Помоги избавиться от этой боли

Вдали виднелся приближающийся непроглядный туман. Маленькая девочка прижала к губам замерзающие ладони и одарила их горячим дыханием изо рта. Плечи чуть вздрогнули, но она прикрыла глаза и сделала несколько вдохов — осталось совсем чуть-чуть. Миниатюрные пальцы прижали к себе небесный фонарик, девочка прошептала едва слышимое: «Пожалуйста, найди нас» и отпустила его в небо. — Думаешь, это когда-нибудь сработает, Дризелла? Темноволосая девочка, чуть повыше своей сестры, сунула замёрзшие руки в карманы пальто и сделала несколько шагов взад-вперёд, пытаясь согреться. Анастасия, в силу возраста, меньше верила в возвращение давно исчезнувшей матери, хотя маленький неугасаемый огонёк освещал её изнутри, даруя призрачную надежду. Но надежда, пускай и умирала последней, всё же рано или поздно исчезала. Ей нужно было подкрепление, иначе она просто исчезала в тумане забвения, точно так же, как и зимний лес медленно скрывался в серой дымке. Жёлтые огоньки небесного фонарика поднимались всё выше, пока не скрылись от любопытных глаз девочек. Дризелла натянула перчатки на заледенелые пальцы и повернулась к сестре: — Мы должны верить в неё так же сильно, как и она в нас. Мама найдёт путь домой, Анастасия, я чувствую это. Сегодня или завтра. Через неделю или через месяц. Через год или десятки лет. Они будут продолжать ждать и верить.

***

Дризелла никогда не знала, каково это когда мечты сбывались. Стоило пожелать счастья семье, как исчезла мать, стоило возжелать спокойствия в душе, как внутри разгорелось удушающее пламя, стоило жаждать любви, как осколки разбитых надежд беспощадно изрезали светлую кожу алыми полосами. И вот, когда, наконец, одно из её желаний сбылось, Дризелла не знала, как отреагировать. Она превратила свой жизненный путь в достижение мести и теперь, стоя у финальной линии, не понимала, как жить дальше, куда идти и что делать. Дризелла всматривалась куда-то вдаль, в оранжевое солнце, скрывающееся за горизонтом. На глазах блестели слёзы то ли от ярких бликов, то ли от сдавливающей горечи внутри. Завтра солнце снова взойдёт, а её мать, которая так скоро встретила закат своей жизни, навсегда уйдёт в мир иной. Тёплая рука коснулась её собственной почти невесомо, словно боясь спугнуть. Их пальцы слегка соприкоснулись. Непродолжительные касания к такой желанной и в то же время далёкой коже. Между ними витала аура холода, беспощадного и непоколебимого. Не того, что гонял пробирающий до костей ветер, а того, от которого нельзя было спрятаться. Такого, что не давал приблизиться как раньше и ощутить призрачную, но столь ощутимую близость. Реджина не Рони с ее лёгкостью и желанием брать от жизни всё. Для неё первым всегда будет Генри, его счастье и только потом кто-то другой с его заботами. Кажется, они вот так сидели молча уже несколько минут: Дризелла, отдавшаяся своим мыслям, и Реджина, терпеливо выжидающая момента нарушить тишину. — Прими мои соболезнования. Слова, сразившие тишину. Столь ожидаемые, но это не значило, что Дризелла была к ним готова. Несмотря на всю душевную крепость, стена внутри неё дрогнула от волны резкого удара. Дризелла чувствовала, как земля уходила из-под ног. Многие годы её жизни были поставлены на кон ради этого мгновения. Освобождения от бремени нелюбимой дочери и плохой сестры. Недостаточно хорошей и не заслуживающей должной любви и одобрения. И вот когда Виктория Белфри, наконец, покинула этот мир, вместо желанного облегчения, Дризелла почувствовала пустоту. Медленно съедающую изнутри, подобно затаившемуся паразиту, что искал наживы. Вместо свободы её преследовала тяжесть вины перед матерью, которая в последние минуты своей жизни сумела искупить вину перед дочерью. Дризелла чувствовала себя так, словно из лёгких воздух выбили одним точным ударом. Невыносимо больно и одиноко. — Мне жаль. От слов Реджины хотелось залиться истерическим смехом, закричать навзрыд, крушить всё вокруг, лишь бы не слышать подобного. Каждое «мне жаль» врезалось в душу, кромсало её снова и снова, оставляя раны, которые вряд ли когда-нибудь затянутся. Дризелле жаль больше всех и от этого каждое соболезнование об утрате от неравнодушных людей воспринималось с таким трудом. Она не произнесла ни слова, лишь вглядывалась в лицо Реджины, изучала линии её скул, чуть приоткрытые губы и маленький шрам сверху. Подобное от чего-то успокаивало, давало разгорячившейся в венах крови остыть, а эмоциям, полных злобы и отчаяние уменьшить накал. Дризелла чуть улыбнулась, а затем, сделав вдох, сказала короткое и лживое: — А мне не жаль. Дризелла сожалела о многом. О своей детской ревности, старых обидах, ненависти к матери, о желании лишить её жизни. О том, что Виктория пожертвовала своей жизнью, искупив тем самым свои грехи. Дризелла не хотела этого. Она прошла столь длинный и тернистый путь не для того, чтобы чувствовать себя разбитой и одинокой. И всё же, она там, где должна быть. Дуновение зимнего ветра касалось неприкрытых участков кожи: носа, щёк, подбородка, проводило холодком по незащищённым пальцам. Ладонь заметно дрогнула от волны прохлады, но Дризелла упрямо продолжала впиваться пальцами в тонкие деревянные доски. То ли стараясь сдержать себя от чего-то, то ли боясь показаться слабой. — Здесь никто не увидит твоих слёз, — ладонь Реджины ободряюще легла сверху, одаривая теплом. — Скорбеть нормально. Быть слабой…нормально. В ответ Дризелла лишь хмыкнула и, подобно ворчливому подростку, попыталась убрать руку, но женщина лишь крепче сжала её в своей. Карие глаза смотрели с немой просьбой позволить остаться. И Дризелла податливо расслабилась. Реджина далеко не Рони с её бунтарским характером и свободой действий. Если Рони это обжигающий горло виски с приятным древесным послевкусием, то Реджина это мягкий сидр. Не столь пьянящий или отнимающий разум, но такой мягкий и родной. Плавно обволакивающий и дарящий спокойствие. Последние лучи солнца исчезли за горизонтом. Вдали виднелись блики уличных фонарей. Дризелла медленно прикрыла глаза. Вдох. Выдох. Рядом с Реджиной до неприличия тихо и спокойно. До неприличия тепло и уютно. Девушка крепче сжала такую родную ладонь, ощущая прилив жара. — Возможно, ты ещё не поняла этого, но мы с тобой всегда будем по разную сторону баррикад. Нелепые колкости слетели с её губ. Но колкости эти адресованы скорее не Реджине, а ей самой. Озвученное напоминание о том, что происходящее лишь короткое мгновение, мнимая пауза, после которой всё вернётся на круги своя. Туда, где у всех чётко определены роли. Реджина улыбнулась, а затем окинула взглядом собеседницу. Кажется, сейчас её меньше всего волновало, что будет потом. Главное, что она рядом.