body language

Минхо и сам не замечает, в какой момент начинает наблюдать за Хёнджином почти постоянно. что он ест, что пьет, во что одевается и как себя ведет. на первый взгляд все как обычно — Хёнджин все так же откладывает морковь на край тарелки, пьет кофе литрами, носит свободные штаны с толстовками и гогочет над идиотскими шутками Чанбина. все. как. обычно. но что-то не дает покоя. этому чему-то Минхо не может найти определения, как ни пытается. то ли дело в том, как Хёнджин неуклюже сутулит плечи, словно старается выглядеть еще меньше под своей мешковатой одеждой, то ли в том, как он отводит взгляд в любом разговоре, неважно, с кем. то ли дело в том, что Хёнджин избегает Минхо. даже не столько избегает, сколько не подает вида, что произошедшее хоть что-нибудь для него значило. ни одного намека на желание повторения, ни одной двусмысленной фразы, дающей понять, что между ними что-то изменилось. но тут Минхо одергивает себя: не факт, что он хочет что-либо менять. ну, переспали и переспали, хотя это совсем не в духе романтичного Хёнджина. и тем более не в духе постоянного Минхо. и Минхо начинает думать. в течение недели, прошедшей после их (не)случайного секса в зале для практики, он то и дело ловит себя на том, что его мысли возвращаются к Хёнджину и к тому, каким подавленным он выглядит все это время. и насколько фальшив его смех и неискренни улыбки, не достигающие глаз. удивительно, что никто не замечает. хотя стоит присмотреться и все как на ладони, Хёнджин все-таки не профессиональный актер. подходящий момент для разговора подворачивается очень быстро — они все еще оттачивают новую хореографию для бисайда. выцепить Хёнджина легким прикосновением к руке, когда все выходят, оказывается до смешного просто. Хёнджин в ответ поднимает брови, но послушно замирает на месте. — Хёнджин, — начинает Минхо и осекается, пытаясь сформулировать фразу в своей голове, чтобы она не выглядела хаотичным набором слов. но этого достаточно, чтобы Хёнджин перехватил инициативу. его губы на своих ощущаются уже знакомо, но этот поцелуй отличается от тех, что были раньше. Хёнджин не уступает ни на грамм — уверенно ведет, покусывает губы опешившего Минхо, скользя ладонью под его футболку. Минхо растерян и позволяет Хёнджину делать все, что ему вздумается, даже на поцелуй не успевает отвечать, — настолько его удивляет происходящее. постепенно мыслительные процессы отключаются, оставляя в сознании только яркие вспышки ощущений — чуть более жесткий укус за нижнюю губу, горячие руки, оглаживающие напряженный живот, легкий толчок в направлении дивана. в какой-то момент Минхо обнаруживает себя сидящим на диване, а Хёнджина — удобно расположившимся на его коленях. он сжимает бедрами ноги Минхо, пока жадно и отчаянно вылизывает его рот. звуки рваного дыхания наполняют комнату, Минхо теряет себя в ощущениях прижимающегося к нему горячего тела и упругих бедер, что он сжимает руками. еще ближе, еще жарче, так, чтобы между ними не оставалось ни одного миллиметра. Хёнджин уверенно двигает бедрами, вызывая у Минхо гортанный стон, и продолжает целовать так же жадно, не останавливаясь ни на секунду. так, словно он нуждается в этом поцелуе сильнее, чем умирающий от жажды — в глотке воды. и Минхо бы отпустить себя и сорваться в безрассудство, так же целуя в ответ, опрокинуть Хёнджина на спину, разводя длинные ноги в стороны, искусать-пометить медовое тело, сорвать с распухших губ высокие дрожащие стоны, но он не может. зудящая мысль о том, что с Хёнджином что-то не так, сидит в подсознании. он никогда так себя не вел, Минхо вообще впервые видит его настолько откровенно-нуждающимся, и у этого определенно должна быть причина. Хёнджин не теряет времени зря, избавляется от одежды — Минхо едва успевает перевести дыхание — и возвращается к нему на колени, полностью обнаженный. два