Менталитет иного толка

***

      Он охуел.       Осаму просто стоял в коридоре и молча охуевал.       Он видит наркоту в чужих шкафчиках — он чертовски рад, что не в Хошизоровых — слышит грязные языки Иидзимы и Хироаки и где-то внутри его головы отчаянно не сходятся пазлы. — Ебануться.. — прохрипел стоящий рядом Гинджима. Саму аж дернулся от неожиданности. — Че, напугал? — Да, — выдохнул Осаму. — Привет. — Сорян, — Гин вкривь усмехнулся. — Привет.       Гинджима стоял рядом с Мией, прислонившись плечом к стене, и наблюдал за разворачивающимся хаосом с прищуром. Его лицо — обычно спокойное и насмешливое — сейчас вытянулось и застыло в немом удивлении. В какой-то момент он даже слегка покачнулся назад, как от невидимого удара, когда слова Неори прорезали воздух: — Это вообще адекватно, что какие-то наркоманы угрожают иностранному студенту? Или это теперь в норме, потому что они, не знаю, дозу с утра недобрали?       Гин всегда знал, что Нео прямолинейна. Но вот то, как она вслух, публично, отстаивает себя и швыряется словами, как камнями — каждый раз вызывало внутри Хитоши нечто вроде оцепенения.       В Японии так было.. не принято. Это необычно, ново, впечатляюще. И, строго говоря, её брат далеко от неё не ушел — Нора-кун лишь добил это ощущение, глубоким и раздраженным тоном заметив: — Стандарты Инаризаки пали ниже плинтуса. При поступлении, видимо, придётся рассказать, что с нариками в одной параллели учился.       В дверях вдруг появилась фигура директора — тот выглядел немного удивленно и не то чтобы довольно. Хошизора рубит с плеча: — Вы, видимо, ждёте, чтоб наши родители узнали? Или нам письмо направить сразу в министерство образования? Потому что я, признаться честно, в рот ебал ваши вот такие выходки.       Осаму округлил глаза, сжав губы. Гин вылупился. Челюсть ушла вниз — он едва не присвистнул.       Неори, широко улыбнувшись, показала белоснежные зубы и захохотала с очевидным ядом и иронией в голосе — такой открытой, жирной, почти неприлично-насмешливой: — Да ладно, брат, может, это просто у Инаризаки такая программа культурная. Типо, «если ты гайдзинка — жди обвинений на ровном месте».       Взглянула на директора — и Осаму едва не подавился от всей той прямой насмешки, что плясала в черных свинцовых глазах.       Неори смотрела прямо, высоко задрав подбородок. Голос у неё, как и у брата, был.. глубокий.       Обволакивающий, грудной, с весом. Такой, что.. формально звучит вежливо, а по сути — пощечина интонационная. И широкая белозубая улыбка лишь умножала данный эффект — вместе с язвой, живущей у русских под кожей, как кровь или мышцы: — А еще травлю туда вписать можно. Потому что, если прямо, я уже откровенно затрахалась оттирать свой шкафчик от всякого дерьма изнутри и снаружи. Пойдемте камеры все вместе посмотрим, а? Я хоть в рожи этим героям посмотрю.       Гин вылупился на неё, как на какое-то святое пришествие. Осаму охуел снова. Раз, наверное, в третий за сегодняшнее утро.       Мия смотрел на них в упор.       Неори. Норайо. Хошизоры.       Звучало, как приговор, если по-честному.       С одним он играл уже полтора года в одной команде и никогда близко не общался. Вторая — вообще здесь недавно, но уже успела перевернуть тут все вверх-ногами — в том числе и внутреннее состояние Атсуму (в чем тот, разумеется, не признается, но Осаму-то нихуя не слепой). Оба — прямые, ровные, и глаза у них иногда тяжелее стальных рельс. Но, черт — так иногда чертовски греет.       