самоучитель по лжи во благо для чайников

tartaglicious привет! хорошо погуляли вчера! а дай инсту твоей подружки которая с нами была ахахха? клёвая она       Чжунли недовольно хмурится, уткнувшись в неприятно всплывшее уведомление. Внутри вспыхивает едкая неприязнь к прошедшему вечеру и всезаполяняющее чувство одиночества.

whotfiszhongli Это моя сестра. Аккуратнее ;))

      На внутренней искусанной стороне щёк горчит бесстыдная ложь, и примерно через секунду после отправки сообщения Чжунли порывается его удалить. Не тут-то было — "прочитано". tartaglicious у тебя все это время сестра была??? и ты молчал??? и она молчала??? интересные вы оба       Безобидная дружеская переписка отсылает Чжунли к собственному загнанному в угол сознанию и страху. Блять, да какая с перепугу сестра, ещё и взявшаяся за мгновение из воздуха? Ладно, он из этого выкрутится как-нибудь попозже. Если вспомнит.

whotfiszhongli Ну, теперь не молчим. Ещё-что нибудь тебе не помолчать?

tartaglicious пхахахха ну ты и дурачина. сегодня бар по расписанию?

whotfiszhongli Всё так. Увидимся.

      Чжунли борется с желанием вышвырнуть телефон в приоткрытую форточку над кроватью. Если ещё раз он вытворит что-то похожее, наверняка взвоет от разочарования, изрядно скопившегося в горле комом, и злости на самого себя.       Зачем он вообще так нелепо наврал?       Не поймите его неправильно, но вырос Чжунли искренне убеждённым в том, что враньё, — умелое и искусно тонкое, — потрясающе полезный навык, который пригодится в любой стези. В целом, так оно и есть: искусство самую малость напиздеть многократно выручало владельца ехидной ухмылки.       Удивительным образом оно появлялось в ситуациях, где надежда выкрутиться была как никогда близка к тому, чтоб надеть деревянный тулуп, и таким же удивительным без следа исчезало рядом с рыжим говнюком.       Опять же: Чжунли Тарталью считает близким приятелем, шутником с изысканно-хаотичным чувством юмора, великолепным собутыльником (но только переодически!), и, может быть, друзьями назвать их всё-таки можно. С поправкой на неумение Чжунли выстраивать близкие отношения как таковые, они и впрямь друзья. С учётом количества таких друзей у Тартальи, они друг другу чуть больше чем никто.       Эта мысль неохотно пробирает до мурашек и закрадывается внутрь колючей неприязнью ко всему, начиная от факта их давнейшнего знакомства, заканчивая отвратительно тупым чувством преданности.       Не в том смысле, что он предан, а в том, что его предали.       По большому счёту, это очень абсурдно: они даже не так близки, чтобы Чжунли имел право хоть на какую-то толику ревности (пускай и дружеской), но где-то в душе ему очень обидно, что Тарталья так заинтересовался его знакомой, которую Чжунли пригласил просто за компанию.       Возможно, Чжунли видеть больше не хочет ни её, ни его.

whotfiszhongli Может, встретимся на час позже?

tartaglicious что

whotfiszhongli С самого утра ковыряюсь с рабочими документами. Тут ни конца ни края.

      Чжунли тяжело вздыхает, потирая пальцами переносицу. Очередная сфабрикованная на ровном месте ложь. tartaglicious ты же говорил что сегодня выходной

whotfiszhongli Планам свойственно меняться ;)

tartaglicious валяй но тогда и я задержу тебя на часок подольше)       Чжунли расплывается в улыбке в абсолютно несвойственной ему манере ещё до того, как замечает это за собой.

