body language

зима выдается необычайно холодной. Сеул продувает ветрами, температура не поднимается выше минус десяти, и даже Чан, у которого вместо крови течет раскаленная лава, тяжело вздыхает и вытаскивает из шкафа свитера двойной вязки. а Минхо тепло. он согревается Хёнджином, его взглядами, брошенными украдкой, его ладонью в собственной, сжимающей пальцы, пока никто не видит. его скользящими, незаметными прикосновениями. его горячими поцелуями, подаренными прямо в подсобке с швабрами в здании агентства. его пылающим телом, прижимающимся к Минхо в его кровати в общежитии, пока остальные заняты в своих комнатах, а Хёнджин всеми силами старается быть тише, прижимая к губам собственное запястье. — я сейчас, — хрипло шепчет он, его глаза влажно поблескивают в приглушенном свете ночника. Минхо склоняется, целуя Хёнджина в приоткрытые губы, ловя его случайные всхлипы. Хёнджин пронзительно-трогательный, когда кончает. вытягивается стрункой, почти до боли сжимая член в себе, запрокидывает голову и неосознанно прокусывает губу Минхо до крови. этого оказывается достаточно, чтобы оргазм вспыхнул перед глазами цветными пятнами. Минхо едва успевает отстраниться, чтобы не кончить внутрь — презервативы очень невовремя закончились, а останавливаться совсем не хотелось. и ложится на расслабленного Хёнджина, упираясь лбом в его ключицу. — господи, — отзывается Хёнджин, приходя в себя. — всего лишь Минхо. шутка старая и избитая, но Хёнджин слабо улыбается — Минхо поднимает голову, чтобы взглянуть в его лицо. Хёнджин смотрит на него с теплотой, от которой плавятся внутренности. — я… — начинает он и тут же останавливается, прикусывая губу. — ты? — устал. Минхо скатывается с него и укладывается рядом. сперма подсыхает, стягивая кожу, и нужно бы идти в душ, но так не хочется шевелиться и отрывать себя от уютного горячего Хёнджина, что уже сонно сопит, прикрыв глаза. каждая секунда рядом с ним на вес золота, особенно сейчас, когда наступает пора ежегодных премий и изматывающей подготовки к ним с утра до ночи. кто знает, когда еще выдастся такая возможность просто полежать вместе на узкой кровати, не испытывая желания отключиться сразу же, как только тело окажется в горизонтальном положении. но встать все же приходится. — Хёнджинни, нужно в душ, — на что он только сонно моргает, и выглядит до невозможности милым. так и хочется затискать его в своих объятиях и не выпускать из постели примерно никогда. пока Хёнджин, с неимоверным усилием оторвавшийся от кровати, шумит водой в душе, Минхо быстро перестилает постельное белье и падает на него звездой, рассеянно глядя куда-то в потолок. тот разговор в зале для практики что-то изменил между ними. Хёнджин словно своими руками разрушил одну из стен, что скрывала его чувствительную, нежную сторону, и стал еще ближе. стал более открытым, более откровенным в своих желаниях. Минхо все еще помнит тот вечер, когда Хёнджин протянул ему собственный ремень, наспех вытащенный из джинсов, и с ноткой настороженности попросил связать ему руки. словно боялся отказа. словно Минхо когда-либо был способен ему отказать. осознание глубины оказанного ему доверия заставило быть еще более внимательным и осторожным. проверить тугость затянутого ремня несколько раз, неоднократно уточнить, комфортно ли Хёнджину, пока тот смотрел на него широко открытыми глазами, как будто не верил в то, что происходит. доставлять удовольствие с бескрайней нежностью и чуткостью, когда хотелось отпустить тормоза — от послушного, податливого Хёнджина, с готовностью откликающегося на каждое прикосновение, сносило голову. и после — нежно выцеловывать покрасневшие от трения запястья, слушая сонное сопение в плечо. их отношения медленно менялись, не ограничиваясь исключительно сексом. Минхо ценил любую минуту, проведенную рядом с Хёнджином, когда они бродили по ночному Сеулу, делали дурацкие фотографии в фотобудках, открывали новые места со вкусной едой или, бросив всех остальных на прогулке, убегали в горы, где Минхо сжимал хохочущего Хёнджина в объятиях до хруста костей. казалось таким естественным и привычным прийти к нему в общежитие и часами лежать на кровати, наблюдая за порхающей по холсту кистью. включать сопливые дорамы на ноутбуке и лежать в обнимку, наблюдая за сменой эмоций на чужом лице вместо сюжета. оставаться на ночь, слушая перед сном рассказы Хёнджина о чем-то, волнующем его, а значит, и Минхо. отправлять