вездесущий буньип

Феликс просыпается от ощущения холодной воды в носу и лопающихся лёгких. Хватает воздух ртом и загнанно дышит, глазами бегая по растекающейся противоположной стене. Гул заполоняет сознание, зрение пропадает, а череп трещит по швам. Плеча что-то касается. Мурашки ползут по рукам, перетекают на спину и задевают загривок. — Феликс. Темно. Холодно. Что-то чужое бродит рядом. Вот-вот выскочит из стены. — Ликс. Ликси, ты меня слышишь? Яркий свет прожигает зрачки. Вишнёвая жидкость капает на чистое постельное бельё. Хёнджин держит ладонь на весу. Не касается: боится навредить. Боится, что Феликс вот-вот развалится; разобьётся, как чистый хрусталь. Феликс прикладывает ладонь к носу. Хёнджин тихо шипит и бежит в душевую. Возвращается минут через десять. Вечность. Дрожащие пальцы сжимают упаковку ватных дисков. По щеке расплывается свежая гематома. — Ему не нравится кровь, — поясняет Феликс. Он вырывает белую вату и благодарно мажет ладонью по больной щеке. Хёнджин ластится. Рыжий кот. Кровь не перестаёт течь. У Феликса мир сужается до одной точки — противоположная чистая стена: от неё исходит какое-то тепло. Хочется подбежать к ней. Хочется прижать ладонь и скрыться в этой пучине. Это опять Чонин. — Мы можем прогуляться, если хочешь, — Хёнджин садится рядом и касается пальцами тёмных волос. Хван всегда слишком хорошо угадывал этот момент. Он всегда мог понять, когда что-то идёт не так. И это раздражало Феликса настолько же, насколько и восхищало. Он обожал Хёнджина и проклинал его каждый раз, когда тот мешал ему уйти. Когда Хёнджин рядом — весь Феликсов мир крутится только вокруг него. Не существует ничего, кроме Хвана. Ничего, кроме рыжих волос, пахнущих вишнёвым чапманом, дешёвым шоколадом и кофе. И теперь «дом» ассоциируется только с разбросанными банками из-под энергетиков и отвратным запахом краски. — Джисон говорил, что они с Минхо хотели посмотреть какой-то фильм. Он звал нас. Опять. У Феликса весь воздух из лёгких вышибает, когда Хёнджин произносит так тепло это «мы». Будто они являются единым целым, как само собой разумеющееся. Будто их кто-то склеил на очень хороший, но плохо пахнущий, клей. Феликс не понимает, когда, но запах Хёнджина уже проникает в нос. Чужое тепло так приятно растекается по телу. Хван обнимает крепко. Он впечатывает в себя, а Феликс и не прочь — быть печатью. Быть Хёнджиновой печатью, и оставить в чужом сердце шрам. — Я так устал, — шепчет в хрупкую шею, мягко касаясь губами гладкой кожи. — Но мы можем сходить, если это не затянется на ночь. — Джисон громкий. Очередной акт предупреждения от Хёнджина. Очередная причина быстрого сердцебиения Феликса. Тахикардия, не иначе. — Я помню. Но Минхо всегда может кинуть в него парой подушек, а потом зацеловать до смерти. Хёнджин тихо — слегка обречённо — смеётся. Глаза превращаются в щёлочки — как у приоткрытой двери на балкон. В ушах начинает что-то бренчать. Что-то отдалённо напоминающее треугольник. — Ты перепутал, Ликси, — Хван мягко ведёт ладонью по бледной щеке. — Зацеловываю тут только я. Феликс думает, что у Хёнджина лучшие губы. Он убеждается в этом каждый божий день.

***

Кровавый закат растекается по стене: переползает на белый потолок и заплывает в глазницы. Феликс размеренно сопит в шею Хёнджина. С кухни доносится бренчание ложек, движение шкафчиков и гудение старого холодильника. Хёнджин прижимается губами к волосам, пахнущим шоколадом, и прикрывает глаза, надеясь убежать от этого кошмара. Феликс просыпается. Растекается звездой по дивану, закидывая конечности на стены, на Хёнджина. Феликс слабо улыбается и щурит глаза от догорающего солнца. Хван проводит рукой по растрёпанным волосам. — Нас ждут. — Я помню. Только в душ схожу, — Феликс зачёсывает волосы назад, разглядывая стену напротив. Зеркало в ванной трещит. По нему растекается кровь. Чья-то. Феликс снимает домашнее бельё и встаёт под горячую воду. Хёнджин бросает короткий взгляд на своё отражение и садится на холодный кафель около окрашенных бортиков. Волосы намокают через минуту. Хван закрывает глаза и откидывает голову на акрил. До ушей доносится тихое пение. «Pendant que les champs brûlent J'attends que mes larmes viennent, Et quand la plaine ondule Que jamais rien ne m'atteigne… » Приоткрытая дверь скрипит. В тёмном коридоре что-то пробегает. Хёнджин поворачивается всем корпусом. Вглядывается в темноту, но видит перед глазами только белых мошек. — Прекрати. Ему не нравится. По телу Феликса всё ещё стекает вода. Он неаккуратно стирает её полотенцем, надевая лишь шорты. — Ты пойдёшь? — Только, если ты посидишь тут, — Хёнджин касается тёмных волос, невесомо улыбаясь. Феликс прижимается губами к Хёнджиновой щеке, оставляя ожог. Хван мажет по лбу, обхватывая хрупкую талию руками. Феликс усыпает поцелуями молочную шею, местами прикусывая фарфоровую кожу. — Нас всё ещё ждут, — Хёнджин треплет Феликса за волосы и нехотя отстраняется. — Мы можем никуда не идти. Пальцы Феликса плывут по выступающим рёбрам, очерчивают их, слегка вдавливают. Хван вдыхает тёмный шоколад. — Тебе нужно развеяться. Хёнджин видит раздражённый кивок и усмехается. — Можешь вызвать такси, пока я в душе? — одежда падает на морозный кафель. — Всё в порядке, дверь же открыта. Прохладная вода касается напряжённых плеч. Феликс проваливается в темноту коридора. Хван виском чувствует чужой взгляд. Закатывает глаза. В глазницы что-то врывается. — Меня прельщает идея, что ты меня ненавидишь, — шепчет Хёнджин, глядя на мутную воду. — Но давай без приколов. Затылок начинает ныть. Глаза застилает белая пелена, а во рту появляется вкус крови. Позвоночник, кажется, трещит по швам. Но это только на время. Только до тех пор, пока Феликс не выбегает из комнаты, радостно сообщая, что вызвал убер. Хёнджин выходит из душа и целует Феликса в висок. Что-то в нём изменилось.