Эхо потерянной свободы

Страх… Гнев… Страдания… И пустота… Это не просто слова. Это — пульс, бьющий в стенах старого отеля, где когда-то звучали смех, музыка и шепот надежд. Теперь же в каждом углу, за каждой треснувшей картиной и пыльной шторой — только тени. Тени, которые дышат, думают, мучаются. Их сердца больше не бьются, но души все еще живы — слишком живы для того, чтобы просто исчезнуть. Радость? Ее больше нет. Смех? Он застыл в прошлом, как пыль на забытых фотографиях. Вечеринки? Превратились в кошмары, где гости — призраки собственных желаний. А те тихие, теплые разговоры, что раньше связывали их всех ниточками доверия? Их разорвало, как паутину одним резким порывом судьбы. Теперь остается только опасность. Она витает в воздухе, как запах гари после пожара. Она прячется в каждом шорохе, в каждом отражении в зеркале, в каждом вздохе, который больше не выходит из груди. И в этом хаосе рождаются четыре сущности — не просто воплощения чувств, а живые, мучимые, противоречивые души, каждая из которых несет на себе тяжесть своей эмоции, как проклятие. Страх — Салли. Он не хотел становиться тенью. Он не хотел быть лжецом. Но страх — это не просто дрожь в коленях или холод в спине. Для Салли это — цепи, опутавшие его сознание с тех пор, как все пошло наперекосяк. Он хочет кричать правду, хочет признаться, что все это — ошибка, что он не тот, за кого его принимают. Но страх не дает ему сделать и шага в сторону света. Каждое слово, каждое движение — тщательно отрепетированная ложь. Он играет роль монстра, хотя внутри — дрожащий мальчишка, который просто боится остаться один. Ирония в том, что он действительно талантливый актер. Такой талантливый, что даже сам иногда забывает, где заканчивается маска и начинается он. Но в тишине, когда никто не смотрит, он шепчет себе: «Прости меня…» — и не знает, кому именно. Гнев — Амбуш. Его душа как раскаленный уголь, который никто не потушил. Гнев не покидает его ни днем, ни ночью. Он кипит, рвется наружу, но теперь уже некуда. Нет тела, чтобы сжать кулаки. Нет голоса, чтобы выкрикнуть проклятия. Только призрачная форма, мерцающая в полумраке, и вечное, жгучее чувство несправедливости. Он злится на изгнанника. Не просто злится — ненавидит. За то, что тот выжил. За то, что все пошло не так, как должно было. За то, что Амбуш теперь — ничто. Просто эхо. Но в глубине его ярости таится и другое: отчаяние. Потому что он понимает — даже если бы у него были руки, ноги, голос… Он все равно ничего не смог бы изменить. И это знание злит его еще сильнее. Страдания — Фигура. Самый старший из сущностей. Тот, чьи плечи уже согнулись под грузом. Он не кричит. Не рвет на себе волосы. Он просто есть — как боль, как рана, которая не заживает. Фигура помнит времена, когда отель был домом, а не тюрьмой. Помнил, как смеялись дети, как пели птицы за окном, как пахло утро свежестью и кофе. Теперь все это — лишь воспоминания, от которых остаются только шрамы на душе. Где-то в глубине души он чувствует: страдания только начинаются. То, что сейчас кажется апогеем боли — лишь начало. С каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой боль будет нарастать, как прилив, затопляя все внутри. Но он не уйдет. Не сможет. Потому что страдания — это его суть. Его предназначение. Его крест. Пустота — Сик. Он не чувствует ничего. Ни злости, ни страха, ни даже боли. Только… Пустоту. Как будто внутри него вырезали все, что делало его им. Он ходит среди других, но не принадлежит им. Говорит, но слова пусты. Смеется, но смех звучит как эхо в пустой комнате. И все же… В этой пустоте таится нечто странное. Неосознанное предчувствие. Он не знает, что скоро станет тем, кого все будут ждать. Тем, кто поведет их сквозь тьму. Он не понимает, что именно его умение сдерживать эмоции сделает его самым сильным из всех. Пока что он просто стоит в стороне, наблюдая, как остальные рушатся. И чувствует, как его собственная энергия медленно истекает, как песок сквозь пальцы. Но даже это не вызывает у него отчаяния. Только странное, тихое ожидание. Четыре сущности. Четыре чувства. Четыре судьбы. Их пути переплетены так тесно, что разорвать их означает разрушить все. Салли еще долго будет играть свою роль, пряча истину за маской. Но однажды маска треснет. И тогда он сможет, наконец, стать собой — даже если это будет стоить ему всего. Амбуш, казалось бы, уже прошел свой путь до конца. Он — призрак, тень, воспоминание. Но разве душа, полная гнева, может просто исчезнуть? Или его ярость найдет новую форму? Новое тело? Новую цель? Фигура будет страдать. Долго. Мучительно. Но именно его боль станет маяком для других. Потому что в страданиях — правда. А правда — всегда сильнее лжи. А Сик… Он не знает, что скоро станет опорой для всех. Что именно его пустота позволит ему видеть то, что другие не могут. Что именно он сможет повести за собой остальных. Он пока не понимает этого. Но скоро поймет. И тогда пустота внутри него наполнится смыслом. От их выбора зависит все. Одно неверное слово. Один несдержанный порыв. Один момент слабости — и цепь рвется. И тогда не только они погибнут. Погибнут все. Без шанса на возвращение. Без права на вторую попытку.