пальца исчезают между его губ, и Хёнджин смотрит прямо в глаза, пока его язык скользит по фалангам. от этого темного взгляда внизу живота все переворачивается и сжимается в тугой комок, что пульсацией отдается в член. Минхо почти готов сделать все, что попросит Хёнджин, только бы он продолжал смотреть так же, пока вынимает блестящие от слюны пальцы изо рта. почти — потому что Хёнджин, кажется, окончательно расстается со здравым смыслом, когда заводит руку за свою спину. его брови складываются домиком, пока он растягивает себя, бедра дрожат от напряжения, а на закушенной губе появляется капелька крови. именно тогда Минхо принимает решение остановиться. — стой, — шепчет он, перехватывая Хёнджина за запястье. Хёнджин смотрит на Минхо поплывшим взглядом и отрицательно мотает головой. свободной рукой он убирает ладонь Минхо в сторону, а потом решительно берется за резинку его штанов. с Минхо достаточно. — я сказал, стой, — Минхо вскидывает бедра, с легкостью сбрасывая худого Хёнджина с колен. — что вообще с тобой такое?! голос повышается непроизвольно, но Хёнджин, нелепо упавший боком на диван, неловко поднимает плечи, почти сжимаясь в комок. блядь. Минхо не этого хотел. — Хёнджин, — от прикосновения он резко вздрагивает. как будто Минхо его ударил. становится бесконечно тоскливо. все зашло совсем не туда, куда планировалось. у Хёнджина дрожат ресницы и руки, которыми он торопливо натягивает штаны. за все время он не проронил ни слова. и сейчас, судя по всему, собирается так же молча уйти. — Хёнджин, поговори со мной, — Минхо тянет почти умоляюще, пытаясь поймать младшего за руку. — да пошел ты, — выплевывает Хёнджин, стоя перед ним. его глаза быстро бегают по лицу Минхо, словно пытаются найти там ответы на все вопросы. — сказал бы сразу, что не хочешь трахаться, чтобы я тут как шлюха ноги не раздвигал. что? — что? но вопрос падает в пустоту — Хёнджин уже резким движением захлопывает за собой дверь, оставляя Минхо одиноко сидящим на диване. вот и поговорили. что, блядь, с ним не так? этот же вопрос Минхо задает Чан. — ты не знаешь, что с Хёнджином? — Чан выглядит искренне обеспокоенным, и его беспокойство совсем не вяжется с тяжелым взглядом, которым он сверлит Минхо. — после того вашего разговора он как в воду опущенный, еще и огрызается на всех. что ты ему сказал? — ничего, — в том-то и проблема. Минхо действительно не успел ему ничего сказать. но посвящать Чана во все подробности их несостоявшегося разговора он, конечно, не собирается. — Минхо, — под пристальным взглядом Чана становится совсем неуютно, — не натвори глупостей. ты же знаешь, какой Хёнджин чувствительный. именно глупости Минхо и собирается творить, когда снова ловит Хёнджина за рукав футболки. Хёнджин совсем не выглядит как человек, готовый к откровенному разговору, он мнется и отводит глаза, разглядывая спины уходящих мемберов. Чан снова одаривает Минхо подозрительным взглядом и выходит последним, подталкивая задержавшегося Феликса. Минхо делает мысленную пометку поблагодарить его за предоставленное уединение и тут же забывает об этом, переводя внимание на Хёнджина, который отстраненно изучает пол. неловкость и дискомфорт, повисшие в воздухе, стоило закрыться двери, можно резать ножом. с чего бы начать? Хёнджин снова берет инициативу на себя. — передумал? — тихо спрашивает он, и Минхо тут же впадает в недоумение. передумал? насчет чего он должен был передумать? в голове мелькают отрывки их последнего диалога тет-а-тет, слова Хёнджина «сказал бы, что не хочешь трахаться», и все сразу щелчком встает на свои места. Минхо не то чтобы поменял свое решение, в конце концов, он попросил Хёнджина остаться не ради секса, а чтобы снова попытаться вызвать его на разговор. но он и не может сказать, что не хочет Хёнджина — он все еще его Хёнджин, ласковый и отзывчивый, горячий