Уберечь от самого себя

Первым из кухни вышел Раф, они определённо точно проколются перед Сплинтером, даже если уже успели протрезветь. Ну, Рафаэль успел. Или не очень? Он не был уверен, зато был уверен в том, что учитель ему ничего не сделает, а вот с Донателло и Леонардо придётся быть осторожнее. — О, вы проснулись? — интересуется Лео, осматривая уже перевязанные ранения брата. Всё-таки Сплинтер был прав, всё, что было в подсознании, перенеслось и в реальность. Точнее… перенеслось оно давно, просто обработать времени не было, но младшие прекрасно с этим справились. Кстати о младших, Микеланджело не спешил выходить, как ребёнок, прячась за стенкой кухни, едва ли выглядывая. Это заставляло вспомнить, как в далёком детстве Майки начинал готовить, смущался выйти со своим новым «шедевром»… или боялся, что отругают за испорченные продукты, или хотел попросить о помощи мастера, ведь не всегда дотягивался до нужных ему полок. То были хорошие времена. — Давно уже… — и действительно, больше трёх часов назад Рафаэль очнулся, сразу же столкнувшись с младшеньким, от одного воспоминания мурашки пробежали по коже. Не хотелось даже думать о том, что Майки мог бы с собой сделать, не вернись Раф вовремя, по крайней мере, он считал, что «проснулся» в самый нужный момент. Или близко к нему. — Прости, времени написать не было… — сознался Леонардо, уже ожидая, как Раф начнёт выспрашивать, где они всё-таки были и почему оставили младшего брата на него, однако ничего подобного не произошло, Темперамент только вздохнул со словами: «Я так и понял». — Ты злишься? — Нет. Но завтра буду, — констатировал факт Рафаэль, понимая, что сегодня у него нет ни сил, ни желания ругаться по этому поводу, тем более, они с Майки тоже не сидели на жопе ровно: сбежали из дома, вскрыли кафе, напились кофе за чужой счёт, избили левых гопников, просрали плед и далее по списку… Будь с ними кто-то потрезвей, возможно, ничего этого бы не случилось, но… Раф рад, что провёл время с младшим братом, что умудрился узнать за один вечер столько, сколько не узнал бы ни за какой другой. А ещё чуть не угробил Микеланджело. И они классно поговорили в конце, это были… до странного хорошие несколько часов жизни. Лео неловко рассмеялся, услышав такой ответ, а Донни только покачал головой, уходя в свою лабораторию, Сплинтер же внимательно вглядывался в младшего из сыновей, пытаясь разглядеть его даже через стену. Выходило плохо, а потому он только больше хмурился и волновался. — Майки, хорош прятаться, иди сюда, — позвал Раф, понимая, что одного из братьев они уже одурачили, Донателло вышел из поля зрения, а потому оставался Лео, и Лидер точно не свалит, пока не поймёт, что с Микеланджело всё хорошо. Как и учитель. Майки всё-таки выходит, неуверенно, опустив глаза в пол, уже знает, что отцу не понравится то, что увидит, ведь рассматривал он вовсе не физические повреждения, а душевные. Как Микеланджело и ожидал, очи Сплинтера начали расширяться в ужасе, конечно же, его младший сын умудрился каким-то макаром получить столько душевных ран. Хотя и без них был не в самой лучшей форме, или точнее… эти шрамы всегда на нём были? Всегда с ним. Поэтому тигр набросился на него, не став слушать. Его внутренний мир разгромлен и уничтожен, и в этом отвратительном месте внутреннему «Я» приходилось выживать — в голоде, холоде, палящей жаре… если бы не Рафаэль, Майки провалил бы задание, как и сам Раф, собственно… — Извините… — просит прощения у сэнсэя Микеланджело, понимая, что снова сделал всё не так, не должен был кидаться помогать, когда и сам был… не в самом безопасном положении. Но мог ли оставить всё, как есть? И позволить внутреннему «Я» Рафа разорвать самого себя? Да ни в жизнь! — Я ослушался Вас, Сэнсэй… я вмешался в чужой «разговор». — Это была драка, а не разговор! — нахмурился Лео, понимая, что младший просто пытался спасти Темперамента, однако Сплинтер только нахмурился, закрывая глаза. Он должен был догадаться, что всё так и закончится, что Майки окажется ближе всех к Рафаэлю, что Раф прослушает напутствие мимо ушей и пойдёт напролом, что Микеланджело не станет стоять в стороне, если кто-то из братьев будет в опасности. И не только он мог пострадать. Леонардо тоже. Его сыновья действительно любили друг друга, пусть и не всегда знали, как это показать, и горько осознавать, что это же и сыграло с ними злую шутку. — Верно. Это моя вина, Сэнсэй. Это я ослушался, — Рафаэль попытался всё взять на себя, но учитель покачал головой в отрицании, только с жалостью глянул на Майки. Исполосованная душа, трудно себе даже представить, в каком состоянии