***

— Моя г… Го… Голова… Что пр… Произошло?.. Где… Я?.. Голос прозвучал хрипло, будто его выцарапали из горла наждачной бумагой. В темноте разнесся отчаянный стон, животный вздох существа, только что вырванного из глубин забвения. Слова спотыкались друг о друга. Говорить было почти невозможно. Язык будто прилип к небу, а мышцы лица отказывались слушаться. Парень лежал на холодном, шершавом полу, чувствуя, как каждая клетка его тела кричит от боли. Не просто «болит» — нет. Это была всепоглощающая, пульсирующая агония, будто его тело собрали из осколков после взрыва и забыли склеить. Руки — будто их вывернули из суставов. Ноги — будто их протащили по стеклу. Спина — будто на нее свалился шкаф. А голова… Голова была хуже всего. Казалось, внутри черепа кто-то включил дрель и не собирался останавливаться. Он попытался приподняться, но тут же рухнул обратно, выдавив сквозь стиснутые зубы глухой стон. Встать без опоры было все равно что пытаться взлететь без крыльев. Вокруг ни звука. Только тишина. Густая, плотная, как смола. Она давила на уши, заполняла легкие. Темнота была абсолютной. Ни проблеска света. Ни отблеска луны за окном — если, конечно, окно вообще существовало. Сик протянул дрожащую руку и начал ощупывать пространство вокруг. Пальцы наткнулись на что-то твердое и угловатое — коробка? Стул? Не разобрать. Потом — еще одна. И еще. Он полз на четвереньках, проводя ладонями по стене, как слепой, ища хоть какой-то ориентир. Каждое движение отзывалось новой волной боли, но он продолжал. Потому что остановиться значило сдаться. А сдаваться он не умел. Поиски заняли вечность. Или, может, всего несколько минут — в такой тьме время теряло смысл. Он ударился коленом о что-то острое, вскрикнул, но не остановился. Наконец, его пальцы наткнулись на знакомую выпуклость — выключатель. Щелчок. Яркая вспышка света ударила в глаза, как пощечина. Он зажмурился, прикрыв лицо рукой, и только через несколько секунд осмелился открыть глаз. Свет мерцал, будто тоже был ранен, но постепенно стабилизировался, озаряя унылое, заброшенное помещение. Это был склад. Небольшой, заваленный хламом: пыльные картонные коробки с надписями, стертыми временем; поломанные стулья с торчащими пружинами; книжные полки, покосившиеся под тяжестью забытых томов; обрывки тканей, ржавые инструменты, обломки чего-то, что когда-то, возможно, было мебелью. Все здесь дышало запустением и забвением. Но хуже всего было не это. По всему полу лежали они — его товарищи. Бессознательные. Раненые. Некоторые еле дышали. У одного на щеке — свежая царапина. У другого — рука под неестественным углом. Сердце Сика сжалось, как кулак. — Нет… — вырвалось у него, и он инстинктивно отпрыгнул назад, ударившись спиной о дверь. Холод дерева пронзил его сквозь одежду. На мгновение в голове мелькнула мысль: «Беги. Пока не поздно. Пока ты еще можешь». Но тут же он отогнал ее. Бежать? Бросить их? Тех, с кем он делил хлеб, ссоры, смех и тишину? Даже если между ними не было крепкой дружбы — была история. Была общая боль. Было прошлое, которое связывало их крепче цепей. Он не мог. Просто не мог. И тут его взгляд упал на того, кто лежал в дальнем правом углу — на библиотекаря. Фигура. Если у остальных были царапины и ссадины, то у него — катастрофа. Его одежда была изорвана в клочья, будто его тащили по острым камням. С левого виска медленно стекала тонкая струйка крови, оставляя на пыльном полу темный след. Руки и ноги покрывали свежие, глубокие царапины — живого места не осталось. Его очки лежали рядом, разбитые вдребезги, одно стеклышко отсутствовало вовсе. — Сущности всемогущие… — прошептал Сик, и, несмотря на собственную боль, на дрожь в коленях, на то, что каждое движение отдавалось в теле, как удар кнутом, он бросился к нему. Парень упал на колени рядом с библиотекарем, схватил его за плечи и начал трясти — осторожно, но