Осаму смотрел и откровенно недоумевал: как так вышло, что он не заметил?       Директор распинался. Он выглядел зло, немного ошарашенно и явно сбит с толку. И недоволен. Очень. Отделался короткими формальными речами, отчитал всех, как шкодных детей и отправился восвояси. И перед тем, как двинуться дальше, русские переглянулись между собой и..       Взгляд. Резкий, но острый. Такой сквозящий, долгий, противно-въедливый.       Ученики зашевелились. И Гин, и Осаму это заметили: некоторые явно побледнели, кто-то начал нервно перешептываться. И именно тогда, когда Хошизоры синхронно повернули головы и начали медленно и зло оглядывать толпу, Гинджима сощурил веки, нахмурился и процедил сквозь зубы: — Пиздец… — выдохнул он себе под нос.       Осаму покосился на него, уловив нотку напряжения. Он тоже видел, не показалось: кто-то в толпе реально поджал губы. Кто-то дернулся назад, кто-то опустил взгляд. А кто-то, наоборот, застыл, будто их ударили взглядом. Гин вдруг негромко продолжил, не отводя взгляд от спин близнецов: — Ты видел, как все дёрнулись? — он тихо засмеялся: без веселья, резко, коротко. — Они, блять, в два взгляда весь второй курс построили. Видел, как все головы поопускали? Как будто сейчас Хошизоры пройдут и каждого за волосы поднимут. — Угу, — Осаму чуть нахмурился. Голос звучал ровно, но внутри гудело нехорошо. — Умеют.       Гинджима медленно выдохнул: — И вообще, на месте этих двух дебилов… — он скосился на уводимых Иидзиму и Хироаку. — Я бы заткнулся и молчал, бля, в тряпочку.       Он замолчал. Потом добавил уже тише: — Офигеть, конечно… — он качнул головой, хмуро глядя вслед директору. — На Хошизору, блять, наркоту вешать? Да она даже не курит. Не пьёт. Чё вообще за бред? — Гин сжал челюсть. Потом выдохнул. — Заебали на неё спускать всех собак. Типо, потому что она «другая», — он вдруг скривился, пародируя чужой нарочито-важный тон. Сморщился, как от лимона. — Потому что рот не закрывает, когда остальные хотят. Потому что выделяется. А она, сука, самая нормальная тут.       Он перевёл взгляд на Осаму, вполголоса, будто не для всех: — Она… блять, да она реально классная. Смешная, добрая. Ну, с характером, да. Но не конченная, вообще ни разу. Наоборот даже. Единственная, кто не прогибается под весь этот сраный театр!.. Че за хуйня вообще, а?!       Осаму молча кивнул. У него перехватило горло. — Знаю, — коротко ответил.       Он, вообще-то, действительно знает.       Знает, что это вот она — девчонка с ледяными глазами, стальными кольцами и самыми, мать его, гребано-теплыми прикосновениями во всей сраной школе. С такими, что в кольце её рук Осаму реально едва ли не впервые ощущает себя в безопасности.       И брат у неё — абсолютно, вот ровно точно такой же. — А Тсуму где? — вдруг спросил Гин, будто только сейчас заметил отсутствие главного крика школы. — Он бы тут уже вспыхнул, как факел. Чё, опаздывает?       На этих словах Осаму чуть дёрнулся. Почесал шею — слишком резко и слишком молча. Он чуть поморщился: — Лихорадка. Сильно заболел, дома лежит. — Мда, — Гин стиснул зубы. — Как же всё, блять, вовремя, — и следом, после секундной паузы. — Сам-то как? — В порядке, — Осаму выдохнул, чуть резче, чем хотел. — Просто… день такой. — День, да, — Гин коротко усмехнулся. — Как по лбу лопатой.       