и страстный, и все еще сводит с ума. одни воспоминания о том, каким податливым Хёнджин был в его руках и как восхитительно звучали его стоны, заставляют кровь бежать быстрее. но у него есть принципы, которые не позволяют воспользоваться чужой эмоциональной нестабильностью. Хёнджин точно заслуживает больше, чем ничего не значащий секс на диване в зале для практики. даже если секс ничего не значит только на словах. даже если секс — то, что Хёнджину так сильно на первый взгляд нужно. и им не стоит даже начинать, но Минхо чувствует, что отказ сейчас будет воспринят как унижение. словно он трахнул Хёнджина и выбросил, как использованную салфетку. словно Хёнджин — что-то ненужное, незначительное и нежеланное, так, сойдет на один раз. Минхо так не хочет. вот только как объяснить это самому Хёнджину, который с каждой секундой молчания выглядит все более и более поникшим? как ребенок, который ходит с мамой по магазину и понимает, что ему не купят ни одну сладость и придется уйти ни с чем. — послушай, — мягко начинает Минхо, кончиками пальцев приподнимая подбородок Хёнджина, чтобы поймать его расфокусированный взгляд, — я тебя очень хочу. правда. но я не могу спать с тобой, когда ты не в себе. Хёнджин в ответ недоуменно поднимает брови. — не в себе? что ты имеешь в виду? у меня все нормально. — брось, я же вижу, что что-то не так, — Минхо ласкающими движениями пальцев спускается ниже, к ключицам, надеясь расслабить Хёнджина. — ты можешь мне рассказать. он и сам не понимает, где допустил ошибку. но во мгновение ока Хёнджин закрывается от него, отходит в сторону, а его голос сочится почти неприкрытой агрессией. — ты мне в штаны залезть собираешься или в душу? — и то, и другое, наверное, — Минхо со вздохом признает свое поражение. — Хёнджин… — все нормально. — Хёнджин. Минхо умеет быть твердым и настойчивым. Минхо умеет давить и добиваться своего. но Хёнджин все еще Хёнджин, и с ним Минхо бессилен. — как ты заебал, — его лицо оказывается неожиданно близко. и следующее, что чувствует Минхо — горячие губы на своих. Хёнджин целует его жадно, со злостью, кусает губы, язык, не дает и секунды передышки, впиваясь пальцами в плечи до синяков. он едва заметно дрожит, прижимаясь ближе. Минхо ловит себя на чувстве дежавю — предыдущий раз повторяется почти с библейской точностью. Хёнджин снова толчком сажает его на диван, снова садится сверху, снова целует с отчаянием. Минхо кажется, что Хёнджин вот-вот расплачется. он поглаживает его по плечам, животу, мягко и осторожно, призывая успокоиться и сбавить обороты. Хёнджин неохотно отстраняется и облизывает губы. — если ты хочешь… меня остановить, — сбивчиво шепчет он, пытаясь восстановить дыхание, — то лучше… сейчас. Минхо в ответ отрицательно машет головой и притягивает Хёнджина ближе, снова вовлекая его в поцелуй. куда более медленный, чувственный, Минхо не торопится, наслаждаясь вкусом и мягкостью, прихватывает чужой язык зубами и с удовольствием чувствует, как Хёнджин вздрагивает в ответ. Хёнджин прижимается ближе, ерзает неловко на коленях, упираясь напряженным членом в низ живота. Минхо скользит рукой по его спине и сжимает ладонью упругую ягодицу, вырывая первый стон, что Хёнджин издает в его рот. — господи, — отрывисто шепчет Хёнджин, отстраняясь от Минхо и глядя на него сверху вниз. — ты… и давится стоном, когда Минхо накрывает ладонью его член. тонкая ткань штанов давно промокла от предэякулята, Хёнджин под легкими потирающими движениями подается бедрами вперед и дышит совсем загнанно, закатывая глаза. такой красивый и такой желанный. Минхо отпечатал бы эту картину жаждущего, поскуливающего, бессловесно молящего о большем Хёнджина на внутренней стороне своих век, чтобы видеть каждый раз, как он закрывает глаза. настоящее искусство. Минхо хочет пойти дальше. Минхо хочет снять эти мешающие тряпки, обнажить