десятки мемов и глупых сообщений, чтобы получить в ответ эмодзи с закатанными глазами. щекотать на камеру и обнимать после. и десятки, сотни моментов, которые обретали важность рядом с Хёнджином потому, что были разделены на двоих. он может сказать, что все хорошо — насколько может быть хорошо в тех условиях, что они оказались и если не задумываться о том, что он вообще делает. секс с мембером собственной группы вряд ли входит в число тех вещей, за которые можно погладить себя по головке и сказать «молодец, хорошо постарался». хотя старается он хорошо, Хёнджину явно нравится, но. всегда есть но. и это «но» отдает горечью на языке. Минхо влюблялся. постепенно и неотвратимо, боясь признаться в этом даже самому себе, не то что Хёнджину. и в этом заключалось то самое «но», та ложка дегтя, способная испортить цистерну меда. вместе с влюбленностью, как бы он ее ни отрицал, росла и ревность. глухое раздражение накатывало каждый раз, когда к Хёнджину приближался кто-то посторонний. разговаривал с ним, улыбался — и Хёнджин улыбался в ответ, позволял дотрагиваться до себя, смеялся, запрокидывая голову назад. а потом недоуменно косился на хмурого Минхо, недоверчиво кивая на дежурное «все в порядке», отводил глаза. и наедине ластился к рукам ласковым щенком, словно выпрашивал прощение за то, в чем даже не был виноват. Минхо знал, что это неправильно и опасно — пытаться ограничить Хёнджина одним собой, сажая его на короткий поводок. знал — и продолжал злиться, сжимать челюсти в очередном припадке бессмысленной ревнивой агрессии и уходить от разворачивающихся на глазах сцен куда подальше, чтобы успокоиться. в конце концов, Хёнджин ему ничего не обещал. их отношения, несмотря ни на что, все еще оставались в состоянии неопределенности. кто они друг другу? друзья с привилегиями? любовники? партнеры? Минхо перебирал эти названия и морщился как от кислоты. все было не тем. разве можно назвать нежность и страсть, разделенные на двоих, сухим «привилегии»? разве можно назвать Хёнджина безликим «партнер», когда он отдавал Минхо всего себя, а после разнеженно растягивался рядом и водил кончиками пальцев по предплечьям, добиваясь мурашек и растущего желания немедленно зацеловать это сияющее удовольствием лицо? Минхо спрашивал себя и не находил ответа. ни тогда, когда эти вопросы только начинали возникать, неудобные и колючие, ни сейчас, когда он лежит в чужой постели, прикрыв от усталости глаза. от них не получается отмахнуться и не думать об этом тоже удается с трудом. Хёнджин выходит из душа, когда Минхо уже успевает задремать. растягивается рядом, не обращая внимание ни на что, и прикрывает глаза с долгим выдохом. устал. его цветочный аромат геля для душа вьется вокруг Минхо, вызывая уже привычное тепло в груди. — Хёнджин, нужно расстелить кровать и лечь по-человечески, — мягко говорит Минхо, поглаживая его голое плечо. Хёнджин едва приоткрывает один глаз. — угу, — говорит он и снова проваливается в тягучую дремоту. — давай, принцесса, я о тебе позабочусь. Хёнджин вместо ответа наваливается на него всем телом. — хватит называть меня принцессой, хен. и неожиданно прихватывает острыми зубами тонкую кожу под подбородком, словно ставит точку. Минхо перекатывается, с легкостью скидывая худое тело Хёнджина, нависает над ним и прижимает к кровати всем собой, чтобы не вздумал сбежать. — принцесса, — тянет он, любуясь притворно-недовольным выражением лица. и целует — губы, подбородок, шею, спускается все ниже, нетерпеливо оттягивая вниз мешающую ткань халата. на что-то большее все еще нет сил, но учащенные выдохи Хёнджина где-то над головой словно открывают в нем второе дыхание. Хёнджин впутывает в его волосы пальцы и тянет вверх, чтобы столкнуться губами до боли в глубоком поцелуе, от которого перехватывает дух. Минхо непроизвольно толкается бедрами — Хёнджин отвечает тем же, закидывая ногу ему на поясницу. на тихий скрип открывающейся двери никто из них, увлеченных друг другом, не обращает внимания. — Минхо?! громкое удивленное восклицание Чана выдергивает из помутнения. Хёнджин замирает в руках Минхо случайно пойманной птицей, только и слышно, как быстро стучит его сердце. Минхо тянет на Хёнджина халат, пряча обнаженные плечи, и отстраняется, стараясь на него не смотреть. ситуация по своей неловкости бьет все рекорды, и напуганное лицо Хёнджина с покрасневшими губами лучше ее не делают. — Минхо, жду тебя у себя, — за спиной снова