Чуть дальше, ближе к толпе, с удобным видом на шкафчики, Стрельцовых, и происходящее, у стены, Суна стоял, скрестив руки на груди. Аран рядом, чуть наклонился к нему и тихо говорил: — ..охуеть, — выдохнул Оджиро. — Это че за перфоманс? — Я ебу? — щурится Суна. — Я теперь даже не знаю, кто из этих двоих хуже: сестра или брат.       Аран выдыхает. Хмурится нехарактерно для себя. — Я давно Хошизору таким злым не видел.       Суна нехорошо щелкает языком. — Его вообще из себя хуй выведешь. А теперь посмотри в это лицо и скажи мне, что он не снесет тебе ебало за неправильный писк. — Тц, — Аран щелкает языком. — Не нравится мне все это..       Черные брови сошлись у переносицы, залегла неровная складка. — И Атсуму сегодня нет, — Оджиро кивком головы указал на стоящего Осаму, без брата, в окружении Гина. — …исчез в субботу. Я еще, думал, блин — ну, ушел с кем-то. Или Изуми нашел. А потом вышел, мать твою, на задний дворик — а там бармен этот. Всё лицо в крови, порез на щеке, кожа лопнула.. клянётся, что не знает, кто на него напал. От скорой отказался, как ошпаренный. — Тот, что с тату на руке? — буркнул Суна. — Ага. И, блять, ночью потом Осаму пишет, типо, «видео не трогайте, никуда не нажимайте». А на утро — реально гифки эти, видосы в чате: «трип звезды Инаризаки», — и это, вроде как, Мия. Наш. А потом телефоны у всех легли. — Подозрительно? — Пиздец как.       Суна перевёл взгляд на Осаму. Долго. Прищурился. — Что думаешь? — Думаю, что сегодня надо будет поговорить с ним, — бурчит Аран. — Без лишних ушей.       Ринтаро.. промолчал. Взглянул в спину уходящим Хошизорам — у тех был широкий, уверенный шаг. В развалочку — семейный.       Норайо — в темно-синем свитшоте. В кедах — черных, ванс, олд скул.       Неори — в черной толстовке явно на размер больше её. Белые расписные купола на спине, руки сброшенные в карманы. Кеды — та же модель, что и у брата — бордово-красные, густые, затасканные.       Его брови чуть нахмурились. — Слышь, Аран, — тихо шепнул Суна. — А ты не знаешь, Хошизора как вообще с Мией? Общается, не?       Оджиро обернулся. Взглянул на товарища — у Ринтаро был откровенно задумчивый вид. Он почти слышал, как крутятся шестеренки у него в голове. — Не шарю, чувак, — Аран вздыхает. — В последний раз, по-моему, Норайо че-то советовал ему. В субботу. Тсуму тогда сам не свой был. Дерганый ходил весь.. а как Норайо заговорил — так молча слушал и кивал.       Суна удивился. — Да ну. — Ага. — М-м. А я, так-то, про Неори говорил, — Рин перевел на него хищный прищур. — Не находишь странным, что после тусовки, откуда исчез Мия, в школе при проверке шкафчиков, два долбоёба истерично обвиняют её, типо, подкинула?       Оджиро замер. Сощурился, прямо спрашивая: — К чему ты клонишь?       Суна вздохнул. Мотнул головой, поджав губы. Он тихо и глухо выдал: — Знаешь, я как-то слышал.. что Мия в паре с гайдзинкой раскатал двух спортиков на баскетбольной площадке, — в голосе звякнуло что-то тяжелое. Взгляд помрачнел. — Хироака всегда был клоуном. А Иидзима, к тому же, еще и без мозгов. Так, быть может, им просто прилетело в шкафы обратно то, что они сами пытались ей подбросить?       Аран помолчал. Нахмурился, постоял, потупил в стенку. Вынес вердикт: — Нам надо поговорить с Саму. ***

Кабинет техника. 8:35 утра.