очнулся младший из сыновей, и как Раф справился, находясь один на один с такой проблемой. Пусть братья и выглядели нормально, но Йоши подозревал: ничего подобного — они устали. Очень сильно устали. И только эти двое знают, через что им пришлось пройти за эти несколько часов. — Я должен был прийти раньше… — хотел было вмешаться Лео, чувствуя укол вины за то, что не уберёг братьев, однако услышал, как Раф и Майки в унисон отвечают: «Не должен», и усмехается, понимая: «Да, не должен». Каким бы хорошим лидером он ни был, точно не гадалка и не всевидящий, не может сказать наперёд, когда нужен братьям и где должен оказаться. И должен ли вообще? — Дети мои, идите отдыхать, — решив пока сыновей своими расспросами не донимать, Сплинтер тихо удалился в свою комнату, позволяя и ребятам разойтись. В конце концов, день был длинным и сложным. Для всех них. А поговорить они успеют и завтра. Все трое переглянулись, только кивая и разбредаясь. Вот только Раф, несмотря на свою усталость, не спешил ложиться, сделал вид, что ушёл в комнату, чтобы потом тихо прошмыгнуть к Донателло и с некоторой тревогой оглядеть аптечку. После случая на крыше Раф был более чем уверен: «На одном слове «ненавижу» Майки не остановится», больно странно он смотрел на те таблетки. Кстати как раз их Рафаэль и не находил. — Раф? Ты чего? — не понимал Донни, ему пришлось отстраниться от экрана компьютера, чтобы хмуро оглядеть уж больно долго копошащегося в аптечке брата. — Что-то болит? — Снотворного нет, — процедил сквозь зубы Рафаэль, устало и встревоженно забрасывая это гиблое дело — в прямом смысле слова. Помассировал глаза и беспомощно посмотрел на Донателло, который всё так же негодовал и смотрел с единственным вопросом: «Чего, блять?». — Сегодня Майки смотрел на снотворное, и теперь его нет. — И? — не мог сложить дважды два Донни. Ему и в голову не могло прийти, что хоть кто-то из семьи способен наглотаться таблеток — это было бы глупым и странным поступком, ведь он всем объяснял, что может сделать передозировка. — Послушай, это уже какая-то паранойя, давай я дам тебе немного успокоительных и… — Он чуть не сбросился с крыши! Что ещё я должен думать?! — казалось, что сейчас уже сам Раф срывался, он не мог сделать этого раньше, ни при Лео с отцом, ни уж тем более при Майки. Да даже спустя все эти разговоры и выпивку в голове не укладывалось: Микеланджело, вечно смеющийся, вечно дразнящий, мелкий и негодный младший братец… чуть не лишил себя жизни. — Постой… в смысле? О чём ты? — теперь уже Донателло не мог вернуться к своим занятиям, весь фокус его внимания перешёл на Темперамента и его сбивчивый долгий рассказ о происходящем, пока Раф и Микеланджело остались только вдвоём, и чем больше он слушал, тем больше становились его глаза. У них были серьёзные проблемы. Очень серьёзные. Потому что Майки действительно требовалась помощь. Немедленно. Но сделать это можно было лишь в том случае. Если они отберут у Микеланджело таблетки.

***

Утро. Всё логово погрузилось в глубокий сон, и только одна тень пробирается на кухню, чтобы забрать заветный бутылёк. Тихими, совершенно неслышимыми шагами Микеланджело перемещается в ванную, закрываясь в ней: единственное место, куда вряд ли кто-то просто так ворвётся. Колпачок легко поддаётся натренированным пальцам, вот только запястье резко перехватывают, в плечо кто-то утыкается и звучит до боли знакомый голос. — Стой. Пожалуйста, — вкрадчиво и сухо, Донателло собственной персоной аккуратно выхватывает второй рукой таблетки и делает глубокий вдох. — Давай я просто открою дверь, и мы пойдём и поговорим, хорошо? Майки не отвечает, для него — это провал, даже если выпить таблетки прямо сейчас, Донателло его вытянет, заставит вырвать, промоет желудок, просидит над ним сутки, вколет какую-то ересь и… Всё обрывает Раф, стоящий прямо за дверью. Донни тоже хороший лжец, никуда они не пойдут и говорить не будут, Рафаэль и так всё поведал: видно по одним до ужаса уставшим, но встревоженным глазам, по сильным объятьям и надрывному шёпоту: «Не смей! Не поступай так со мной!». Темперамент тоже всегда был ранимым, настолько ранимым, что боялся приближаться к чужим, боялся привыкать и боялся показывать эту свою слабость, прятал её за агрессией или неумелой заботой. И Майки об этом знает. Знает и всё равно творит такое. Потому что устал думать о других, а о себе не хочется. — Бей меня, если хочется! Кричи! Говори, как ненавидишь! Как хочешь, чтобы я сдох, но не смей! Слышишь меня?! Не смей умирать! — возможно, Микеланджело бы горько усмехнулся ранее, возможно, он бы успокоил брата, сказав, что больше