Хёнджина полностью и припасть губами к его шее и груди. расцеловать, искусать, россыпь едва заметных алых отметин от губ на груди и животе. вылизать его всего, ловя языком дорожки соленого пота. оттянуть зубами нежную кожу внутренней поверхности бедер и слушать, как Хёнджин задыхается и дрожит в его руках. Минхо хочет. но Минхо не может. потому что Хёнджин все еще разбит и надломан, кажется, надави на него — и он рассыплется на части. Минхо боится, что любое его неосторожное движение, любое «хочу» вызовет эмоциональный коллапс, и куда все это заведет, никому не известно. секс снимает стресс, но не решает проблемы. и по-хорошему им бы разойтись сейчас, подождать, пока Хёнджин придет в себя, но не факт, что это правильное решение. Минхо сомневается, что здесь в принципе есть что-то правильное. единственное, в чем он уверен — любое его действие будет иметь последствие и окажет влияние на Хёнджина. значит, остается только передать ему инициативу и позволить руководить процессом. поэтому он не собирается останавливать Хёнджина. Хёнджин хочет Минхо — он его получит. Минхо просто постарается минимизировать ущерб и остановить его от совсем безрассудных действий. это лучшее, что он может сделать в такой патовой ситуации. Хёнджин упирается ладонью в грудь Минхо и поднимается. долгий глубокий поцелуй, пара минут стимуляции, и он уже выглядит затраханным, словно кончил не один раз. его штаны с бельем летят на пол и Хёнджин, оставив на себе только футболку, снова возвращается на колени к Минхо, сдвигая брови. Минхо знает, что последует дальше. — подожди, — и прежде, чем Хёнджин успеет воспринять его слова как однозначный стоп-сигнал, кивает в сторону двери, — там, в рюкзаке, смазка, возьми ее. возможно, все, что он делает, неправильно. возможно, Хёнджину нужен не секс, где он будет инициатором процесса, а объятия в пледе и теплое какао. возможно, самому Минхо нужна помощь, если он позволяет Хёнджину делать все, что он хочет. возможно, им просто не стоило все это начинать, игнорируя висящее между ними напряжение. но все их решения привели в тот момент, где Хёнджин оттягивает испачканными в смазке с приторно-клубничным запахом пальцами штаны Минхо и аккуратно пытается насадиться на его член, тяжело дыша. Минхо жмурится до белых вспышек, сжимая худые бедра Хёнджина пальцами до ломоты в костяшках. в нем невозможно, невыносимо узко, до такой степени, что становится почти больно. кажется, что одно движение, и Хёнджина разорвет пополам. Хёнджин едва принимает головку и откидывает голову назад, тяжело дыша явно не от удовольствия. ему больно — Минхо читает это по плотно сжатым губам, по бровям, что съехались к переносице, по пальцам, что до боли вцепились в бедра Минхо. вряд ли Хёнджин это замечает, сконцентрировавшись на собственных ощущениях. Минхо боится пошевелиться. словно любое движение спугнет Хёнджина, который так напряженно прислушивается к себе, решая что-то важное и понятное лишь ему. но неподвижность дается тяжело, когда все внутри просит снять Хёнджина с себя и не позволять ему причинять себе болезненный дискомфорт. но только Хёнджин сейчас способен на это. он — ведущий, он — инициатор. и ответственность за решение тоже лежит на нем. Хёнджин делает глубокий вдох через нос и шепчет, едва размыкая губы: — больно. Минхо перехватывает его бедра, приподнимая вверх, и укладывает Хёнджина на себя. он не сопротивляется, позволяет прижать себя к груди, пряча мокрое лицо в изгибе шеи, и дышит рвано и тяжело, приходя в себя. Минхо теряется в сомнениях, оглаживая напряженную спину с выступающими лопатками. стоит ли им продолжать? не лучше ли остановиться, пока Хёнджин не сломался полностью, так, что не собрать? но Хёнджин и тут решает за него. — помоги мне, — горячее дыхание щекочет шею, — я не могу… сам. даже два пальца, щедро политые