скрипит дверь, закрываясь. Хёнджин тут же толкает Минхо в грудь и садится на кровати, неловко поджимая ноги. — что теперь будет? — жалобно спрашивает он. Минхо и сам хотел бы это знать. но уверен в одном — он не позволит этому инциденту повлиять на что-то невесомо-хрупкое, только начавшееся проявляться между ними. не для того он оберегал Хёнджина от всех косых взглядов мемберов, соглашаясь хранить их своеобразные отношения в тайне. поэтому он тянется к Хёнджину для короткого поцелуя в нос и обнадеживающе улыбается. — я поговорю с ним и мы все решим. Чан ждет его в своей комнате, сидя в компьютерном кресле. Минхо окидывает взглядом скромное пространство и, не найдя ничего лучше, приземляется на аккуратно заправленную кровать, чувствуя себя нашкодившим школьником, которого вызвали к директору. поймав себя на этой мысли, он встряхивает головой, пытаясь набраться воинственного духа и успокоиться. в их отношениях с Хёнджином, какими бы неправильными и искаженными они не казались остальным, нет ровным счетом ничего предосудительного. и он не позволит себя переубедить. ни Чану, ни мемберам, ни даже совету директоров с Пак Джинёном во главе. — я жду объяснений, — напоминает ему Чан, порядком утомленный молчанием. Минхо бросает на него осторожный взгляд, пытаясь выработать линию поведения. начать все отрицать? говорить, что ему показалось? или поговорить открыто и честно, воспользовавшись этим разговором, чтобы разобраться в себе? он не знает. так же, как не знает, что ответить на неозвученный вопрос, повисший в комнате сразу же, как только он сюда вошел. что между ним и Хёнджином? — я не знаю, как объяснить, — наконец говорит он, когда тишина становится слишком напряженной. — я видел все собственными глазами, Минхо. вы… целовались. «и не только», быстро проносится в голове Минхо, но он ограничивается кивком. — вы в отношениях? ты к нему что-то чувствуешь? Чан задает удивительно точные и настолько же неудобные вопросы. как объяснить ему то, что он чувствует, если он не может объяснить это даже самому себе? как рассказать ему об их отношениях, если они не поддаются описанию и в целом далеки от того, как должны выглядеть? — я не знаю, — коротко говорит он, и снова повисает тишина. Минхо все так же не находит ответа ни на один вопрос. он знает, что влюблен в Хёнджина — если можно считать влюбленностью нежность, заботу и готовность защищать. но что чувствует к нему сам Хёнджин? симпатию? или просто пытается за его счет восполнить недостаток тепла и убедиться в том, что он может быть привлекательным и желанным для кого-то, кто не относится к нему как к кукле из секс-шопа? и имеет ли это значение, если в конечном итоге Хёнджин снова и снова приходит к нему? если Минхо ему нужен хоть в каком-то качестве? — пиздец, — резюмирует Чан после паузы. Минхо слишком ушел в себя. — а я ведь просил тебя не натворить глупостей. а теперь что? заигрался? последнее слово бьет наотмашь — Минхо даже выпрямляется. что бы ни происходило между ним и Хёнджином — это не игра. точно не с его стороны. даже если он и не может дать внятного определения своим чувствам и сомневается в мотивах Хёнджина. — не говори о том, чего не знаешь, — предупреждающе бросает он. — ты думаешь, — парирует Чан, но, видя непонимание в глазах напротив, уточняет, — ты думаешь, что я не знаю. Минхо теряется еще сильнее. Чан сошел с ума и начал говорить загадками? или что вообще… — а как же Джисон? — контрольным в голову. но промахивается. — а что Джисон? мы с ним… — «друзья». но Минхо не успевает это произнести. потому что Чан добивает беспощадным: — я знаю, что вы с ним тоже… целовались. примерно полгода назад. ему нечего сказать. мысли путаются в голове, сталкиваются и отскакивают, как резиновые мячики. он потерянно смотрит перед собой, но видит полутемную комнату с полосами света от уличных фонарей на полу и улыбку на губах Джисона. губах, которые он потом поцеловал. — откуда ты… — выдавливает он из себя. почему-то это волнует больше всего. не Джисон и его поцелуи. а факт того, что Чан о них знал — и молчал. — увидел. и Джисон потом признался, — Чан смягчается, глядя на то, как Минхо из последних сил пытается держать себя в руках. — теперь понимаешь, о чем я? Минхо едва заметно качает головой. он и в самом деле не понимает, как связаны в этой ситуации Хёнджин и Джисон, разве что… Хёнджину, наверное, нужно рассказать об этом. или нет? имеет ли это для него