      В кабинете тех. обслуживания стояла тишина, плотная и давящая, как влажный туман после дождя. Сам Тошинори, мужчина лет пятидесяти с подтянутой фигурой, строгими чертами и чуть поседевшими волосами, поправил тонкие очки и устало оглядел сидящих напротив учеников.       Стрельцовы сидели ровно. Даже расслабленно. И вот.. было же, блять, что-то, в этих лицах, отчего директору было трудно воспринимать их обычными подростками: слишком взрослые глаза, слишком уверенные позы, слишком ясные, чётко сформулированные мысли. Даже в интонациях не было привычной школьной неопределённости — только прямота, жёсткость и взвешенная, продуманная речь.       Ника чуть кивнула, лениво закинув ногу на ногу и уронив руки на подлокотники кресла. На лице у неё — скучающее спокойствие. Будто это не очередной визит к директору после скандала, а разговор о погоде.       Рядом Коля — хмурый, немного холодный взгляд, сложенные на груди руки. Он казался куда более сосредоточенным, напряжённым. Но, даже хмурясь, не выглядел раздражённым подростком — скорее уставшим взрослым, который сейчас будет разбирать серьёзную проблему, которую кто-то давно должен был заметить. — Посмотрим записи с камер, — выдохнул директор, включая монитор. — Давайте с первого сентября, — сказал Стрельцов. — Вы уверены, что хотите начать… с самого начала? — осторожно уточнил Тошинори, глядя поверх очков. — Вполне, — выдохнула Ника, откидываясь назад. — Давайте начинать.       Коля молчал. Сидел, скрестив руки. Его пальцы постукивали по локтю в едва сдерживаемом раздражении.       Запись включилась. Картинка — с первого сентября. Толпа у шкафчиков. Суета. Девочка из 2-2 тихо шепчет подруге, тыкает в сторону Хошизоры. Уходит. Через двадцать минут — в кадре та же девочка кидает пустую коробку из-под сока в щель Никиного шкафа. — Это… — начал Тошинори. — Это хрень, — Ника делает в воздухе неопределенный взмах ладонью, мол, «дальше-дальше». — Там дальше по-нарастающей, в первую неделю была только разминка. — Давайте вперед, — бросил Коля, не отрываясь от экрана.       Они смотрели, как через несколько дней другая — уже из третьего курса — снимает с себя плакат, на котором написано: «Нам не нужны грязные гайдзины». Сворачивает. Прячет. Позже — кадр, как она разворачивает его на внутренней стороне шкафчика Хошизоры. Там — надпись перманентным маркером:       「ロシア女＝売女」       ("Русская девка = шлюха").       Тошинори побледнел. — Это… абсолютно недопустимо, — он тихо выдохнул.       Ника, лениво, без слов, разблокировала телефон, потянулась, вытащила из галереи фото. Протянула. — Вот. Разные даты. Разные недели. У меня их, наверное, штук тридцать. Но я где-то большую часть все же удалила, — она холодно глянула исподлобья, с укором сообщив. — При всем уважении, мне противно хранить в собственной галерее моего телефона, фотографии того, как японские ученики разводят срач в моем шкафу.       На экране — мусор. Наполненные водой пакеты. Записки. Перманентные надписи. Жвачки. — Я думаю, вы поняли, почему я не храню ничего внутри, — пожала плечами. — Влом покупать новые кроссовки, если каждую неделю мне в них что-то льют.       Тишина. Коля резко поднял взгляд. — Объясните мне, пожалуйста, — голос его был ровным, но напряжённым, — Почему это всё вообще происходило в школе? Как такое может быть? Вы ж не первый день работаете. — Я, признаться честно, вообще в шоке, — Ника возмущенно повела бровью. — Потому что я обращалась к преподавателям и мне все, как один, велели «быть сдержаннее и терпеливее». Хотелось поинтересоваться — а не охренели ли вы? Ну, не прямо и конкретно вы, но ваши подчиненные, в конце концов, — она холодно прищурилась. — Это отдельная тема, — согласился брат. — Но сегодняшний уровень — это уже за рамками, — холодно добавил Коля. Лицо у него было почти злое. — Подкидывать наркотики. Кричать гадости на весь этаж. Оскорблять перед преподавателями. При других студентах. Это — не просто «детский конфликт». Это, чёрт возьми, организованное травление.       