настойчиво. — Фигура! Фигура, просыпайся! Пожалуйста! — голос дрожал, срывался на хриплый шепот, но он не мог его сдержать. В любой другой день он бы скорее умер, чем позволил кому-то услышать в своем голосе такую слабость. Он бы огрызнулся, бросил сарказм, спрятал все за маской цинизма. Но не сейчас. Сейчас маска рухнула. Осталась только сущность — напуганная, растерянная, отчаявшаяся. — Это я, Сик! Фигура, пожалуйста… Не молчи! Не доводи меня до истерики! Вставай, ну!.. — он почти кричал, но в единственном глазу уже стояли слезы. Не от жалости к себе — от страха за другого. Но мужчина не шевелился. Ни пальцем. Ни ресницей. Лицо его было бледным, почти прозрачным, губы — синеватыми. Брюнет замер. Потом, будто его обожгло, отдернул руки. Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. И в этот самый момент — прямо перед ним, в воздухе, словно из ниоткуда, возник шар. Большой. Прозрачный. Кораллового оттенка, будто вырезанный из заката. Он мягко светился изнутри, пульсируя, как живое сердце. В нем отражался свет лампы, искрился, будто внутри него танцевали тысячи крошечных звезд. — Что за?.. — выдохнул Сик, отползая назад на пятках. — Это еще что такое?.. Он не верил глазу. Может, это галлюцинация? Может, он уже умирает, и это предсмертное видение? Но шар, казалось, не обращал на него внимания. Он медленно, плавно поплыл в сторону Фигуры — как будто знал, куда идти. И, едва коснувшись его ладони, исчез. Без вспышки, без звука. Просто растворился, как дым на ветру. — Я… Разбудил его? — прошептал Сик, не веря себе. И тут тихий, хриплый голос: — Сик?.. Это ты?.. Брюнет подскочил, будто его ударило током. Этот голос… Даже в таком состоянии он узнал бы его среди тысяч. Слабый, прерывистый, но его. — Фигура… — выдохнул парень, и в голосе прозвучало столько облегчения, что сам удивился. Он медленно подполз ближе, навис над старшей сущностью и спросил, стараясь говорить мягко, почти шепотом: — Как ты себя чувствуешь? — Хуже некуда… — прохрипел мужчина, не открывая глаз. Он отвел лицо в сторону, будто не выносил даже взгляда Сика. — Я… Очень устал. Ощущение, будто работал без сна и отдыха… Несколько дней… Или недель… Я… Сик, пожалуйста… Оставь меня. Я не хочу… Разговаривать. Просто… Отстань… Брюнет замер. Он знал этого мужчину достаточно долго, чтобы понять: когда Фигура просит оставить его в покое — это не каприз. Это крик души, которую уже нечем ранить. — Хорошо. — сказал он тихо, без колебаний. — Если тебе так легче… Я уйду. — Спасибо… — прошептал библиотекарь одними губами и закрыл глаза. Сик встал — с трудом, опираясь на стену — и огляделся. Остальные все еще лежали без движения. Он глубоко вдохнул, собрался с силами и пошел к ближайшему — к Тимоти. Потряс его за плечо. Ничего. Попробовал другого — Глитча. Тоже молчание. Тогда он сосредоточился, вспомнил ощущение, которое возникло, когда появился шар… И снова вызвал его. Шар возник. Тот же коралловый, прозрачный, пульсирующий. Он коснулся руки Глитча и исчез. Но тот не шевельнулся. — Почему?.. — прошептал Сик, глядя на свои дрожащие руки. — Почему он не просыпается? Почему только Фигура?.. И тут удар. Не снаружи. Изнутри. Боль в голове нахлынула внезапно, как цунами. Такая острая, такая всепоглощающая, что он закричал — коротко, отчаянно — и рухнул на колени. Казалось, череп вот-вот треснет, мозг вытечет наружу, как расплавленный воск. Он схватился за голову, пальцы впились в виски, ногти впились в кожу. — Сущности… Всемогущие… — выдавил он сквозь зубы. — Пусть это… Закончится… Пожалуйста… Но боль только нарастала. Перед глазом замелькали вспышки — красные, черные, белые. Он почувствовал, как сознание ускользает, как песок сквозь пальцы. — Только этого… Мне не хватало… — прошептал он в последний раз. И рухнул на пол. Без чувств. Оставив за собой только тишину, мерцающий свет и лежащих в беспомощности товарищей.