значение? — они разные, Минхо, — Чан снова напоминает о себе. и о разговоре, который длится уже целую вечность. — Джисон перешагнет и пойдет дальше, может, напишет несколько песен, а Хёнджин… он чувствительный, понимаешь? он привяжется быстро, а отвыкать будет долго и болезненно, и последствия для него… он не договаривает, но Минхо слышит окончание фразы так отчетливо, словно Чан произнес ее вслух. «последствия для него тяжелее. ты сломаешь его». сломает. поиграет, как новой интересной игрушкой, и выбросит, как только надоест. и осознание встает перед ним во всей ужасающей ясности: в глазах Чана он игрок. тот, кто может развлечь себя чувствами других людей, а потом переступить через них, как ни в чем не бывало. как, по мнению Чана, было с Джисоном. как, по мнению Чана, будет с Хёнджином. Минхо резко встает. — я услышал тебя, — сухо говорит он, глядя на Чана сверху вниз. — если сеанс психотерапии на сегодня закончен, я, пожалуй, пойду. в спину доносится «будь осторожнее» и Минхо, борясь с желанием хлопнуть дверью, аккуратно ее прикрывает. здесь ему больше делать нечего. он делает шаг к выходу, но вспоминает, что его куртка у Хёнджина в комнате. Хёнджин. Минхо не может оставить его в неизвестности, растерянного и напуганного, наверняка искусавшего губы от нервов. вернуться, успокоить, сказать, что не произошло ничего страшного, что все будет хорошо. глаза Хёнджина подозрительно блестят при свете лампы. как будто и не сдвигался с места все время, что Минхо провел в комнате Чана — так и сидит, скрутившись в комочек, у изголовья кровати. — мы поговорили, — коротко говорит Минхо, приблизившись. — все хорошо? Хёнджин рассматривает его, запрокинув голову, и высохшие в беспорядке волосы смешно торчат во все стороны. — да. рука тянется пригладить его растрепанные пряди. Минхо сует ее в карман и ищет взглядом свою куртку. находит у двери в душ. — останешься? — не сегодня. поеду к себе. возможно, он поступает неправильно. возможно, стоит остаться, лечь на кровать, пропахшую Хёнджином, и всю ночь прижимать его к себе. возможно, стоит не быть эгоистом и подумать о том, кто смотрит на него с безграничным доверием. но в голове слишком много мыслей, и Минхо считает, что лучше справиться с ними в одиночестве своей спальни. — спокойной ночи, — тихо говорит Хёнджин и низко опускает голову, скрывая волосами выражение лица. Минхо не находит в себе сил, чтобы ему ответить. ночь выдается бессонной. он долго думает о том, что сказать Джисону, что сказать Хёнджину и как убедить Чана в том, что он предельно серьезен. с Джисоном вопрос решается просто: на следующий же день Минхо отзывает его в сторону на танцевальной практике. Джисон с заинтригованным видом выходит за ним из зала, чтобы спустя мгновение оказаться прижатым к стене. — ты чего? — глаза Джисона, и без того немаленькие, становятся в два раза больше. — ты, язык без костей, нахера Чану рассказал о том, что мы целовались? Минхо выкладывает все как на духу, пренебрегая вежливостью. Джисон в ответ только вздыхает и толкает его в грудь, намекая отодвинуться. в конце концов, они в относительно публичном месте и лишние слухи им ни к чему. — он спросил, — подает голос Джисон, — а я ответил. без подробностей, типа, да, было и было. а что? зря рассказал? «зря мы вообще с тобой целовались», думает Минхо, но вслух говорит совсем другое. — да что уж теперь, — и, не вникая в его извинения, заходит обратно в зал. с Джисоном легко. с Хёнджином на порядок сложнее, Минхо даже не знает, с какой стороны к нему подступиться и нужно ли его вообще во все это посвящать. имеет ли все это для него значение? видит ли он в Минхо его чувства, которые он никогда не умел выражать? или же, как и Чан, считает его бесчувственным мудаком? или вообще не задумывается о том, какой Минхо на самом деле, пользуясь его заботой и теплом в своих целях? имеет ли… а что, если Чан уже успел поговорить с Хёнджином? если он решил помочь Хёнджину избежать разбитого сердца и выложил ему все со своей точки зрения, где Минхо далеко не в самой выигрышной позиции? если успел заботливо объяснить, что от такого, как Минхо, не стоит ждать эмоциональной привязанности, и дать пару советов, как минимизировать последствия? а что, если Чан сам заинтересован в Хёнджине? от этой мысли Минхо прошибает током. и он чувствует, как ревность снова поднимает свою голову — в его воображении она похожа на змею, обвивающую его грудь. он