Он вдруг хищно, почти озлобленно сощурился, подавшись корпусом вперед, упираясь локтями в колени. Браслеты звякнули на запястьях: — Вы вообще понимаете, что у вас в школе за дети? И что они вытворяют? — брови сильнее заломились на переносице. — Почему взрослые молчат? А даже если и молчат и мы сами ставим ваших учеников на место — какого черта мы потом выслушиваем выговоры?       На экране мелькают кадры: вот две девочки маркером выводят на шкафчике слово «гайдзинка», вот трое парней засовывают внутрь бумажки с оскорблениями и мусор. Тошинори нахмурился, напряжённо уставившись в монитор, а затем тяжело перевёл взгляд на Нику. — Почему вы не сообщили об этом сразу?       Она едва заметно пожала плечами, глаза чуть сузились от неявного раздражения: — Мы с братом не приучены бежать жаловаться на подобную ерунду. Это, по факту, мелочи, — голос у неё звучал с ленцой, но в глубине сквозил заметный холодок. — К тому же, если я буду каждый раз докладывать о таком, я рискую прописаться у вас в кабинете навечно. А я, знаете ли, предпочитаю проводить время интереснее.       Коля глухо фыркнул, почти иронично, но с раздражением в голосе: — Мы оба предпочитаем, — бросил он, посмотрев директору прямо в глаза. — А в итоге получается, что терпеть должны мы. Потому что ваша школа вообще допускает подобные выходки в принципе. — Я понимаю ваше недовольство, — вздохнул Тошинори, чувствуя лёгкое жжение стыда в груди. Он и правда понимал. — Это неприемлемо, — признал он вслух, глядя в монитор с записями.       Ника тихо и язвительно добавила: — Да, особенно учитывая, что мы еще не дошли до записей с лестниц и коридоров, — её губы криво дёрнулись в полуулыбке. — Где японские ученики почему-то считают нормой хватать меня за руки, а после, когда получают в ответ, сразу бегут жаловаться. У вас, знаете, странная культура: самим дергать — в порядке вещей, а вот получить обратно — уже повод бежать жаловаться. Странно, не находите?       Тошинори ощутимо напрягся. Он этого действительно не знал, и сейчас осознавал, что картина, сложившаяся у него в голове, вполне себе отличается от реальности.       Как бы то ни было — он всегда воспринимал Неори как источник проблем: дерзкая, язвительная иностранка, регулярно оказывающаяся у него в кабинете за грубость, за конфликтность, за резкие выпады.       И, признаться честно, она не менялась — ровно так же сидела напротив, с этим прямым взглядом, прямой речью и не менее прямыми словесными выпадами.       Вот только пришло и другое осознание: её провоцировали тихо. По-японски, аккуратно, почти гладко. А вот её реакция всегда была бурной: взрывной, открытой, честной. С громкими высказываниями, прямолинейными оскорблениями (ответными, что стоит учесть, но что все еще не повод для гордости), и, да, откровенным бунтом против системы.       И только это каждый раз привлекало внимание. Это же.. и оставалось на виду, даже не вызывая нужды рассмотреть, откуда же взялась гребанная первоначальная причина последствий.       Он медленно кивнул, снял очки, потёр переносицу и серьёзно взглянул на обоих: — Хорошо. Все эти случаи будут тщательно расследованы, — он начал выписывать имена на лист. Список быстро рос, и чем он становился длиннее, тем больше нахмуривался директор. — Каждому из этих учеников будет сделан строгий выговор. Их родители будут уведомлены.       Ника чуть откинулась назад, вздохнув с лёгким раздражением: — Вы же понимаете, что родители тут вообще ни при чём? Наши — уж точно. Они занятые люди, и, честно говоря, не хочется их тревожить такой ерундой. С остальными можете делать, что хотите, а наших уведомлять совершенно необязательно. — Я обязан их проинформировать, — сухо ответил директор.       Коля вдруг с усмешкой взглянул на него, чуть прищурив глаза: — Тошинори-сан, вы ж понимаете, что про родителей и министерство мы сказали чисто для публики? Чтобы остальные немного охладили головы и не лезли к нам с подобными выходками. Так же проще, ну?       Директор пристально посмотрел на него. У Стрельцова в глазах была не только взрослость, но и мудрость, которую он редко видел у школьников. — То есть, — директор сложил руки на столе, изучая обоих, — Вы публично угрожали репутацией школы… намеренно?       Ника вдруг хохотнула. Насмешливо, будто это было не очевидно. — Разумеется, — нагло фыркает, чуть скривившись. — Конечно, — хмуро соглашается Коля.       