Вспыхнувшая

На лёд легла непроглядная тьма, скрывшая все его неидеальные ребристости. В абсолютной тишине, - казалось, даже на трибунах не было не единого вздоха, - заслышались острые лезвия, стукнувшие по катку. Привыкнув к темноте, можно было разглядеть непривычно светлый, практически слепящий глаза силуэт, который, ведя по воздуху невидимыми крыльями, медленно выплыл на середину. Белым светом вспыхнули прожекторы, показав хрупкую, почти игрушечную фигуристку, напряженно ожидавшую музыки. Словно ту пластмассовую балерину из шкатулки на бабушкином комоде достали, вдохнув жизнь, и спустили на лёд. Её аккуратная тень растянулась позади, поблескивая искусственными снежинками на льду. Мелодия полилась из колонок. И она поехала. Нет, Аве Мария, она полетела симбиозом ангела и лебедя. В каждое отточенное движение, в каждый, казалось, мимолётный, расслабленный или сосредоточенный взгляд была вложена нежность и робость, которую и целый город не воспроизвёл бы за год. Столько хрупкости, беззащитности было в этой ледяной фигурке, что страшно разбить, страшно растопить, даже просто посмотрев на неё.       Только бы тебя не ошпарить.       Только бы тебя не убить, прикоснувшись. Убедившись, что влюблённого, неотрывного взгляда никто не сможет заметить, Саша положила руки на бортик, немного перегнувшись через него. Два бездонных, зелёных омута на её лице внимательно и даже настороженно следили за девушкой. Холодный воздух ощутимо царапал и так красные щеки, но все казалось бездумным, неживым и ненужным, когда на льду появлялась она. Нет, Аня всё же не ледяная и уж точно не снежная. Она - волшебная, хрустальная, фарфоровая. Словно вазочка, стоящая в дальнем углу серванта, специально спрятанная от непослушного котёнка, который уже положил на неё глаз. И скребущийся сквозь деревянные двери, в порыве любви и жажды достать, поиграть, почувствовать, кот - это Саша. Упала. Что-то внутри так больно и так громко хрустнуло, будто дрова в лесном пламени, что Трусова даже зажмурилась, тут же вновь раскрыв глаза. Она не простит себе ни единой пропущенной секунды. Жар. Она ли это горит, или, быть может, нечто внутри неё? Тлеющее, глупое сердце. Глупое, глупое, глупое! Хватит биться, разрывая лёгкие на глухие куски. Хватит бешено и неоправданно долбиться о рёбра, проделывая в них трещины. Хватит забиваться, напарываясь о позвоночник и стягивая мышцы. Хватит трепетать при виде неё.       Только бы ты не сгорела, Аннушка. Ненасытная. И свихнётся с ума, пока всю её себе не присвоит. Как невыносима и желанна погоня вслед за ангелом, который, расправив белоснежные крылья, игриво от неё убегает. Так ведь ещё насмешливо хихикает, всё дальше и дальше откатываясь. Кажется, она совсем ничего не весит, - хрупкая снежинка. Тронешь её, и она исчезнет в снежных осколках льда. Кажется, что её и вовсе нет - просто безупречная, выдуманная мозгом иллюзиях галлюцинация. Почти радуга, - сколько за ней не беги, она всегда будет запредельно далеко. Но Саша не бежит, лишь разгоняясь все быстрее, скользит по тонкому опасному льду. А значит - надежда есть. Только бы её догнать, только бы она не успела скрыться за бортиком, не успела снять коньки и вновь стать обычной Аней Щербаковой, лениво и недовольно наносящей мазь на ушиблинные места. Нет. Здесь, на исцарапанном лезвиями льду, в слабом белом свете, отливающим лазурным, с струящимися по ней перьями она всегда будет неповторимым, недосягаемым ангелом. И каждый фонарик, свисающих с нежных, точно липовых веточек, рук - вспыхнувшая любовью и нежностью частичка Саши. Страшно. Трусовой просто до одурения страшно отпускать себя, разрешать крови литься через губы, разрешать себе окунуться с головой в эту смертную любовь. Её