Хёнджина так просто не отдаст. только если Хёнджин сам того не захочет. за всеми этими мыслями и бесконечными вопросами проходит четыре дня, на которые Минхо словно выпадает из реальности. и не сразу замечает, что Хёнджин к нему не подходит. крутится где-то на периферии, кидает внимательные взгляды, но ни разу не заговорил, не прикоснулся словно бы случайно, не попытался привлечь внимание. максимально непохоже на тактильного, жадного до Минхо Хёнджина, которого он знает. на него так повлияла вся ситуация и Хёнджин просто хочет ограничить их взаимодействия? или Чан уже нашептал ему в уши, какой Минхо мудак и теперь Хёнджин пытается держаться от него подальше? но, прежде чем Минхо находит возможность с ним поговорить, не через сообщения в катоке, а наедине, чтобы иметь возможность уловить все изменения в мимике и интонации, Чан объявляет «обязательное мероприятие по тимбилдингу». Минхо ненавидит тимбилдинг. под вполне благозвучным названием скрываются самые банальные попойки, во время которых алкоголь льется в таких количествах, что относительно свежим на следующее утро выглядит только Чан и сам Минхо. и это не говоря о том, что после таких мероприятий всегда остается жуткий беспорядок, который приходится разгребать, преодолевая мучительное похмелье. но в этот раз он даже рад. под шумок можно будет увести Хёнджина в пустую спальню, расспросить, что же с ним происходит, и наконец-то обнять. Минхо скучает по его объятиям до ломоты в костях. когда Хёнджин появляется на пороге общежития, Минхо тут же перехватывает его за запястье и мягко отводит в сторону. — я скучал, — просто признается он полушепотом, глядя в прищуренные глаза. и несдержанно тянет его в свои объятия, пользуясь мгновением уединения. — отпусти, увидят, — жарко шепчет Хёнджин ему в шею. и в подтверждение своих слов упирается ладонями в его плечи. Минхо недоуменно приподнимает бровь. но не успевает задать Хёнджину ни одного вопроса — входит Чан, и Хёнджин, опустив голову под его напряженным взглядом, проскальзывает мимо. держать себя в руках и не сорваться становится все тяжелее. пальцы все еще жжет остаточным теплом хёнджиновой кожи, и Минхо громко выдыхает, пытаясь утихомирить растущее в нем напряжение. — я сейчас, — бросает он застывшему в коридоре Чану и скрывается в ближайшей ванной. вода приятно охлаждает лицо, но никак не помогает справиться с разгорающейся в нем злостью. на Хёнджина, который уже несколько дней ведет себя так, словно Минхо — ядовитая змея, к которой опасно прикасаться. на Чана, даже не пытающегося скрыть свое осуждение. и, в первую очередь, на себя. за то, что сам не заметил, как упустил какой-то очевидно важный момент, в который все начало разваливаться по кускам. и поэтому сейчас, вместо того чтобы обнимать Хёнджина на диване, он стоит в ванной и глубоко дышит, пытаясь успокоиться. дальше — больше. вернувшись в гостиную, Минхо понимает, что единственное свободное место за столом рядом с Джисоном, а Хёнджин сидит напротив, зажатый Феликсом и Чанбином, и не поднимает на него глаз. и, если Минхо и строил какие-то планы на этот вечер, то все они идут крахом. Хёнджин на него не реагирует. и то ли дело в Чане, сидящем чуть наискосок — Минхо временами чувствует на себе его прожигающий взгляд, — то ли в Минхо, то ли в Хёнджине. а может, и вовсе в Феликсе, что довольно обхватил Хёнджина за плечи одной рукой и то и дело шепчет что-то на ухо, вызывая негромкий сдержанный смех. слова пролетают мимо, превращаясь в неразборчивый фоновый шум. все внимание сосредоточено на человеке напротив, что пьет так же безостановочно, словно преследует похожую цель. с увеличением процента алкоголя в крови злость все сильнее и сильнее кипит внутри. на себя, на Хёнджина, на Чана, который рассматривает его, растягивая губы в улыбке. Минхо игнорирует и его, и Джисона, привычно жмущегося под боком, и шумного Чанбина. единственный, с кого он не спускает глаз — Хёнджин и его потерянные до странного взгляды, которые он осторожно кидает на Джисона, когда думает, что его не замечают. и Минхо видит, как Хёнджин расслабляется с каждой выпитой им рюмкой соджу. как смеется громче и чаще, запрокидывая голову назад. как его глаза от смеха превращаются в узкие щелочки. как он небрежно стягивает с себя худи, оставаясь лишь в футболке, очерчивающей острые плечи. Феликс, решив разбавить вечер, предлагает сыграть в правду или действие. Хёнджин что-то шепчет, заглядывая