***

Темнота. Не просто отсутствие света, а абсолют. Ни теней, ни контуров, ни намека на горизонт. Только плотная, всепоглощающая пустота, в которой терялись не только предметы, но и само ощущение времени. Воздух был неподвижным, без запаха, без звука. И в этой бездне один луч. Тонкий, почти хрупкий. Он падал сверху, мягко освещая фигуру, медленно приходящую в себя на полу. Брюнет лежал на спине, глаз приоткрыт, дыхание прерывистое. Лицо бледное, с тенью под глазом, с тонкой полоской засохшей крови у виска. Одна рука вытянута в сторону, будто пытается ухватиться за что-то, что уже ускользнуло. Он моргнул. Потом еще раз. Мир не возвращался, он вторгался. — Что за?!.. — вырвалось у него, и Сик резко вскочил на ноги, будто его ударило током. Голова закружилась. Он закрутился вокруг своей оси — раз, два, три — пытаясь найти хоть что-то: дверь, окно, знакомое лицо… Но вокруг только тьма. Глубокая, бездонная, как будто он оказался внутри чьей-то забытой мысли. Тогда он схватился за голову обеими руками, пальцы впились в кожу, и рухнул на колени. Не на пол. На то, что должно было быть полом. Поверхность была странной: то ли стекло, то ли вода, то ли просто иллюзия. Под коленями ни холода, ни тепла, ни текстуры. Только ощущение, что он держится за край реальности, и если отпустит, провалится в никуда. — Я что… Умер? — прошептал он дрожащим голосом, в котором прозвучал не столько страх смерти, сколько ужас перед бессмысленностью. И тут раздался голос. — Нет, идиот одноглазый, ты жив. Радуйся, ведь на этот раз тебе действительно крупно повезло. Громкий. Резкий. С привычной грубоватой интонацией. Но знакомый. Такой знакомый, что сердце Сика на мгновение перестало биться. Он резко обернулся. И там, в самом краю луча света, стоял Амбуш. Он смотрел не с презрением, как обычно, а с чем-то похожим на облегчение. На тревогу. На… Заботу? — Амбуш?.. — выдохнул Сик, и на губах сама собой расцвела искренняя улыбка. Та, которую он показывал очень редко, даже в самые теплые моменты. — Не поверишь, но я так рад тебя видеть! Ты даже не представляешь… Насколько! — Взаимно. — коротко кивнул тот, и уголки его губ тоже дрогнули. Не в насмешке, а в настоящей, редкой улыбке. — Как бы сильно я тебя ни ненавидел… Смерти не пожелаю никогда. Я рад, что ты в порядке, идиот. Сик фыркнул, но в его смехе слышалась дрожь. Он огляделся еще раз — все та же тьма, все тот же странный «пол», все тот же луч, теперь освещающий уже двоих. Но появление Амбуша изменило все. Стало… Меньше страшно. — Так… Эм… — начал парень, стараясь собрать мысли. — А где мы? — В твоей голове. — ответил Амбуш просто, будто объяснял, что два плюс два — четыре. — В моей… Голове? — Сик вскинул бровь, в голосе прозвучало недоверие. Звучало как бред. Как галлюцинация после удара по затылку. Но… Амбуш никогда не был шутником. Он — один из самых рассудительных, самых умных в отеле. Если он говорит так, значит, это правда. Или, по крайней мере, его версия правды. — Ну… Хорошо. — медленно произнес Сик. — Предположим, я тебе верю. Но… Что это значит? Ты что… Умер? — слова вырвались сами, и он тут же сжал губы, чувствуя, как по спине пробежал холодок вины. Он не хотел этого говорить. Не хотел даже думать об этом. Но страх за другого — сильнее гордости. Амбуш, к его удивлению, не разозлился. Не отвернулся. Он просто покачал головой. — Нет. Я жив. Как и ты. Просто я сохранил часть своей силы. Спрятал ее в тебе. На всякий случай. — он помолчал, затем добавил тише: — Но надеюсь, Салли не знает, что я выжил? — Салли? — Сик нахмурился. — Но он же… Он же умер три года назад. Упал с большой высоты и разбился насмерть. Все это знают. Я… Я даже помню, как кричал тогда. Как не мог поверить… — Он жив. — отрезал Амбуш. — Я сам недавно узнал. Это он нокаутировал тебя железным совком. Ты даже не понял, кто это был. Глупец. Брюнет замер. В памяти всплыли обрывки: удар сзади, резкая боль, тьма… Он всегда думал, что это был кто-то другой. Кто-то случайный. Но… Салли? Как? Как он мог выжить после такого падения? — Везет же некоторым… — пробурчал он горько. — Давай о его чудесном воскрешении поговорим позже. — перебил Амбуш, возвращая разговор в русло. — Сейчас есть дела поважнее. Ты уже понял, что можешь создавать сферы. Это те самые коралловые шары. С их помощью можно разбудить наших друзей. — Да. — кивнул одноглазый. — Но я не могу разбудить всех. Почему? — Потому что Салли взял над ними контроль. — объяснил Амбуш. — Они теперь призраки. И пока они в этом состоянии, они слепо подчиняются ему. Он их лидер. У них амнезия, Сик. Они не помнят, кто они. Не помнят тебя. Не помнят себя. — Ох, ну прекрасно! — вырвалось у Сика. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и начал мерить шагами крошечное освещенное пространство. — Должен же быть выход! Не может не быть! Не бывает ситуаций без решения! — Есть кое-что. — медленно сказал Амбуш, почесывая затылок. — Но не могу обещать, что сработает. Если ты дотронешься до головы призрака, то это может вернуть ему воспоминания. Но не просто так. Ты должен подарить ему что-то. Что-то, что связано с его сутью. С его прошлым. С тем, кто он есть. Например, Глитч. Он любит рисовать. Дай ему карандаш, лист бумаги, даже обломок угля, и он вспомнит. Если бы призраком был ты, я бы дал тебе пластинку с твоей любимой песней, гитару, или даже старую записную книжку с текстами. Потому что музыка — это твоя душа. Ты понял? Сик кивнул, но в единственном глазу читалась тревога. — Но… Только одному? — уточнил он. — Только одному за раз. — подтвердил Амбуш. — И слушай внимательно: нельзя позволить Салли сбежать, пока все призраки не вернутся. Если он уйдет — они умрут. Навсегда. Но у тебя есть преимущество: камеры. В здании есть комната охранника. Следи за ним оттуда. Контролируй. Держи в поле зрения. А когда все соберутся… — Амбуш сделал паузу, и в его глазах вспыхнула решимость. — Я вернусь. И тогда я сам разберусь с ним. В самый нужный момент. Сик молчал. В голове крутилась одна мысль: «Это безумие. Я не герой. Я не спаситель. Я просто… Сик». Но вслух он сказал только: — Хорошо. Я понял. — и тут же добавил голосом, полным тревоги: — Но у меня есть вопрос… Фигура. Он… Он еле дышит. Лежит, не может даже сесть. Говорит с трудом. Что с ним? Амбуш замер. Он знал, что этот вопрос прозвучит, но не надеялся, что так скоро. Надеялся, что сможет отложить эту боль хотя бы на минуту. Но теперь все. Он глубоко вздохнул. Плечи опустились. Он опустил взгляд в «пол», будто боялся увидеть отражение собственного бессилия. — Он умирает… — прошептал парень, и в этом шепоте было столько боли, что Сик почувствовал, как у него сжалось горло. — Что?! — вырвалось у брюнета. Он схватился за голову, будто пытаясь удержать в ней разрывающийся мир. — Нет… Нет, этого не может быть! Фигура? Умирать? Но ему же всего сорок три! Он… Он должен жить! Он обязан! — Салли специально нанес ему самые тяжелые раны. — тихо сказал Амбуш. — Больше, чем другим. Ты должен найти аптечку. Или медпункт. Промой раны. Обработай. Иначе… — он сделал паузу. Следующие слова дались ему с трудом. — Иначе завтра он не увидит рассвета. Инфекция убьет его к утру. — Где искать?! — почти закричал Сик. — Не знаю точно. — честно признался Амбуш. — Но должна быть где-то рядом. В складе, в подсобке, в кабинете… Где-то. Ты должен начать прямо сейчас. Просыпайся, Сик. Время не ждет. И в этот момент луч света начал меркнуть. Тьма снова смыкалась вокруг. Брюнет глубоко вдохнул и проснулся.