смазкой, входят с трудом. Минхо все так же аккуратен и нежен, Хёнджин и так натерпелся сегодня, ни к чему его изводить еще больше. и вроде бы Минхо ни при чем, он вообще не участвовал в процессе, заняв роль пассивного наблюдателя, но скребущее чувство собственного мудачества не отпускает. словно он Хёнджина заставляет. — давай, — Хёнджин подается бедрами навстречу пальцам, размазывая за ухом влажный поцелуй, — я готов. — нет, еще рано. Минхо проталкивает третий палец, игнорируя нетерпеливый скулеж под ухом, сгибает их, слушая, как Хёнджин заходится собственным еле слышным стоном. — Минхо, пожалуйста! — потерпи, — приходится прижать Хёнджина к себе, чтобы не двигался. — тебе будет больно. — может быть, я хочу, чтобы мне было больно? и эта фраза, произнесенная почти буднично, выбивает из колеи. Минхо бы поверил, находись они в другой ситуации, веди себя Хёнджин по-другому, но он не верит ни единому слову. это не похоже на Хёнджина, совсем нет. Хёнджин ласковый и чувствительный, Хёнджин говорил, что не любит грубость, о Хёнджине нужно заботиться. а сейчас, когда он такой открытый и уязвимый, заботиться нужно вдвойне. и Минхо не садист, которому нравится смотреть на чужие страдания. особенно на страдания Хёнджина. он скорее предпочтет смотреть, как Хёнджин дрожит от удовольствия, с обостренной чувствительностью реагируя на каждое прикосновение, чем видеть, как он сжимается от боли, не в силах пошевелиться. — а я не хочу, — решительно говорит Минхо. Хёнджин заходится высоким стоном от стимуляции простаты. — ебаный ты… джентльмен, — ноет он, все так же пряча лицо, — как же с тобой… хорошо… от этих простых слов в груди пронзительно щемит нежностью. — Хёнджинни, — тихо зовет Минхо, ласковое обращение само слетает с языка. — скажи, зачем? Хёнджину не нужны пояснения. он отрывается от Минхо, выпрямляется, насколько может, и уже открывает рот для ответа, но в следующее мгновение закатывает глаза и запрокидывает голову назад, теряясь в нарастающем удовольствии. — еще, — просит он, — Минхо-о-о-о… собственное возбуждение игнорировать все сложнее, но Минхо держится, трахая Хёнджина пальцами. смазка стекает по запястью, пачкает штаны, диван, клубничный запах забивается глубоко в нос. Хёнджин двигается сам, то и дело облизывая пересохшие губы. — Минхо, пожалуйста, — молит он, — я хочу тебя в себе, пожалуйста, я… и снова хнычет нетерпеливо, насаживаясь на пальцы до упора. и звук его голоса вкупе с нуждающимся, отчаянным взглядом делают из Минхо безвольного слабака. он убирает руку, мимоходом вытирая ее о штаны, и цепляет резинку пальцами. Хёнджин поднимается, глядя на него в нетерпеливом ожидании. его щеки раскраснелись, волосы растрепались, губы распухли от постоянных покусываний в безуспешных попытках сдержать стоны, мокрая майка липнет к блестящей от пота коже. Минхо готов кончить, просто глядя на него. и знание, что именно он — причина такого возбужденного на грани Хёнджина, ничуть не помогает держать себя в руках. — готов? — вопрос — чистая формальность, Хёнджин всем видом демонстрирует, что не продержится долго, но послушно кивает, все так же не сводя с Минхо глаз. и выдыхает шумно, терзая зубами нижнюю губу, когда насаживается на член сразу до конца. Минхо постарался над растяжкой, в Хёнджине до одурения хорошо. настолько, что внизу живота спазмом сжимается возбуждение, напоминая о том, что Минхо слишком долго сдерживался. и самое время отпустить себя, вбиваясь в разнеженное, податливое тело, оставляя собственные звуки укусами на тонкой коже ключиц. но сначала… — тебе хорошо? — стальная хватка фиксирует бедра Хёнджина, не позволяя ему сдвинуться с места. Минхо готов поклясться, что после сегодняшнего на них будет россыпь синяков. — Хёнджин? — охуенно, — шепчет Хёнджин, — пожалуйста, Минхо, двигайся, я не могу больше… но Минхо пристально вглядывается