вездесущий буньип

Настенные часы отсчитывали секунды. Молодой преподаватель, вечно докапывающийся до студентов, — тот самый, из-за которого весь прекрасный июль Феликс был грустный — сверлит взглядом тёмные волосы. У Феликса, честное слово, нервы уже никакущие: нога легко трясётся, на руках кровоточащие заусенцы, а губы искусаны, мама не горюй. И это только второй курс. Он представить боится, что будет дальше. Если, конечно, этот мудак отпустит. Они в кабинете одни — от этого копошащийся взгляд ощущается ещё сильнее: он что-то вертит внутри, рассматривает наполнение, выискивает изъяны, за которые можно зацепиться. Их хоть отбавляй, если честно. А Феликс на хую вертел эту дурацкую учёбу в юридическом. Кто его вообще за язык тянул ляпнуть в седьмом классе это матери? Вот и отдувается за себя же. Вернуться бы в прошлое и придушить паршивца: либо разноцветную гирлянду со звёздами около шеи обернуть, вечно висящую на потрёпанных обоях в доме родителей, либо хребет переломить, чтобы безболезненно и быстро. — Знаний у тебя маловато, на тройку еле тянешь. Удовлетворительно, можешь идти. Феликс выдыхает, будто с плеч груз сняли — на него будто весь мир разом давить вздумал. Какого чёрта, спрашивается? Разве он не должен прямо сейчас готовиться к супер-вечеринке лучшего друга — обязательно красавчика и обязательно самого популярного, на которого вешаются все — абсолютно все — в универе? Разве жизнь — это не американский сериал от Нетфликс? Ему всего-то восемнадцать, так почему он должен выслушивать нотации от родителей, преподавателей и от самого себя, мать вашу, тоже. Кстати говоря о матери: — Сдал на тройку. Я больше не хочу об этом говорить. Феликс прыгает по ступеням, через минуту умудрившись оказаться на первом этаже. Электронный писк и обжигающие железные турникеты. Стеклянные двери противно скрипят. Холодный воздух прошибает лёгкие. Мать возмущается в наушниках: что-то опять вроде того, что «ты мог бы и постараться», «я на тебя рассчитывала». Феликс, если честно, вообще плевать хотел, кто и на что надеялся. — Мне под машину что ли прыгнуть? Я как раз у дороги иду. И тебя больше не разочарую. Звонок сбрасывается после раздражённого выдоха. Ничего хорошего это не значит. Феликс нажимает на иконку самолёта и включает плейлист-подборку от Джисона. Дерьмо отборное, но ничего не поделаешь. Приходится вслушиваться в строчки. Остановка набита людьми — в больше степени это были ворчливые старушки с клетчатыми сумками. И куда они в такую рань едут? Некоторые из них стоят у гниющих столов, на которых разложено обилие вязаных носков, тканевых кукол и прочего барахла. Феликс морщит нос и приковывает взгляд к светло-жёлтому дому напротив: он невысокий, этажей пять от силы. На нескольких балконах, по виду напоминающих ажурный корсет, сидят люди. Кто-то держит в руках тлеющий фильтр сигареты, кто-то — потрёпанную книгу, норовящую вот-вот развалиться на коричневые бумажки. Глупая апатия откатывает от горла, ухает под рёбра и скрывается где-то за сердцем. Немного отпускает. ‘ That boy, he’s such a charmer All the bugs and their larva Follow him out to Colorado ’ Вновь хочется ко всем чертям вырвать из ушей чёрные наушники и кинуть под проезжающий автобус: чтобы пластиковый корпус разлетелся на мелкие крошки, а тонкая резина въелась в асфальт. Но слишком жалко. Слишком жалко, потому что деньги потрачены не свои. Раздражающая материальная зависимость. Феликс замечает на перекрестке свою маршрутку. Полупустая. Это немного душит таящееся внутри раздражение. Ехать у окна прекрасно, пока ты сидишь один. На следующей же остановке на место рядом с Феликсом плюхнулся ну очень габаритный мужчина, видимо, пьющий везде и всегда. Другого объяснения дичайшему перегару в голове не нашлось. Поэтому Феликс хватает воздух ртом и натягивает широкий капюшон до носа. Руки потряхивает от ощущения на затылке чужих глаз. Они не одни. Кажется, их сотни. Тысячи. Феликс закрывает глаза и считает до пяти. Медленно растягивает буквы, как горячую карамель. На последней цифре открывает глаза, туманным взглядом фокусируясь на пластиковом сидении напротив: «Ритуальные услуги». Не самый лучший вариант рекламы. Не самый худший. В окне желтеющий парк сменяется старыми домами, которые снова перерастают в деревья. Всего две составляющих до его квартиры. Всего две составляющих и всего сотня глаз. Их не существует. Их не видно даже самому Феликсу. Но они чувствуются. Чуются. За спиной, около головы, впереди где-то за проулками или зданиями. ‘Они’. Это нечто всегда следит. До этого был Чонин. Милый, добрый, прекрасный и молодой Чонин. Был. Феликс помнит место, помнит время и число, но не помнит себя там. Он всё видел. Видел, как Чонин с кривой улыбкой погружался в ванну с головой. В носу всё ещё стоит шоколадный запах. Феликс видел, но не знал живого Чонина. Кажется, его и вовсе не существовало. Тогда на мобильник пришло с двадцать сообщений от матери. Но на них так никто и не ответил. Пятое