***

Сик пришел в себя от резкого, настойчивого толчка в плечо. Сначала мир был размытым, как будто его смотрели сквозь запотевшее стекло. Перед глазом плясали тени, звуки доносились издалека, будто сквозь воду. Голова гудела, будто в ней били в колокол, а во рту стоял привкус железа и пыли. — Сик! Эй, Сик! — раздался приглушенный, но настойчивый голос. Он моргнул. Еще раз. И наконец картина собралась. Над ним, на корточках, в полумраке склада, склонились четверо. Их лица были освещены тусклым светом лампы, висящей под потолком, и в каждом тревога, облегчение и легкая растерянность. Джек с растрепанными волосами и ссадиной на скуле. Раш нервно постукивал пальцами по колену, будто он пытался удержать себя от паники. Визг с растрепанным воротником и перекошенной бровью. Халт же сидел, сжав ладони в кулаки. Сердце Сика, которое еще секунду назад билось в панике, успокоилось. Они живы. Они целы. Они здесь. И впервые за последние часы он почувствовал, что не один. — Сик, ты в порядке? — осторожно спросил Джек, чуть наклонившись ближе. Его голос дрожал на грани. Он явно боялся, что одноглазый сейчас вскочит и начнет ругаться, как обычно: «Да отвали уже!» «Чего уставился?» «Не твоя забота!». Но брюнет не собирался. Не сейчас. Сейчас у него не было сил на маску цинизма. Да и зачем? — Да. — ответил он тихо, но четко, и даже попытался сесть, опершись ладонью о пол. — Со мной все хорошо. — Что с Фигурой? — выпалил Визг, не в силах больше сдерживаться. Его взгляд метнулся к дальнему углу, где на полу лежал библиотекарь. Грудь Фигуры едва поднималась. Дыхание было поверхностным, прерывистым, почти неслышным. — Не нравится мне, как он выглядит. — добавил парень уже тише. Брюнет медленно поднялся на ноги. Каждое движение отзывалось болью, но он ее игнорировал. Сик подошел к группе, остановился перед ними и, глядя каждому в глаза, произнес: — Он умирает. Четыре лица искривились одновременно, как будто их ударили одним и тем же кулаком. Джек побледнел. Раш резко втянул воздух. Визг сжал челюсти так, что хрустнули зубы. Халт опустил голову, будто не выдержал взгляда. — У нас есть время до восхода солнца. — продолжил он. — Нужно найти медпункт. Или хотя бы аптечку. Промыть его раны, обработать антисептиком. Иначе… — парень сделал паузу. — Иначе инфекция убьет его до утра. Он не доживет до рассвета. Тишина повисла над ними, но Сик не дал ей укорениться. Он уже знал, что делать. План, данный Амбушем, горел в его голове. — Халт и Джек, — брюнет повернулся к ним, и в его единственном глазу вспыхнула решимость. — У меня есть работа для вас.

