуть, но Аккерман быстро учится: снимает единственное оставшееся препятствие и уже голой кожей вновь касается его члена. Чертовка. Хочется выть от желания, но он терпит. Ждет, когда она сама решится на продолжение. Она скользит, будто назло, и жарко целует его за ухом, издав еле слышимый стон. Его руки лежат на ягодицах — помогает двигаться, сжимает. — Давай. Одно слово, сказанное шепотом, а эмоций столько… будто бы он снова увидел впервые то самое море, из которого не вычерпать всю соль, сколько ни пытайся. Микаса опускается медленно и осторожно, прислушиваясь к своим ощущениям. Леви же борется с животным (иначе не назовешь!) желанием насадить ее полностью. Тихо шипит, сжав зубы, когда член проникает на всю глубину. Аккерман ведет бедрами, не торопится слезать, и бывший капитан выпускает глухой тихий стон. — Тебе больно? — беспокоится Микаса, резко остановившись. Леви отрицательно качает головой — вряд ли сможет сказать хоть слово. Она молчит, пытаясь истолковать реакцию. Руки скользят от бедер к груди и обратно, давая понять, что все в порядке, и Аккерман продолжает плавно покачиваться, подбирая направление и темп. Закусывает губу, начинает стонать — приподнимается и вновь садится на всю длину. — Блядь… — цедит сквозь зубы Леви и ведет бедрами в такт движениям Микасы. Ее соски стоят колом — бывший капитан не сдерживается и принимает положение сидя. Руки хаотично блуждают в поисках застежки, затем просто сбрасывают обе лямки с плеч, и Леви накрывает сосок поцелуем. Микаса запрокидывает голову и упирается ладонями в его полусогнутые колени — такое положение вызывает несдержанный стон и у него. Микаса двигается лихо и смело. Еще минута, и придется вынимать член. Леви не желает так быстро прекращать удовольствие: уверен, что после они будут некоторое время друг друга стесняться, как два сопливых подростка. — Тише, тише… Тормози, — хрипло произносит он, и поймав замутненный, но обеспокоенный взгляд, поясняет: — Меня надолго не хватит. Меняемся. — Это приказ, мой капитан? В ее глазах пляшут черти, и Леви, не вынимая член, быстро оказывается сверху. Сначала не торопится, следя за реакцией Микасы, но поняв, что все в порядке, резко ускоряется. Ее ноги так сильно обхватывают поясницу, что кажется, еще чуть-чуть, и от позвоночника ничего не останется. Не желая переломиться пополам, Леви подхватывает поочередно ее ноги и закидывает себе на плечи. Почувствовав ее глубже, вновь не торопится: все еще не уверен, что ей не больно. Ладони Микасы бесцеремонно хватают его за задницу и требовательно прижимают сильнее. После наверняка останутся синяки, но это даже заводит. И все же он постепенно наращивает темп и глубину, угадывая, как именно Микасе приятнее. В какой-то момент становится тесно, внутри нее все пульсирует, и Леви едва сдерживается, чтобы не кончить раньше времени. Интуитивно понимает: близка к оргазму. И вот она — долгожданная судорога. Аккерман выгибается, руки хватают простыню, а тонкий, обычно тихий и ровный голос, становится громким и мелодичным. Он не останавливается, держится из последних сил, но, когда Микаса расслабляется и выдавливает на выдохе его имя, Леви вынимает член и изливается прямо ей на живот. Некоторое время они лежат молча. Тяжело дышат, отходят от произошедшего, как вдруг Леви, явно прикладывая большие усилия, поднимается с кровати и подбирает с пола трусы. С сосредоточенным выражением лица вытирает сперму с ее живота и хмурится. — Что-то не так? — интересуется Микаса, лениво наблюдая за его мимикой. — Все так. Но придется снова топить баню. Мы грязные. И еще стирка… А еще в курятнике, похоже, поселился бес. Слышишь, как с ума сходят? Леви, как всегда, радеет за чистоту и не любит куриц, и это смешит Аккерман до боли в щеках. Он терпеливо ждет, когда она вдоволь нахохочется, не замечая, как заразительно действует ее смех. Счастливая, немного утомленная, раскрасневшаяся — такая правильная и красивая Микаса. Его Микаса. Хочется обнять ее крепко-крепко, и Леви поддается порыву. Она все еще смеется, а он разглаживает взлохмаченные волосы, глубоко вдыхая запах кожи и пота. Никакой брезгливости — родной, любимый и самый вкусный аромат с этого дня. И насовсем. С трудом размыкая объятия, Леви встает с кровати. Микаса перехватывает его за руку и тянет на себя. — А ты уверен, что сейчас есть смысл заморачиваться с баней? Уже знакомые черти снова пляшут во тьме ее глаз: эту ночь они проведут без сна. А под утро она сонно чмокнет его в висок и скажет: — Леви, я тебя… — … люблю, Микаса, — закончит он за нее. Вместе с ними отныне и впредь не затихнет курятник. А его письма так и останутся непрочитанными: больше незачем. Все уже сказано лично. И будет доказано в будущем.