и не подумает о таком, но сейчас акценты меняются, мир смещается, а мысли путаются. Он хочет умереть не для того, чтобы причинить боль, он хочет свободы, и это самый быстрый способ её получить. — Не хочу, чтобы ты «сдох», — честно признаётся Майки, а сам подмечает, что Раф — отвлекающий манёвр в плане гениального Донателло, потому что Донни уже достал шприц, и это явно не убийственная доза морфия. — А мы не хотим, чтобы «сдох» ты, — вклинивается Ди, его уже заметили, поэтому прятаться смысла больше нет, к тому же, не то, чтобы Микеланджело сопротивлялся. Он вполне адекватно реагирует, когда Донателло берёт его руку, даже не пытаясь вырваться или наорать, только смотрит отрешённым взглядом на происходящее, не в силах отталкивать Рафа. Найти вену не составляет большого труда, как и вколоть лекарство. Пусть Микеланджело и не выглядит, как агрессивный псих, успокоительное ему явно лишним не будет. — И? Сколько продержите на этой дряни? — интересуется Майки, когда Донателло заканчивает, заставляя вздрогнуть, чуть не потеряв контроль над ситуацией. Но Донни знает, сейчас с ним говорит не младший братик, а его болезнь, его душевные травмы, которые выплыли на поверхность, приумноженные раз в двадцать. Видимо, Сплинтер не врал об опасности, ментальное здоровье Микеланджело просто в пух и прах, и им придётся пройти долгий курс лечения этой напасти. — Столько, сколько нужно, — холодно отвечает Донни, стараясь так же абстрагироваться, он не может себе позволить слабость. Сейчас Донателло единственный, кто способен подобрать нужный препарат, ему нельзя поддаваться эмоциям. — Нужно кому? — интересуется Микеланджело, продолжая водить остриём по самому горлу брата, не сводит взор, не позволяет просто уйти в тень. Наверное, если бы не Раф, Донателло не справился. — Это только сегодня, чтобы ты поспал, а когда… когда проснёшься, я… мы будем рядом. Всё будет хорошо. Ты веришь мне, Микки? — старая детская кличка навевает воспоминания и заставляет проглотить ком в горле. Раф слишком редко проявляет эту свою сторону, эмпатичную настолько, что даже пугает, но Микеланджело всё равно качает головой в отрицании. Он им не верит. Никому из них. Слишком часто ранился, слишком часто слышал, что он тупой, что не справится, что бесполезен в бою и в быту, иногда Майки казалось, что он какое-то ходячее бедствие, и лучше бы его вовсе никогда не было. Эта мысль так пугала его ранее, и так смешит теперь. Он не верит Рафаэлю, потому что тот обманывал его ожидания годами, вот как сейчас: говорил что-то доброе, гладил по голове и обнимал, а потом снова они возвращались к исходным позициям — тиран и жертва, абьюзивные отношения в самом ярком цвете. И на это Донни смотрел годами, смотрел и боялся остановить Темперамента, не желая попадать под горячую руку. Потому что слабак, который ни разу не заступился за него. Микеланджело видит, как эта глупая улыбка надежды гаснет, и Рафаэль давится собственными слезами, не давая им выйти наружу. Как обычно, всё держит в себе, а потом происходит огромный «Бум!», и кто-то получает по шее ни за что. — Смотри не задохнись, Рафи, сдохнуть от невыраженных чувств, как минимум, тупо. И обидно к тому же, — усмешка выходит горькой и тусклой, но слова правильные, не один Рафаэль умеет читать по глазам и подбирать что-то настолько верное. И колючее. Поэтому слёзы катятся из глаз самого сильного, но самого чувствительного из братьев. — Прости, что херовый младший брат. От желания спать Микеланджело начинает терять нить, где говорит, а где думает, тело становится слабей. Наверное, не будь рядом целых двух братьев, он бы просто свалился на кафельную плитку, попутно ударившись башкой о ванну, но нет, Раф хватает его, оседая на пол, Донателло, кажется, уже трясёт. Всё-таки не выдержал. Смотреть на братьев в такой момент ему страшно, снова трусит, боясь начать разговор, боясь, что его тоже уколют больными словами, и в какой-то момент всё-таки не выдерживает, подходит, присоединяется к этим обнимашкам на холодном кафельном полу. Они чертовски странно выглядят. Вероятно, Микеланджело ещё успеет посмеяться над этим эпизодом, когда ему станет чуть лучше. А пока он уже слипающимися глазами подмечает нехило офигевшего от такой картины Леонардо. — О, Бесстрашный. Как всегда, вовремя, — фыркает от смеха Майки, хотя знает, что никому здесь не смешно, кроме него, и позволяет себе, наконец, расслабиться. Чтобы без нотаций и объяснений, да и не продержится он так долго, чтобы их выслушивать. Наконец, глубокий и спокойный сон, темнота и ничего больше не волнует. «Вот бы остаться в этом мгновении навечно…»