***

      Когда Тарталья приезжает к нужному бару, у него всё ещё остаётся время на короткий перекур, — пока его не видит Чжунли, чтобы не пришлось выслушивать нотации по поводу вреда курения для здоровья, и чтобы после этого не делиться своими сигаретами с ним, — и на флирт с уже прилично выпившими девушками.       Не то чтобы он действительно искал среди них даму своего сердца или верил в успешность таких поисков, скорее, не видел в этом ничего серьёзнее ежепятничного развлечения. Конечно, иногда ему приходилось отшивать девочек, так стремящихся уехать из бара вместе с ним, но для него это было скорее исключением, чем правилом.       — Что это за слишком молодой человек, — Чжунли ухмыляется, выглядывая из-за спины, и, ловко выхватывая из рук Тартальи сигарету, встаёт перед ним, показательно затягиваясь. — ещё и дымит тут, как паровоз. А ваши родители знают об этом?       Тарталья театрально изображает какую-то эмоцию между удивлением и возмущением, пытаясь не засмеяться и вернуть свою сигарету её законному владельцу.       — А если не знают? — он прищуривается и показательно высовывает язык.       — Тогда мне придётся обо всём им сообщить, — спустя пару улыбок (и ещё несколько затяжек) Чжунли всё-таки отдаёт почти докуренную сигарету Тарталье. — Давно ждёшь?       — Как видишь, — он пожимает плечами. — даже покурить не успел. Поразительная пунктуальность, — без тени сарказма говорит Тарталья, и Чжунли по-доброму усмехается. — И где вы такие берётесь?       — О, не переживай, однажды я познакомлю тебя с родителями, — смеётся Чжунли и открывает перед ним дверь бара. — Дамы вперёд.       Тарталья шутливо шлёпает его по бедру, но внутрь-таки заходит, с порога направляясь к их излюбленному месту — барной стойке.       "Излюбленное", потому что к подобному времяпрепровождению Тарталья пристрастился примерно со дня наступления совершеннолетия, когда больше не пришлось просить у сверстников постарше незаметно протащить его в очередной клуб, оставаться в стороне, когда университетская компания идёт праздновать закрытую сессию, и, в общем и целом, ему открылся новый дивный мир, в котором можно угощать девчонок коктейлями и томно смотреть на них, ожидая, когда те сами догадаются, что очень понравились рыжику.       "Их", потому что за какой-то из барных стоек города они и познакомились. Вместо девочки, которую можно было бы удивлять и смущать своими непристойными анекдотами, появился Чжунли, который и сам справился с тем, чтобы обескуражить Тарталью всем, что у него только есть. Чжунли, как оказалось, нечасто появлялся в том конкретном баре, он, скорее, пробовал, что ему окажется ближе. Насколько далеко в своих экспериментах он зашёл, Тарталья так и не выяснил, но сам себе пообещал однажды-таки разузнать.       Он не назвал бы их встречу каким-нибудь эпитетом из разряда "судьбоносная". Наверняка в ту самую секунду, обдумывая весь прошедший вечер, он даже не придал ему какое-то особое значение среди всех вечеров в своей жизни, но со временем стало предельно ясно: таких, как Чжунли, на всём свете просто не сыскать.       Любая секунда, проведённая с ним, ощущалась для Тартальи словно столкновение двух их вселенных, и его собственный мир под влиянием чужого будто крошился на звёздную пыль да и только. Спросишь его, и он непременно ответит, что Чжунли особеннее всех.       Что тогда, что сейчас.       — Ты серьёзно будешь вино? — Тарталья почти расплёскивает заказанный им шот, и усилия, которые ему приходится приложить, чтобы не рассмеяться, не соизмеримы ни с чем. — Мы пришли в бар, и ты пьёшь вино?       Чжунли вопросительно изгибает бровь, делая небольшой, буквально эфемерный глоток, смачивая в напитке верхнюю губу, будто в подтверждение словам Тартальи.       — Старпёр, — подытоживает он, закончив тем самым свой короткий монолог. Тарталья уже тянется к своему шоту, неодобрительно покачивая головой, но Чжунли останавливает его.       — Вино ведь не о количестве выпитых бутылок или степени трезвости после выхода из заведения, — его слова текут словно мёд, и в них есть нечто заставляющее верить, и Тарталья убеждается — он не такой, в лучшем смысле этих слов. — Это своего рода церемония.       В ответ он пожимает плечами, а Чжунли заказывает второй бокал.       — Конечно, если весь твой опыт с винами заканчивается на теоретическом случае с парой бутылок, на которые пришлось сгрести остатки стипендии, и ты опустошил их из горла на спор, я могу понять эту неприязнь, — Чжунли мягко смеётся, и Тарталья не может не улыбнуться в ответ. — Это звучит плачевно, но даже такого рода впечатление вполне скрашиваемо.       