августа две тысячи семнадцатого года. Пять двадцать девять вечера. Уютная квартирка в старой многоэтажке небольшого города. Через пять лет Феликс переехал в неё. Случайно. И воспоминания о мёртвом выдуманном Чонине начали кровоточить. Феликс выпрыгивает из маршрутки, заодно и из своих мыслей. Холодный ветер врезается в лицо: полосует, прячется в глаза и преграждают дыхание. Пачка сигарет, лежащая в кармане куртки, неприятно теплит пальцы. Приходится доставать. В маленькой коробочке перекатываются друг на друга три коричневых сигареты. Феликс достаёт одну из них и перед носом ощущается запах шоколада. Начинает тошнить. После третьей затяжки, когда Феликс уже стоит у пешеходного перехода, в носу появляется неприятное ощущение: к нему легко привыкнуть — оно преследует всегда. Сначала кажется, что кто-то залил воды до переносицы. Потом вспоминается. Не вода. По светлой куртке растекается несколько ка́пель. Феликс тыльной стороной ладони размазывает кровь по щеке. В квартире пусто. Удушающе пусто, хотя на полу валяется слишком много вещей, мусора, банок от энергетиков и пустых пачек сигарет. Феликс вздыхает, в уличной одежде падая на диван. С балкона доносится тихое шарканье тапочек о прожжённый ковёр. Через несколько секунд около головы чувствуется тепло. — Как день? Феликс отрывается от подушки. Измученно смотрит на копну рыжих волос напротив. — Ничего. Хёнджин аккуратно касается шуршащей куртки и стягивает с плеч Феликса бежевую ткань. — Сегодня на улице всё желтеет. Прогуляемся? — Я устал. Голова Феликса ложится на плечо Хёнджина. Теперь в носу стоит запах дешёвого кофе и мятных сигарет. Хёнджин обнимает: зарывается рукой в тёмные волосы, пахнущие шоколадом, и прикрывает глаза, прижимая Феликса ближе. Пытается забрать все чувства. — Как экзамен? — Ты умеешь всё испортить, — кто-то из них издаёт фыркающий звук. В доме появился ещё и лис. Чонин. — Три. — Молодец. Шершавые губы Хёнджина касаются виска Феликса. Кто-то опять смотрит на них. Кажется, это Чонин. — Опять что-то видишь? Феликс прикрывает глаза и измученно кивает. Хёнджин вытирает запекшуюся кровь с чужой губы и еле прижимается к щеке. Взгляд исчезает. Стук прекращается. В комнате темнеет быстро: солнце уже (в)скрылось, уступая место кровавой луне. Бельё на балконе отбрасывает на светлую стену пляшущие тени. В груди теплится паразит: разъедает лёгкие, сжирает сердце и зовёт друзей через глазницы. Мир плывёт. Кажется, из носа опять пошла кровь. Хёнджин прикладывает платок к лицу, устало глядя на Феликса. — Минхо говорил о новом плейлисте Джисона. — Дерьмо отборное, — Феликс скалится; кровь стекает на зубы. — Лучше повеситься или сразу пустить пулю в висок. Чуть слуха не лишился. Хёнджин кивает в ответ. Получается слишком механически: каждый день оттачивает безразличие до идеала. Феликс не верит, но как дурак ест ложь великого искусства притворства. Хёнджин целует. Лениво прикасается к губам с привкусом металла и притягивает Феликса за загривок. Настенные часы начинают отбивать в висках. Феликс резко отстраняется. Смотрит на стену с постерами. Они начинают шевелиться. Бетон начинает плавиться, превращаясь в мутную воду. Зрачки скачут с пола на потолок и обратно. Оторваться невозможно. — Ликси, — Хёнджин несильно тормошит за плечо: не вырывает из видения, пытается аккуратно показать выход. — Поговори со мной. Что ты видишь? — Оно тут. Голос Феликса сиплый. Еле слышимый. Приходится додумывать. Он загнанно дышит, будто от кого-то бежал. Бежит? — Говори мне, что ты видишь. — Он. Они. Их много. Ты смотришь? Хёнджин отвечает тихое «да» и берёт руку Феликса в свою. Тремор. У обоих подрагивают пальцы. Феликс больше не говорит. Хёнджин позволяет погрузиться в эту пучину. — Мне больно. — Они что-то с тобой делают? — Феликс не даёт ответа. Хёнджин сжимает чужую руку сильнее. — Скажи мне. — Смотрят. Плывут. Это Чонин. Глаза Феликса теперь прикованы к одной точке. Хёнджин не раз слышал о Чонине: странном, старом видении. — Он говорит? — Шепчет. Молодой, добрый буньип. Он притворяется. Извечный соглядатай, наблюдающий всегда и везде. Он заколдовывает, зовёт, приковывает. К себе. К воде. Феликсу надо в ванну. Он пытается встать с дивана, вслед за уходящим видением. — Ликс, не думай, — Хёнджин держит; не даёт уйти. Исчезнуть. Стена обретает прежнее состояние. Обои клеятся обратно. Тело обмякает в руках Хёнджина: приходится ловить, чтобы фарфоровый Феликс не рассыпался на части. Взгляд всё также затуманен. В голове, видимо, творится то же самое: спутанные мысли-паутина, волчий оскал и алеющие щёки. Это пугает. Но Хёнджин привык, поэтому заключает Феликса в объятия, усаживаясь вместе на диван. Это не первый раз. Не последний точно. Хёнджин боится, что когда-то его не будет рядом. Что когда-то вездесущий буньип одержит верх. Он боится, что сам будет причиной этому. Феликс сопит в светлую шею. Запах шоколада растекается по Хёнджиновым лёгким. Стена начинает мелко подрагивать. Они опять здесь.