в его лицо снизу вверх, но получает в ответ лишь полупьяную шкодливую улыбку. Минхо смотрит на его пухлые, влажные от соджу губы и почти чувствует на своих их фантомный вкус. разговоры снова пролетают мимо ушей, его уносит в воспоминания, в которых он сминает эти губы своими, кусает, лижет, спускаясь все ниже под аккомпанемент приглушенных хриплых стонов, которые в момент становятся звонче, стоит только скользнуть ладонью по напряженному животу вниз и сжать в пальцах твердый, горячий, липкий от смазки… в чувство приводит острый толчок в бок и полный недоумения взгляд Джисона. его очередь выбирать, и, не задумываясь особо, Минхо соглашается на действие. Феликс улыбается расслабленно, но от его остро поблескивающих глаз по спине бегут мурашки. возможно, Минхо стоило бы выбрать правду. — поцелуй Хёнджина. плохое предчувствие не обмануло. Минхо встает со стула, чудом не уронив его на пол. четыре шага — и перед ним покрасневшее, испуганное лицо Хёнджина, который не может поверить в то, что происходящее — реальность. — извини, — едва слышно произносит он и склоняется ниже, чувствуя кожей чужой жар. в условиях не было обговорено, куда именно целовать, и кажется вполне естественной предосторожностью проигнорировать эти манящие, слегка разомкнутые губы, проведя носом по челюсти чуть дальше, туда, где на шее нервно бьется пульс. и выше, под ухо, обжечь дыханием и прикоснуться, наконец, к гладкой коже, вобрать ее вкус, царапнуть зубами и тут же смягчить ощущения касанием языка. пальцы сами собой вплетаются в волосы на затылке, отодвигают мешающие пряди в сторону и тянут вбок, призывая наклонить голову и дать больше доступа к беззащитно выставленной шее. Минхо целует жестче, агрессивнее, уводит цепочку едва заметных следов за воротник, туда, где будет видеть только он. а потом в голове что-то резко щелкает и реальность обрушивается удушливой волной. Хёнджин перед ним, с поплывшим, туманным взглядом, приоткрытыми губами, комкающий пальцами футболку где-то внизу живота. Минхо упустил из виду, что шея Хёнджина — его эрогенная зона. губы горят, словно он слизал дорожку кайенского перца. сдавленно пробормотав что-то похожее на извинение, Минхо возвращается к себе. секундой позже мимо торопливым шагом проходит Хёнджин, хлопает дверь ванной и наступает абсолютная тишина. она длится недолго — спустя пару секунд разгорается шум, но Минхо не слушает, будучи погруженным в желание пойти за Хёнджином. обнять его, успокоить и в очередной раз пообещать, что все будет хорошо, никто ничего не заметил — ни его странное поведение, ни чувственность, излишнюю для простого дружеского поцелуя, ни уверенность, с которой Минхо обращался с его телом. не успевает даже встать со стула. Феликс, убедившись, что веселье продолжается, незаметной тенью скользит в ванную. его вопросительное «Хёнджин» тонет во взрыве хохота от кривляний Чанбина. спину холодит неприятное предощущение надвигающегося коллапса. словно вот-вот произойдет что-то грандиозно-непоправимое, к чему Минхо не готов. он не сводит глаз с арочного прохода, ожидая младших, и сам не замечает, как сжимает кулаки от нервного напряжения. но ничего не происходит. Хёнджин возвращается из ванной посвежевший, с влажной челкой, прилипшей к разрумяненным щекам, и гораздо более спокойный. Феликс, следующий за ним, бросает на Минхо очередной сложночитаемый взгляд. — Хёнджинни, — тянет Чан, ласково улыбаясь. — мое желание выпало на тебя. слишком ласково. Минхо чувствует эту приторность кончиком языка и кривит губы, даже не пытаясь казаться равнодушным. только не перед ним. Чан позволяет себе слишком многое, и одного имени достаточно, чтобы ревность снова вспыхнула в груди пожаром.все не то — имя, интонация, человек, что его произносит. Минхо единственный, кто может так называть Хёнджина, вкладывая в это особый смысл. Чан смотрит на Хёнджина оценивающе и говорит то, от чего Минхо вспыхивает моментально, сжав пальцами стул. — станцуй для меня. Хёнджин удивленно округляет глаза и приоткрывает рот, становясь похожим на наивного школьника. — прямо здесь? — неловко уточняет он. «а где еще? в спальне?». Минхо старательно давит в себе ядовитый сарказм и вспышку агрессии, предпочитая оставаться безмолвным наблюдателем. чувствует, если позволит себе сорваться — натворит такого, что не отделается простым разговором и извинениями. он считает до десяти и обратно три раза и уговаривает себя дышать