***

Времени в обрез… Времени в обрез… Времени в обрез… Эти три слова стучали в голове Сика, как метроном перед катастрофой. Ритм паники, отсчитывающий последние минуты жизни того, кого он не мог позволить себе потерять. С тех пор как он распределил задачи между четверкой — Джеком, Рашем, Халтом и Визгом — прошло, может, полчаса. А может, и целая вечность. Время здесь, в этом забытом складе, текло по своим правилам: то растягивалось, как жвачка, то сжималось в кулак, душа на выдохе. К счастью, его товарищи действительно отделались легким испугом. Ни у кого не было серьезных ран, только ссадины, царапины, растрепанные волосы и взгляды, полные потрясения. Они дрожали, но держались. И это было важно. Потому что сейчас каждый из них — настоящая опора. Каждая пара рук — шанс. Сам Сик тоже выжил почти без последствий. Только ладонь — та, что он порезал, падая или, может, цепляясь за что-то острое в темноте — слегка ныла. Джек нашел в одной из коробок кусок чистой ткани и быстро перевязал рану. Бинт был неровным, но крепким. И этого было достаточно. Но Фигура… Он все еще лежал в том же углу. Грудь поднималась едва заметно. Дыхание поверхностное, прерывистое, будто каждый вдох давался с огромным трудом. Кровь на виске уже засохла, но под порванными рукавами виднелись свежие, глубокие царапины, края которых уже начали краснеть. Инфекция. Она уже вступила в свои права. И если не остановить ее до рассвета — библиотекарь не увидит утра. А остальные… Остальные были призраками. Их тела лежали здесь, на этом складе, безжизненные, как манекены. А души бродили по коридорам здания, послушные, потерянные, лишенные памяти. Салли держал их на привязи, как марионеток. И только Сик мог разорвать эти нити. Но для этого нужно было время. А его почти не осталось. — Ну что там? — рявкнул брюнет, отшвырнув очередную картонную коробку. Она с глухим стуком упала на пол, рассыпав содержимое — старые перчатки, пустые консервные банки, обрывки газет с пожелтевшими заголовками. — Да кому вообще нужно столько хлама?! — вырвалось у него. — И что это за место, сущности всемогущие? Склад забытых жизней? Он чувствовал, как нервы натягиваются. — Ничего. — отозвался Визг, не поднимая головы. Он стоял на коленях, перебирая содержимое еще одной коробки. — Только хлам. И… Ключ. — он поднял руку. В пальцах блеснул старинный латунный ключ с изношенными зубцами. — Раш нашел его между страницами какой-то книги. Визг бросил взгляд на настенные часы с треснувшим стеклом. — Вот ужас… — прошептал он. — Солнце взойдет через два часа. А мы до сих пор без аптечки. Мы перерыли все здесь десять раз! Ничего. — он поднял глаза на Сика. — Я надеюсь на Джека с Халтом… Но, честно? Я уже не верю, что мы успеем. Эти слова ударили брюнета, как ледяной душ. Он знал, что Визг, скорее всего, прав. Разум подсказывал: шансов почти нет. Но сердце… Сердце отказывалось сдаваться. Потому что надежда умирает последней. И даже если от нее осталась лишь искра, она все еще горит. — Мы не можем остановиться. — сказал он тихо, но твердо. — Пока он дышит, мы должны искать и действовать. Я не позволю ему умереть. Не здесь и не сейчас. И тут раздались шаги. Тяжелые, уверенные. Из тени дверного проема появился Халт. — Эй, ребята! — выдохнул он, едва переступив порог. — Мы с Джеком и Рашем нашли… — Аптечку?! — вырвалось у Сика. Он бросился к Халту, схватил его за плечи, пальцы впились в ткань пиджака. Голос дрожал, будто на грани срыва: — Пожалуйста… Скажи, что вы ее нашли! Если Фигура умрет… Я… Я себе этого никогда не прощу! Халт мягко, но твердо отвел его руки. — Прости… Аптечки нет. Сик почувствовал, как надежда внутри него гаснет, как свеча под порывом ветра. Но Халт тут же добавил: — Зато мы нашли скрытую от камер комнату. Там еще коробки. Может, в них что-то есть. Брюнет замер. Визг медленно поднялся с пола, вытирая пыль с колен. — По крайней мере, теперь мы знаем, что можем контролировать коридоры. — сказал он. — Именно. — кивнул Халт. — Мы с Джеком и Рашем будем держать Салли подальше от той комнаты. А вы двое обыщите ее до последнего ящика. — А почему Джек с Рашем не могут сделать это сами? — резко спросил Сик, прищурив единственный глаз. — Было бы быстрее, если бы они там все проверили и принесли аптечку сюда, чем мы будем бегать туда-сюда, пока они где-то шатаются. — Они не шатаются. — спокойно ответил Халт. — Они в комнате охранника. Проверяют камеры, как ты и просил. А моя задача держать тебя в курсе всего происходящего. Так что не жалуйся. Это твой же план. Сик стиснул зубы. Он знал, Халт прав. Но страх за Фигуру превращал каждую секунду в пытку. — Ладно. — выдохнул он. — Тогда веди нас к этой комнате. И побыстрее. — он бросил взгляд на угол, где лежал библиотекарь. — Потому что раны сами себя не продезинфицируют. А время… — он не договорил. Все и так поняли. Халт кивнул, развернулся и двинулся к двери. Сик и Визг последовали за ним без слов. За спинами осталась тишина. Перед ними последний шанс. А над головой — часы, которые неумолимо отсчитывали минуты до рассвета… И до смерти.