в красивое лицо напротив, в очередной раз удивляясь, насколько же правильно Хёнджин выглядит здесь и сейчас, с ним и на нем, воплощение чистейшего экстаза. — Хёнджинни, посмотри на меня, — он еле открывает глаза, чтобы посмотреть на Минхо мутным взглядом, — я хочу, чтобы ты понял кое-что. секс — это не искупление. медленный толчок. Хёнджин ахает, широко открывая рот. — секс — это не наказание. почти издевательски медленно выходит из Хёнджина, оставляя внутри только головку. Хёнджин коротко скребет ногтями по его груди. — секс — это удовольствие… резко толкается до упора, срывая с искусанных губ дрожащий стон. — …а не боль. и выдержка отказывает с концами. Минхо рывком тянет Хёнджина на себя, беспорядочно целуя все, до чего дотянется — губы, шея, острая линия подбородка, — кусает сильнее, чем нужно, и не обращает на это внимание. все, что остается в фокусе — сжигающий жар Хёнджина, его дыхание, сжатые на собственных плечах пальцы и подступающий оргазм, заставляющий с силой натягивать Хёнджина на себя в попытках погрузиться в него еще глубже. оба кончают почти одновременно. Хёнджин конвульсивно трясется, заливая спермой так и не снятую футболку Минхо, и обессиленно опускается ему на грудь, пока сам Минхо двигается сквозь сокращающиеся мышцы, кусая удачно подставленное плечо. — господи, — придерживая Хёнджина одной рукой за спину, Минхо откидывается на диван, смаргивая с ресниц капельки пота. — ты как? и слышит в ответ задушенный всхлип. сердце тут же заходится в бешеном темпе от страха, что Минхо все же сделал что-то не так. все-таки стоило прекратить, успокоить Хёнджина, а не трахать его до звезд перед глазами, как в последний раз. какой же Минхо все-таки мудак. Хёнджин продолжает едва слышно всхлипывать над ухом, не собираясь успокаиваться. и так же прячет лицо, нервными движениями поправляя одежду. Минхо приходится поймать его мокрые от слез щеки ладонями, чтобы посмотреть в глаза. — Хёнджинни, — ласково зовет он, поглаживая большими пальцами тонкую кожу, — что случилось? я сделал тебе больно? Хёнджин отрицательно качает головой, медленно моргая, закусывает и без того измученную нижнюю губу. и резко наклоняется вперед, впечатываясь в Минхо в крепком объятии. — все хорошо, хён, ты все сделал правильно. ты замечательный. от его шепота по спине бегут мурашки. — тогда почему ты плачешь?.. Хёнджин выпрямляется как по струнке, и остроту его взгляда не портит даже легкая опухлость глаз и склеившиеся треугольники ресниц. он наклоняет голову, словно размышляя о чем-то. резко становится неуютно от слишком продолжительного молчания, давящего весом в несколько атмосфер. — скажи, Минхо, только честно, — начинает Хёнджин, и тяжесть в воздухе становится еще более ощутимой. низ живота сжимается от накатившего волнения. — я могу во время секса повернуться к тебе спиной? или тебе нравится смотреть именно на мое лицо? Минхо щурится, пытаясь разглядеть в его словах двойной смысл. это Хёнджин. с ним никогда не бывает просто, и, наверное, пора бы к этому уже привыкнуть. как и к тому, что он улиткой заползает в свою раковину, не получив ответа на свой вопрос в течение двух секунд. — да, конечно, — медленно говорит он. — ты можешь делать так, как комфортно тебе, мне понравится в любом случае. ни слова лжи. Минхо даже не понимает, к чему этот вопрос, но оставляет право все объяснить Хёнджину — если он захочет, конечно. Хёнджин заметно расслабляется. — я хочу тебе рассказать, — наконец решается он, — сейчас. Минхо терпеливо ждет, пока Хёнджин слезает с его колен, натягивает вещи прямо на грязное тело и сворачивается комком под боком. беспокойство за него никуда не делось. и он очень хочет знать, что происходит с Хёнджином. и первое же предложение заставляет его поперхнуться. — во времена предебюта у меня был парень, — тихо начинает Хёнджин. почти