размеренно, глядя, как Чан передвигает стул в середину комнаты, освобождая пространство для танца, и садится на него с видом победителя. раздражает до зубовного скрежета. под первые же звуки битов Минхо выпрямляется, впивается в стул пальцами так, словно намеревается переломить тонкую древесину — и внимание снова замыкается на тонкой фигуре в центре зала. все посторонние звуки исчезают, размываются в невнятный фоновый шум. Хёнджин почти не двигается, опустив голову, лишь покачивается из стороны в сторону, улавливая ритм. со стороны кажется, что он расслаблен полностью и вовсе не собирается танцевать, а потопчется на месте и, неловко улыбнувшись, пробормочет что-то умилительное в качестве извинения. но все меняется с началом вокальной партии. не поднимая головы, Хёнджин медленно ведет рукой по торсу вверх, окольцовывает шею длинными пальцами и поворачивается, позволяя рассмотреть изящные линии проступивших сухожилий. и в этом простом на первый взгляд движении столько грации и оттачиваемого годами мастерства, что Минхо практически давится собственной слюной. «он мой», бьется в голове навязчивая мысль, просится быть озвученной, раздаться непреклонным манифестом в этой комнате, полной людей, чтобы никто и никогда не смел смотреть на него так, как смотрит Минхо. Хёнджин продолжает. поднимает голову, отбрасывая волосы назад резким движением, и его выражение лица сводит с ума. острая смесь страсти, дерзости и неприкрытого вызова. музыка становится резче, Хёнджин входит во вкус. его движения — сплошь импровизация, он миксует старые связки из соло-стейджей и новые, придуманные на ходу, скользит по бедрам руками, прогибается в спине и изящным движением перекатывается вбок, скользя языком по губам с вызывающей ухмылкой. он весь — олицетворение чувственности и страсти, живой огонь, заключенный в человеческое тело. сочетание несочетаемого, плавности и порывистости, сдержанности и соблазна. в памяти Минхо снова всплывает образ Хёнджина в интимной полутьме спальни, хриплый шепот, умоляющий о большем и влага, выступающая на золотистой коже. он смотрит, как по шее Хёнджина скользит капля пота, и еле сдерживается, чтобы не сорваться с места, схватить его и унести к себе, словно дракон — сокровище, и поймать губами эту соленую каплю, вылизать Хёнджина целиком и добиться загнанного, срывающегося дыхания, но уже не от танцев. все тело горит, во рту пересыхает, словно Минхо оказался посреди пожара. а в его центре — огненный тайфун по имени Хёнджин, безжалостно сжигающий все на своем пути. и Минхо решает — к черту. все их недомолвки, избегание друг друга и игры в молчанку. как только закончится танец, он подхватит Хёнджина, наплевав на все условности и косые взгляды, и уведет к себе, где попробует объяснить все, что бесконечно обдумывал в своей голове. он устал быть не вместе с Хёнджином. музыка замедляется в очередной раз, Хёнджин плавно наклоняется вперед и неожиданно опускается на колени. перед Чаном. который, не скрывая удовлетворенного восхищения, раздвигает ноги шире, позволяя Хёнджину быть к нему еще ближе. достаточно для того, чтобы Хёнджин, все так же вызывающе ухмыляясь, посмотрел на него снизу вверх — Минхо хорошо знает этот взгляд — и притерся щекой к внутренней стороне бедра. словно ожидал, что его погладят по голове за хорошо проделанную работу. или… огонь разгорается и вспыхивает с ослепительной яркостью, окрашивая мир в алый. цвет ярости. цвет испепеляющей ревности. мысли вылетают из головы с оглушительным звоном, оставляя лишь кристально-четкое «какого хера?». Минхо не помнит, как поднялся со стула. не помнит, как оказался около Хёнджина, как вздернул его на ноги, грубо схватив за плечо. не помнит, как оказался там, где и мечтал с начала вечера — в собственной спальне. в относительное чувство приводит громкий хлопок двери и огромные, удивленные глаза Хёнджина, моментально растерявшего всю самоуверенность. — Минхо, — торопливо зовет он, — хен… Минхо не слышит. он не слушает, поворачивая подрагивающими пальцами защелку на двери, чтобы не помешали, не прервали, не отобрали этот шанс объясниться и узнать ответ на главный вопрос этого вечера. — какого хера ты творишь? Хёнджин широко раскрытыми глазами следит за его движениями и медленно пятится назад, нелепо вскинув руки в попытке… защититься? его очевидный испуг только сильнее распаляет злость, заставляя терять голову. — Минхо, — шепчет он, судорожно бегая глазами