Они смотрят на него, как на непроходимого идиота, который не уловил тот самый подтекст между строк.       Стрельцова стекает вниз по стулу, лениво качая ногой: — Мы ж не дебилы. Но иногда нужно обозначить границы, — она склонила голову набок, глаза потемнели, и в них вдруг промелькнуло что-то серьёзное. Следующие слова зазвучали медленнее и в интонации засквозила очевидная.. почти-ирония. — Особенно, если эти границы не обозначают взрослые. Однако вы тогда уж, в наши методы-то в таком случае и не лезьте, уж будьте любезны.       Тошинори замолчал. Пауза повисла тяжелая, неприятная. Он впервые по-настоящему задумался, глядя на девчонку напротив.       Хошизора Неори. В его кабинете могла за неделю раз пять появиться. Он, наверное, уже три мозоли себе стер на языке, проговаривая каждый раз о форме. О реакции. О взглядах. О сдержанности.       Он спрашивал, как у неё дела. Она отвечала «сойдет» — и он, блять, верил. А сейчас понял, что скорее просто отмахивался — ведь, если по-честному, не видел в ней желания в системе ужиться. Но.. после сегодняшнего.. и всего того, что он увидел, услышал и осознал за последние двадцать минут..       Что ж. Видимо, где-то он все-таки проебался. И все же был вынужден признать, что Хошизоры заметно выделялись на всеобщем фоне — и не только поведением, но и интеллектом.       Они говорили по-японски чётко, свободно, правильно подбирая слова и интонации. Норайо еще и великолепно отыгрывал за сборную по волейболу и сам капитан, несмотря на откровенное игнорирование в некоторых аспектах, все равно хвалил его.       Сейчас они, пожалуй, впервые вызвали в нём уважение вместо раздражения. — Понимаю, — коротко признал он. — Но прошу вас, в следующий раз сначала приходите ко мне.       Ника, чуть подняв бровь, вдруг криво улыбнулась. Хохотнула почти насмешкой: — Я, вообще-то, по факту надеялась, что следующего раза не будет.       Тошинори молча кивнул, поймав себя на мысли, что он тоже на это искренне надеется. ***

Кабинет директора. 9:15 утра.

      Иидзима и Хироака сидели на стульях перед директором, выглядя так, будто их только что окатили ледяной водой. Лица побледнели, а у Иидзимы даже подрагивали губы. Хироака сжимал кулаки, тяжело дыша от унижения и злости. — Это всё подстава, сенсей, — сипло сказал Хироака, стараясь скрыть панику. — Хошизора… — Молчите! — рявкнул Тошинори так, что они оба вздрогнули. — Ваши шкафчики, ваши наркотики. Подстава или нет — мы выясним позже. А пока — вы оба отстранены от занятий. Я вызываю ваших родителей, и мы обязательно сообщим об этом в полицию.       У Иидзимы губы задрожали сильнее, он втянул голову в плечи и застонал тихо и обречённо: — Только не полицию… сенсей, прошу вас… — Надо было думать раньше, — холодно отрезал директор.       Хироака сжался от ярости, его лицо налилось кровью: — Это несправедливо! Почему вы всегда верите этой гайдзинке? Она здесь всех раздражает, это не наша вина! — Ваша вина — наркотики, — ледяным голосом ответил директор, наклонившись вперёд и пристально глядя обоим в глаза. — И за это придётся отвечать.       Тошинори видел в их лицах страх и унижение, но никакой жалости не чувствовал. Только разочарование и отвращение. — С вами разберётся комиссия, — добавил он жёстко. — Вам обоим грозит исключение из школы и постановка на учёт в полиции. С этого момента, пока комиссия не примет решение, ноги вашей в школе не будет.       Иидзима побледнел, схватившись руками за голову. Хироака, наоборот, побагровел, резко поднялся: — Это несправедливо! — Сядьте, Хироака, — холодно рявкнул директор. — И молитесь, чтобы полиция не открыла дело.       Они съёжились, и Иидзима тихо, срывающимся голосом выдохнул: — Это всё она… эта долбаная гайдзинка…       Тошинори холодно прервал его: — Виноваты вы сами. И я не намерен это обсуждать.       В кабинете повисла тишина. Густая, тяжёлая и мрачная, будто приговор уже был вынесен и ничего изменить нельзя.       Они смотрели в пол молча, сгорая от стыда и унижения. И где-то глубоко, по всему телу, ядом клокотала лишь одна мысль: виновата во всём, конечно, только эта проклятая гайдзинка.