***

Спустя двадцать изнурительных минут — каждая из которых тянулась, как резина перед разрывом — троица наконец достигла цели. Халт остановился у двери, обшарпанной, с потрескавшейся краской и ржавой ручкой. Он коротко, без слов кивнул Сику и Визгу. Потом развернулся и ушел обратно в полумрак коридора. Визг замер перед дверью. Его пальцы легли на ручку, но не повернули ее сразу. Он прислушался. Тишина. Ни скрипа половиц, ни шороха за стеной, ни далекого эха шагов. Только собственное дыхание, прерывистое и напряженное. Но именно эта тишина пугала больше всего. — Ну и чего ты ждешь? — раздраженно бросил Сик, уже стоя у него за спиной. — Мы не на экскурсии, Визг. Фигура умирает. У нас каждая секунда на счету. Парень вздрогнул, но не ответил. Он медленно, осторожно приоткрыл дверь. Ничего не произошло. Только тихий скрип петель. За дверью тусклый свет из щели под потолком, пыль, витающая в воздухе, и коробки, сложенные в аккуратную башню прямо напротив входа. Сик не стал ждать. Он резко оттолкнул Визга локтем — не грубо, но настойчиво — и ворвался в комнату. Его взгляд сразу приковался к верхней коробке. Он схватил ее, пальцы впились в картон, ногти оставили царапины. Второй рукой он уже тянулся к следующей. — Ты хоть посмотри, что вокруг! — прошипел Визг, наконец войдя вслед за ним и осторожно закрыв дверь за спиной. — Это может быть ловушка! Салли мог все подстроить! — А может, и нет! — огрызнулся брюнет, не отрываясь от поисков. — Но если мы не попробуем, Фигура точно умрет. Так что давай уже помогай, а не стой, как памятник! Визг вздохнул, но послушно опустился на корточки и начал перебирать содержимое нижней коробки. Внутри оказались старые бинты, пустые флаконы, обрывки бумаги… И вдруг металлический блеск. Он замер. — О нет… — прошептал он с таким смятением, что Сик тут же обернулся. — Что там?! — рявкнул он, вскакивая на ноги. — Говори же, сущности всемогущие! — Я… Я нашел аптечку. — выдохнул парень, поднимая ее дрожащей рукой. — Но… Он не успел договорить. Сик уже был рядом. Одним резким движением он вырвал аптечку из рук друга и прижал к груди. На лице на мгновение расцвела широкая, почти детская улыбка. Глаз блестел от облегчения, от надежды, от слез, которые он не позволил себе выпустить. — Сик… — тихо позвал Визг, дотрагиваясь до его плеча. — Тебе не кажется, что сначала стоит проверить срок годности? А вдруг там все просрочено? Или вообще не то, что нужно? Что-то мне подсказывает, что эта аптечка лежала здесь годами. Сик нахмурился, но не отпустил аптечку. — Отцепись. — буркнул он, но без злобы. — Это наш шанс. — Дай сюда! — настаивал Визг. В его голосе прозвучала не просьба, а приказ. — Я проверю. Быстро. Лучше потратить две минуты сейчас, чем понять потом, что все было зря. Сик колебался. Он смотрел то на аптечку, то на друга. Но потом, с тяжелым вздохом, протянул ее обратно. — Ладно… Но быстро. Визг тут же распахнул крышку. Внутри аккуратно уложенные флаконы с антисептиком, бинты в герметичной упаковке, пластыри, ножницы, даже шприцы. Он начал перебирать все по порядку, сверяя даты на этикетках с дрожащими пальцами. Сик стоял рядом, затаив дыхание. Прошла минута. Две. И тут Визг с облегчением выдохнул. — Все в порядке, — сказал он. — Срок годности везде действующий. Все можно использовать. Даже йод не высох. Сик закрыл глаз. Только на секунду. Но этого хватило, чтобы сбросить напряжение, накопившееся за последние часы. — Тогда бегом обратно. — сказал он, снова хватая аптечку. — Пока у нас еще есть время. Он уже направлялся к двери, когда Визг тихо добавил: — Сик… — Что? — бросил тот через плечо, не останавливаясь. — Мы спасем его. — сказал парень. В голосе впервые за долгое время прозвучала не тревога, а уверенность. Брюнет не ответил. Но его шаг стал чуть быстрее. Потому что теперь у них был не просто шанс. У них был инструмент надежды. И они не собирались его терять.

***

— Подождите здесь. — резко бросил Джек, уже стоя в дверном проеме, одной рукой придерживая аптечку, а другой прижимая к груди сверток с чистыми бинтами. — Я сообщу, когда закончу. А до тех пор не суйтесь сюда и стойте здесь. Ни шагу дальше. Сик и Халт застыли у двери. Первый с перекошенной бровью и сжатыми кулаками, а второй с опущенными плечами, но напряженной шеей. Оба дышали часто, поверхностно. Оба чувствовали — время уходит. Джек, конечно, не был врачом. Не носил белого халата, не знал латинских названий лекарств и не умел зашивать глубокие раны. Но в отеле он всегда был тем, к кому обращались при порезах, ушибах, ожогах. Он умел действовать. Хладнокровно. Быстро. Без паники. Именно поэтому Сик отправил за ним Визга — не потому что не доверял себе, а потому что доверял Джеку больше, чем собственным дрожащим рукам. Сам Сик, конечно, рвался все сделать сам, но он знал: если он начнет копаться в медикаментах, разбираться, что есть что, как обрабатывать, сколько накладывать, он потеряет драгоценные минуты. А за эти минуты Фигура может уйти. Навсегда. И тогда не только библиотекарь умрет. Тогда умрет все — вера, план, шанс на спасение остальных. — Джек, стой! — вырвалось у брюнета в последний момент. Он резко подставил ногу в щель двери, не давая ей захлопнуться. Его единственный, широко раскрытый глаз уставился на друга. — Я хотел спросить… А очки? Они же разбились. Без них он… Он почти слепой. Как Фигура будет видеть? Джек замер. Потом, к удивлению Сика, улыбнулся. Тихо, почти нежно. — С очками все в порядке. — сказал он мягко. — Раш их починил. — Что? — Сик моргнул, будто не веря ушам. — Починил? Когда? Как? Они же вдребезги! — Слушай, — Джек закатил глаза, но без раздражения. — Давай я потом объясню, ладно? Прямо сейчас у меня нет времени на рассказы о чудесах инженерной мысли Раша. Просто отойди. Дай мне заняться его ранами. Если не хочешь, чтобы он умер. Эти слова ударили Сика, как ледяной душ. Он мгновенно отвел ногу. — Да… Конечно… Прости… — пробормотал он, пятясь назад. Голос сорвался на хриплый шепот. Он даже неловко хихикнул. Но внутри у него все перевернулось. Раш починил очки? Когда? Пока они рыскали по складу? Пока Сик терял голову от страха? Они нашли комнату охранника. Нашли скрытую комнату без камер. Починили очки. А он… Он только боялся и метался. Но теперь все по-другому. Теперь у них есть аптечка. У них есть Джек, который знает, что делать. У них есть время, пусть и последнее. Брюнет глубоко вдохнул, опираясь спиной о стену. Халт молча встал рядом, положив ладонь на его плечо.