по его лицу, — я… я не… — что — ты? — Минхо делает шаг вперед, вынуждая Хёнджина отступить в попытке сохранить безопасную дистанцию. — что ты, блядь, устроил там перед Чаном? внимания захотелось? меня мало? слова кипят на языке и разлетаются брызгами яда. Минхо больно, обидно, но больше всего его злит молчание Хёнджина и его напряженность, с которой он следит за каждым движением Минхо. злит настолько, что нервы не выдерживают. — отвечай! Хёнджин, вздрогнув, делает шаг назад, прижимаясь к двери спиной. ему больше некуда отходить. Минхо сокращает расстояние между ними и хватает Хёнджина за руки, которыми он прикрывает лицо. — тебе мало? — снова спрашивает он, сдавливая тонкие запястья в тщетной попытке убрать их вниз. Хёнджин в ответ жмется к стене и отворачивает голову, зажмурив глаза. — смотри на меня! еще один рывок — и Хёнджин перед ним беспомощный, обезоруженный, дышащий часто и загнанно. он уже не пытается сопротивляться, безвольно опускает руки и молчит. в тишину, наполненную тяжелым дыханием, вклинивается непривычный звук. тонкий и жалобный. Минхо аккуратно, двумя пальцами поворачивает к себе лицо Хёнджина, и чувствует, словно его с размаху ударили в солнечное сплетение, а он не успел защититься. Хёнджин плачет. у него мокрые ресницы и закушенная нижняя губа, чтобы удержать всхлипы, но не получается. он всхлипывает снова, жалобно и тонко, как несправедливо обиженный ребенок, трясется мелкой дрожью и даже не пытается выбраться из хватки Минхо. словно заранее смирился со всем, что будет происходить дальше. ярость и ревность, вспыхнув уничтожающим все вокруг пожаром, прогорели дотла, оставляя после себя только пепел совершенных ошибок и произнесенных слов. Минхо пятится от Хёнджина, впиваясь зрачками во влажные дорожки, сползающие по его щекам. — Хёнджинни, — слабо шепчет он. «прости» намертво застревает на языке, запоздалое, ненужное, скомканное и уродливое. как можно простить… такое? тело колотит от ужаса. осознание, что он только что натворил, бьет по затылку тяжелым молотом до звона в ушах. — отойди, — хрипит Хёнджин. — не приближайся. дверь за спиной хрустит не выдержавшим натиска замком, и Минхо оттесняют в сторону. Феликс, Чанбин, Чан. последний выглядит не просто злым — он в бешенстве, под тяжестью его взгляда внутренности сбиваются в плотный комок. — ты, — шипит Чан сквозь зубы, и видно, как он сдерживает себя, чтобы не впечатать Минхо лицом в ближайшую твердую поверхность. но, встретив его взгляд, морщится и отходит к Хёнджину, ласково и осторожно прикасаясь к его плечам. Чанбин вытаскивает Минхо в гостиную почти волоком, усаживает на диван и нависает над ним мрачной грозовой тучей. — ну и натворил ты херни, — безапелляционно говорит он. — перепил, что ли? Минхо не реагирует, вслушиваясь в звуки со стороны спальни. негромкий, успокаивающий голос Чана, едва слышные ответы Хёнджина и редкие реплики Феликса. недолгий период тишины и хлопок входной двери. — они ушли, — Феликс выходит в гостиную, бросив на Минхо короткий осуждающий взгляд. ушли… Минхо вжимается затылком в изголовье дивана, словно стремится расплющить свой череп. лишь бы избавиться от воспоминаний, что крутятся на повторе. дорожки слез. мокрые треугольники ресниц. закушенная добела губа. алые пятна на хрупких запястьях. страх в темных глазах. Хёнджин ему это никогда не простит. невозможно простить человека, который сначала внушил, что рядом с ним безопасно, а потом смял это чувство одним движением руки. и ведь он почти не сопротивлялся, только плакал беззвучно, позволяя Минхо делать все, что ему вздумается. искалеченный механизм самосохранения, запущенный его бывшим, в похожей ситуации сработал привычным образом. бывший ломал Хёнджина медленно и с удовольствием. Минхо должен был помочь ему восстановиться, но вместо этого растоптал и доломал. — я не знаю, что у вас происходит, хен, — Феликс едва заметно поднимает брови, показывая, что если и не знает, то точно догадывается, — но лучше бы тебе держаться от Хёнджина подальше. и сейчас, и вообще. и вообще. отказаться от Хёнджина, его поцелуев, объятий, его тела в своих руках, взглядов украдкой, заливистого смеха и нежной улыбки, долгих разговоров, всего, что делало их отношения такими особенными. раньше бы это звучало как бред сумасшедшего. сейчас же это реальность, созданная Минхо собственноручно. — так и сделаю, — хрипло шепчет он. — Хёнджин все равно меня никогда не простит.