Тарталья кивает, складывая руки на груди, и мысленно готовится к одной из самых интересных лекций за всю его жизнь.       — Видишь, у нас с тобой объёмные и широкие бокалы. Это потому, что красные вина следует насыщать воздухом, — Чжунли смотрит на Тарталью, и его выражение лица замирает в немом вопросе. — Так они раскрываются: теряют терпкость и приобретают более яркий аромат.       Он понимающе кивает, и оценивающе вращает бокал, затем глядя на Чжунли — ищет одобрения.       — Да, вроде того, — и тут же получает его.       Тарталья ещё пару секунд смотрит на свой бокал, затем возвращая его на стойку, снова глядя на собеседника собутыльника, и во всех его действиях читается абсолютное непонимание вперемешку с неподдельным интересом.       — Для начала стоит сделать небольшой глоток, — Чжунли показывает на своём примере, и в воздухе между даже повисает некоторая неловкость от столько длительного и внимательного зрительного контакта. — Позволь вину прокатиться у тебя на языке, раскрыться по-разному на всех рецепторах, прежде чем пить его, — он отводит глаза в сторону, очень надеясь, что его еле выступивший румянец совсем не видно.       Тарталья делает всё, как следует, и наступает его очередь краснеть: от присутствия янтарных глаз, кажется, везде, от спокойных и мягких подсказок Чжунли, и от атмосферы вокруг них, пьянящей куда сильнее напитка, который, на удивление, оказывается не таким плохим. Пожалуй, даже хорошим.       — Ну и как оно? — наконец спрашивает Чжунли, и молчание между ними в ожидании ответа становится скорее тёплым и по-приятному тихим, чем неловким.       — Сносно, — придуривается Тарталья, дабы скрыть тот факт, что он в абсолютном восторге. — Но оказалось лучше, чем мне казалось.       Чжунли понимающе улыбается и тихо смеётся, отпивая из своего бокала ещё немного. И этот смех, причиной которого стал он сам, для Тартальи ценнее чего-либо за этот вечер.       — Попробуй, — Чжунли берёт с тарелки кусочек сыра. — Это вино довольно лёгкое, так что и вкус сыра не должен быть слишком ярким. Это, например, бри.       Их пальцы на долю секунды соприкасаются, и кажется, что за всю жизнь ни один момент не был настолько интимным: до мурашек на кончиках пальцев, до осознания неважности всего мира вокруг пресловутой барной стойки.       Тарталья не хочет признавать, но он хотел бы продлить эту крохотную долю.       — Вкусно, — практически шепчет он, понимая, как со стороны это наверняка не вписывается в картину разгульного, отдыхающего и пьянствующего пятничного бара. Для Тартальи сейчас свет сходится клином на двух барных стульях, повёрнутых друг к другу, и на сыре бри. — Правда, очень вкусно.       Чжунли в лёгком удивлении вскидывает брови и снова смеётся.       — Я рад, что тебе нравится, — он с облегчением вздыхает. — Правда, очень рад.       Тарталья слегка зависает, не особо понимая, как умело его передразнили только что, но сейчас он абсолютно прощает даже это.       — Если честно, я толком никогда не пробовал вино, — он начинает как-то зажато и скомкано, будто пытаясь найти тему для разговора. — Пару раз с родителями, и они были уж о-о-очень далеки от того, что я испытал сегодня, — Тарталья заливается смехом, растягивая почти каждое слово. — Не та атмосфера, не тот напиток, не те люди, всё такое…       Чжунли кивает, ничего не отвечая, мол, продолжай, и не задаёт лишних вопросов. Конечно, он догадывается, но об этом как-нибудь потом. Если вообще как-нибудь.       — Я и не думал, — "что кто-то вроде тебя захочет проводить со мной время и учить чему-то настолько интересному". — что это может быть так вкусно. Так странно, — "что этот вечер стал таким удивительным здесь, я и не думал". — что это, вроде, на поверхности, но так очевидно.       — Мне об этом всём рассказала мама, — он в ответ улыбается. — Она у меня женщина элегантная и очень начитанная. Видимо, думала, это поможет мне стать нормальным человеком, — Чжунли ухмыляется. — Как думаешь, помогло?       Тарталья зависает в молчаливом раздумье. Сказать правду? В шутку съязвить и сбежать от философского разговора, сведя всё к юморной беседе? Просто уйти от ответа?       — Я думаю, что нормальность человека не измеряется исключительно в умении или неумении пить вино, — как-то нейтрально говорит Тарталья, пожав плечами. — Не думаю, что это нечто определяющее.       — Верно, — соглашается Чжунли. — мне нравятся твои мысли. Но, ради правды, в некоторых компаниях умение или неумение пить вино говорит о многом. Правда, не думаю, что наша к таким относится, — он усмехается.       — А довелось уже быть в таких? — Тарталья, чуть придя в себя, вальяжно откидывается на спинку стула.       — А? — Чжунли чуть смущённо переспрашивает, пытаясь отсрочить момент столь нежеланного ответа. Чёрт, уже не отвертишься. — Нет, ещё нет…       — Нет, — шепчет он, мысленно проклиная себя за то, что решил спросить. Нужно было додуматься же. — Значит, всё впереди!       В ответ Чжунли поджимает губы, чтобы скрыть своё разочарование в себе и кивает, мол, раз ты так говоришь, то точно всё получится. Тарталья отпускает взгляд и повисает неловкая пауза, которая оказалась неизбежна.       Чжунли, совсем несвойственно себе, подпирает подбородок ладонью и как-то вяло смотрит в никуда. Его взгляд расфокусирован и веки чуть прикрыты — если Тарталья спросит, он спишет всё на алкоголь и общую расслабляющую атмосферу. Хотя дело, конечно, не в них.       Он абсолютно точно понимает, что не обязан в какие-то свои двадцать шесть хватать звёзды с неба, распивать вина с людьми, которые заостряют на этом особое внимание, и зарабатывать миллионы по щелчку пальцев. Но даже это понимание с треском разбивается об собственные амбиции и глупый голос в голове, которому всё мало.       Внутри всё сидит мысль о том, что он может больше, и должен делать больше всегда, и со временем она никуда не уходит. Её получается разве что утопить в алкоголе, задвинуть вглубь стола и заняться работой или подавить любой другой эмоцией ярче, другими людьми или тонной новых впечатлений, что хотя бы на немного даст ощущение бесконечной эйфории.       Но в особенно бессонные ночи, пробирающие до мурашек утренней прохладой дни и в моменты царапающего душу одиночества только она остаётся верной спутницей. Когда к ней привыкаешь, это даже не кажется чем-то необычным.       Но иногда это больно.       — Слушай, — Тарталья тянется к нему своей ладонью, но в последний момент почему-то останавливается. — прости меня. Я не должен был.       Чжунли поднимает на него глаза, и они предательски сверкают в приглушённом свете бара, и душа скрипит в такт джазовой музыке, которая сейчас звучит где-то на фоне, совсем не здесь.       — Боже, — вырывается у Тартальи. Блять, он такой дурак, он просто полный идиот. Если прямо сейчас Чжунли скажет, что хочет уйти, он не будет возражать ни секунды.       — Всё хорошо, — Чжунли еле слышно шмыгает носом и кивает. Как будто для того, чтобы Тарталья поверил в его слова.       — Хорошо, — вздыхает Тарталья. — Хорошо, если всё хорошо. Может, ещё по бокальчику?       — Давай, — он смеётся в ответ.       Остаток вечера Чжунли проводит за мыслями о том, что, пожалуй, пока не готов доверить Тарталье что-то настолько личное. Хочет, но не может.       Не может сказать ровно также, как и причину, по которой так и не скинул ему социальные сети никакой своей не сестры, как и о том, чем было вызвано желание выпить сегодня вместе вина, как и то, почему этим вечером, сложившимся не самым приятным образом, он никуда не ушёл, а остался здесь.       Чжунли хочется верить в то, что однажды он найдёт в себе силы поделиться с Тартальей чем-то, что не принято делиться со всеми подряд. Может быть даже тем, что доверить можно ровно одному человеку в мире. Чтобы там, на стыке двух вселенных, где взрываются звёзды и наступает абсолютная темнота, был только их разговор по душам. Кажется, это всё алкоголь, но остаться вдвоём на краю мира Чжунли предпочёл бы именно с ним.       Это глупо — друг о друге они не знают абсолютно ничего, и не факт, что хотят знать. Ещё глупее то, что в свои двадцать шесть больше всего доверять Чжунли хочет человеку, у которого таких, как он, приятелей, знакомых и, в целом, не особо близких людей, наверняка хватает.       Чжунли думает, что очень глупо будет даже не попытаться что-то поменять.       Когда он смотрит на часы, время уже давно переваливает за полночь. Уходить не хочется — этот вечер он бы растянул на подольше, сидел бы в баре, успевшем опустеть, до первых лучей солнца, и обязательно предложил бы Тарталье проводить его до какого-нибудь примечательного места, которое имело бы все шансы стать их особенным и личным, фирменным.       Вместо этого он молча встаёт из-за стойки, оставляя на ней недопитый бокал вина.       — Уже поздно. Или правильнее сказать, рано, — улыбается Чжунли, пожимая плечами. — Я, пожалуй, пойду.       — Уже? — Тарталья хихикает, пытаясь сделать как можно более трезвый вид — получается у него с трудом.       — Уже, — он вздыхает, и в этом, кажется, звучит всё разочарование мира. — Ещё увидимся.       — Чжунли! — окликает он его, когда тот уже почти выходит из бара. В ответ тот только оглядывается и молча улыбается. — Спасибо тебе за наше вино!