безэмоционально, но, если прислушаться, можно уловить, как подрагивает его голос. — ты его не знаешь, он не из агентства. и он… он считал меня красивым. настолько, что не позволял мне отворачиваться, когда мы занимались сексом. он любил держать меня вот так, — прохладные пальцы с неожиданной жесткостью обхватывают подбородок Минхо, — и смотреть в глаза. а потом мы дебютировали, и он говорил мне, что это благодаря моей внешности. что во мне нет ни грамма таланта, что я без своего лица ничего не стою. спрашивал, с кем я переспал ради дебюта… и все это, глядя мне в глаза, пока он меня… Хёнджин делает неглубокий рваный вдох и продолжает бесцветным голосом: — он любил грубость. и считал, что я еще красивее, когда плачу- — хватит! Минхо срывается. на протяжении всего рассказа он сидел, уставившись в одну точку, и с каждым словом, произнесенным почти неслышно, сжимал кулаки все сильнее. злость, сожаление, боль за Хёнджина сворачивались в нем в тугой комок, взорвавшийся сверхновой в тот момент, когда он услышал слова про красоту чужих слез. — это не так, — выдыхает он в лицо, оказавшееся до невозможности близко. и сжимает Хёнджина в объятиях до хруста ребер, как будто слов недостаточно. — ты не просто красивая обертка, Хёнджин. не кукла с идеальной внешностью. ты — не твоя красота. слова теряют смысл и кажутся ненужными, когда Хёнджин смотрит на него огромными глазами, взволнованный эмоциональной вспышкой. Минхо жмурится, не в силах вынести его бесхитростный, открытый взгляд, и утыкается лбом в его плечо. — хороший мой, мне так жаль, — шепчет он, укачивая Хёнджина в руках, как напуганного кошмаром ребенка. — прости меня. — ты ничего не сделал, — напоминает Хёнджин, — наоборот, хён, о таком внимательном и заботливом… партнере можно только мечтать. я… и замолкает. Минхо отстраняется, чтобы в который раз за сегодня потеряться в темно-карих глазах напротив, что смотрят на него с непонятной тревогой. — ты? — он снова бережно кладет ладони на его лицо, и Хёнджин подается навстречу прикосновению, легонько потираясь щекой. — я хочу попросить, чтобы ты не злился на меня, если я что-то не умею, растягивать себя, например. я… мне не предоставляли возможность сделать что-то самому, и… держать зрительный контакт становится почти невыносимо тяжело. Минхо сглатывает, не отводя глаз. — обещаю, — твердо говорит он. и прежде чем Хёнджин успевает опустить голову, легко-легко целует его в кончик носа. и второй поцелуй — в родинку под глазом, заставляя его невольно зажмуриться. от него, такого искреннего, открытого, уязвимого в откровенности, обнажившего душу до самого дна, в груди щемит нежностью с новой силой. настолько, что Минхо задыхается. Хёнджина хочется забрать. прижать к себе, защитить от всех, кто когда-либо проявил к нему жестокость. о Хёнджине хочется заботиться. его хочется спрятать от всего мира и никогда никому не показывать. Хёнджина хочется л… Минхо прикусывает кончик языка. Хёнджин, мирно лежащий на его груди, поднимает голову, услышав вибрацию заброшенного куда-то телефона. — нужно идти, — с сожалением вздыхает он, — нас уже потеряли. приходится с неохотой разомкнуть объятия, недовольно поджимая губы. лежать с Хёнджином в тишине, слушая его дыхание и перебирая волосы, оказалось приятно. лучше, чем секс. пока Минхо пытается вытереть диван собственной футболкой, в очередной раз радуясь кожаной обивке, Хёнджин бродит по залу, собирая разбросанные вещи. — кстати, — говорит он, останавливаясь рядом с Минхо и вытаскивая полупустой тюбик из подушек. — клубничная смазка ужасно воняет. ставлю ей дизлайк. Минхо смеется, запрокинув голову назад. — в следующий раз выбираешь ты, — говорит он, неприкрыто любуясь смешливыми искорками в прищуренных глазах. и тонет в тепле, что накрывает его девятым валом, когда он коротко целует Хёнджина в приоткрытый в улыбке рот.