Песнь о северном ветре и обжигающем пламени

***

      Это началось неожиданно, а затем стремительно ухудшилось.       — Всё будет в порядке, — прошептал Дилюк себе под нос, так тихо, что слова были едва различимы, а затем крупно вздрогнул и согнулся над барной стойкой, часто и болезненно дыша. Рука по привычке потянулась к пуговицам и расстегнула их, чтобы грудную клетку не сдавливало одеждой — так дышать было намного легче. Дилюку неимоверно повезло, что рабочее время ещё не началось, дверь была закрыта, а в таверне он находился в полном одиночестве.       Впрочем, нет. Вероятно, не так уж повезло, если наступило то, о чём Дилюк думал уже долгие месяцы.       Так он и застыл в оглушительной тишине, прерываемой только его сбившимся дыханием: с обнаженной шеей, содрогающейся от боли грудью, напряжённый каждой клеткой тела и полностью сражённый несправедливостью этого мира.       Горло противно щекотали острые, как лезвие, лепестки ветряных астр. Они липли к нежной слизистой и мешали делать жадные вдохи, вставая поперёк гортани. Дилюк даже не хотел знать, лезли ли они наружу прямиком из глубин его тела вместе со стеблями и листьями или так трудно становилось от одних только бутонов в форме звёзд.       «Ветер, который можно увидеть», — так иногда говорили про ветряные астры, но Дилюк никогда не мог представить, что вместо того, чтобы видеть приветливый ветер, он почувствует жестокость Анемо стихии, раздирающую его на куски, в собственном теле.       Дилюк догадывался, что рано или поздно его настигнет кара за использование отцовского Глаза Бездны. Ему не следовало прикасаться к такой мерзости, но Дилюк был ослеплён эмоциями и воспоминаниями — это стало его первой ошибкой.       К существам, ослабленным порочной силой Глаз Бездны, со всей возможной страстью липла гадкая зараза.       Вся проблема ханахаки — болезни, судя по названию, занесённой из Иназумы — крылась в привязанности к определённому человеку, из-за которого весь мир переворачивался с ног на голову. Её проявления были бы редкостью, если бы только Фатуи не распространяли Глаза Бездны повсюду, где ступала нога их организации. Из-за пагубного воздействия на организм глаза Бездны ослабляли всевозможные виды защиты, выстроенные телом против заболеваний, пока в конце концов не разрушали их до основания.       Дилюку просто не повезло, когда он по собственной глупости столкнулся лицом к лицу с Люмин — это стало его второй ошибкой, да такой глупой, что становилось до одури обидно. Дилюк должен был догадаться, что встреча с Люмин обернётся для него ничем иным как горькой привязанностью, оседающей на языке привкусом цветов и крови.       Люмин очаровывала смелостью и отзывчивостью каждого, с кем сталкивалась, и это было только вопросом времени, как сильно привязанность Дилюка оплетёт его сердце, словно растение, пустившее корни в самые недра его плоти и костей.       Боль была ненавязчивой ровно до того момента, пока Люмин не ушла из Мондштадта. Вскоре после её ухода Дилюк начал просыпаться в полночь с рвущимися наружу ветряными астрами. Цветы рвались наружу с пылом умирающего от жажды человека, увидевшего в пустыне оазис. Мучения лишали сна и покоя.       Какой бы ни была боль, Дилюк грезил о Люмин — это стало для него естественным. Пусть та ушла на поиски брата, Дилюк хотел верить, что рано или поздно они бы обязательно встретились вновь. Мысль была наивной, но без неё Дилюк бы долго не продержался.       Надежда продлевала мучения, но она была необходима. Но в какой-то момент её становилось недостаточно.       И теперь… Теперь Дилюк чувствовал себя умирающим. Увядающим, будто все силы из его тела утекали на поддержание роста ветряных астр. В происходящем не было вины Люмин. Всё то время, что Дилюк проводил с ней, отзывалось в нём теплом и радостью. Прогулки под ночным небом наполняли Дилюка лёгкостью и азартом, и, перелетая вслед за Люмин с крыши на крышу, отдаваясь озорству с обжигающей страстью, он чувствовал себя свободным и живым.       Счастливым.       Уходя из Мондштадта, напоследок Люмин серьёзно кивнула Дилюку, улыбаясь сдержанно, но ласково и ободряюще. В изломе её губ таилась светлая, добрая печаль, а в глазах не было и проблеска подозрений. Люмин не знала, что происходило с Дилюком, а он не стремился делиться. Она сказала:       — В следующую нашу встречу надеюсь прогуляться с тобой по крышам. Может быть, время выпадет на праздник, и мы вместе увидим яркие огни фейерверков.       А затем ускользнула, словно порывом ветра её унесло далеко-далеко за горизонт. Ушла налегке, без ноши, тянущей её вниз. Её слова про фейерверки кольнули сердце ядовитой стрелой. Дилюк, желая ей удачи в поисках брата и сжимая кулаки до боли, знал, что следующего раза не будет.       Пусть это началось неожиданно. Пусть. Это не имело значения — смерть от ханахаки была неизбежна.