***

Полчаса… Проклятые тридцать минут и ни звука. Сик стоял у двери, держа руки за спиной, пальцы переплетены в напряженный замок. Нога нервно постукивала по полу, тихо, но настойчиво, Рядом, за старым деревянным столиком с трещиной посередине, сидел Халт. Он не говорил ни слова. Только постукивал пальцами по поверхности — раз, два, три… — будто пытался заглушить тишину, которая давила на уши. Его взгляд был устремлен в пол, но плечи напряжены. Часы на стене показывали четыре утра. Скоро рассвет. А значит — конец. — «И почему этот Джек так долго там возится?» — крутилось в голове Сика, как заезженная пластинка. — «Неужели не успели? Неужели… Не смог?..» Брюнет не хотел думать об этом. Но страх, как змея, уже обвивался вокруг сердца, сжимая все теснее. И тут грохот. Дверь распахнулась с такой силой, что ударила Сика прямо в лицо. Он вскрикнул — коротко, от неожиданности — и отскочил назад, споткнулся о стул и едва не упал. Глаз защипало, в виске заколотилось. Халт, увидев это, невольно фыркнул — не от злорадства, а от облегчения, от внезапного сброса напряжения. Да, получить дверью по носу — не подарок. Но то, как Сик отпрыгнул, как замер с перекошенным лицом… Со стороны это выглядело почти комично. Почти. Но одноглазый уже не думал о боли. Он резко развернулся, сжав кулак, готовый высказать Джеку все, что накопилось за последние часы: — Джек, я тебе сейчас!.. И замолчал. Потому что перед ним стоял не Джек. Перед ним стоял Фигура. Живой. На ногах. С подбородком, чуть приподнятым, с руками, скрещенными на груди, с починенными очками, блестящими в тусклом свете, и с легкой, почти насмешливой улыбкой на губах. — Я что, в самом деле так сильно на Джека похож? — со смешком спросил он. — Если Фигура в самом деле моя копия, — раздался голос из-за его спины. — Тогда я злодей похуже Салли. Джек вышел следом, вытирая руки о край жилета. — Ты как? В порядке? — Халт наконец поднялся и подошел ближе. Голос слегка дрожал от сдерживаемой радости. — Ну, некоторые раны до сих пор ноют, — спокойно ответил Фигура. — А в целом более-менее. По крайней мере, сейчас я чувствую себя намного лучше, чем тогда, когда Сик меня разбудил. Ничего страшного. Переживу. Он посмотрел на Халта, потом на Джека с благодарностью. Тихой, глубокой, не требующей слов. — Благодарю вас. — Не стоит. — Халт крепко, но осторожно обнял его. Библиотекарь ответил тем же, и на мгновение все стало… Нормальным. Как раньше. Как до всего этого. А Сик стоял в стороне. Он смотрел на них — на эту тихую сцену воссоединения — и чувствовал, как внутри что-то ломается. — «Почему он даже не посмотрел на меня? Не извинился за дверь? Не сказал «спасибо»? Не спросил, как я?..» Конечно, брюнет понимал: он сам виноват. Стоял, прижавшись к двери, как сумасшедший. Но все же… Неужели Фигура обиделся? За те слова, что Сик наговорил в порыве отчаяния? За то, что сказал, будто между ними «ничего особенного»? Что они — «не друзья, а просто соплеменники»? Возможно. Даже скорее всего. Потому что это была единственная ссора за последние месяцы. И теперь… Теперь, когда Фигура снова на ногах, он не нуждается в Сике. Ему хватает Халта. Джека. Даже Визга и Раша, которые сейчас где-то в комнате охранника. А Сик? Сик лишний. Он глубоко вдохнул. Потом еще раз. И вдруг понял: «Хорошо. Пусть так». Если он сейчас уйдет, никто не заметит. Если он промолчит, никто не обидится. А если устроит сцену, как обычно — только все испортит. Потому что, несмотря на свою привычку часто ругаться, хамить и отталкивать, он был умнее, чем казался. Он знал: в такие моменты не кричат. В такие моменты держатся. Потому что паника — это враг. Потому что отчаяние — это зараза. Потому что если все вокруг начнут рушиться — рухнет все. И тогда он не просто потеряет Фигуру. Он потеряет всех. Поэтому Сик сделал то, что никогда не делал раньше: он выбрал молчание. Брюнет бросил последний взгляд на троицу — на Фигуру, который смеялся над какой-то шуткой Джека, на Халта, который уже несет стул поближе, и тихо, без слов, развернулся. Пошел прочь. Шаги эхом отдавались в пустом коридоре. За спиной тепло, смех, жизнь. Перед ним тьма, одиночество и долг. Потому что, даже если его не видят, он все равно здесь. Даже если его не благодарят, он все равно спас. Даже если его не любят, он все равно остается. И этого даже более, чем достаточно.