собственные, давно обрубленные, грязные, ненужные крылья давно самолично обрезаны и брошены за ненадобностью, а на их месте лишь розовые, затянувшиеся и забывшиеся шрамы. И каково удивление и страх русской ракеты - сквозь рубцы, сквозь следы того, кем она когда-то была вдруг начали прорываться и вновь расти белые, непорочные, неприкосновенные крылья. Саша старалась отыскать причину, затем хотела от них вовсе избавиться, убиться на тренировках, чтобы они исчезли. А причина выявилась сама. Музыка затихла, оставив ангела в скульптурной тишине, наедине лишь с восхищёнными зрительскими взглядами. Сколько бы Трусова не видела её на тренировках, соревнованиях, раздевалках, сколько бы собственноручно не помогала ей откатать прыжок - она всегда будет наблюдать с неподдельным восторгом, чувствуя, как легко может прерваться дыхание, стоит Щербаковой только повернуть голову в её сторону. Прощание, благодарность. Она последняя, - на лёд со всех сторон выходят фигуристы, разгребаясь на пары и небольшие кучки. Ракета скинула куртку на пол, не найдя скамейку и, ступив на лёд, сразу вздёрнула голову, боясь потерять чемпионку из виду. Она смотрела на неё. Сквозь трибуны, сквозь расстояние, сквозь пыль и слепящие прожекторы, сквозь помутневший от страсти взгляд. Вновь хрусталь. Самым острым краешком в зрачок. Больно.       Коснись меня.       Рассеки мне сердце.       Рассеки его своим льдом. И Щербакова оттолкнулась в её сторону. Щербакова настоящим аистом вспорхнула и затрепетала по катку. Нога с аккуратно выставленным коньком поднялась вверх, утончённые руки юными, неокрепшие крыльями раздвинулись в разные стороны. Сколько же в ней красоты и нежности, - хватит на несколько жизней. Три метра. Два. Один. Расстояние вытянутой руки и окончательно разорвавшееся сердце. Такое небрежное прикосновение ангельской ладошки. Сцепление пальцев, и за сказочной, волшебной нимфой скользит горящий комок чувств, на который только взглянешь - превратишься в пепел. А Аня не боится. Она знает, она понимает, она чувствует испепеляющие взгляды, резкие прикосновения, оставляющие на её идеально бледной коже ожоги, горячий шёпот под самым носом и желание, сухая жажда, буквально физически висящая, когда пионерская дистанция между ними становится неважна, и, господи, это безмолвное обещание: «я научусь тебя любить». Но газ выключают, только когда вода закипает. Поэтому Щербакова терпеливо, с редкой ноткой насмешливости, доводит возлюбленную до кипения, чтобы потом подарить долгожданное охлаждение - себя. Лишь Аня, одна единственная Аня Щербакова смогла только лишь своим присутствием выбить из Саши всю боль, затмив каждую часть её мозга, весь её крепкий, спортивный организм собой. Она живёт в ней, разрастаясь в лёгких белоснежными пионами. Она заметает эту своеобразную оранжерею снегом, когда чувствует, когда перенимает горящую от переживаний сашину грудь. Аня поехала спиной вперёд, заставляя Трусову смотреть в глаза, теряться в ней, не давая ей покоя и отдыха. А огнедышащая фигуристка этому только рада - пусть сойдёт с ума, пусть обморозит конечности или, наоборот, сплавится от этого невыносимого очарования. Пусть только она погибнет рядом с ней, пусть Аннушка станет причиной её конца, пусть станет последним, что та успеет запомнить. Звон в ушах мешался с разрезами лезвий по льду и светлой, такой же звенящей улыбкой. Все вокруг помутилось - даже собственную, онемевшую от любви руку невозможно разглядеть. Лишь её никем незаменимые, неземные черты лица.       Только не сбеги.       Только не исчезни. Их слияние - химическая реакция. И, по всевозможным законам, даже косвенно соприкоснувшись они должны были взорваться, разлететься на миллионы частей, стереться от давления и исчезнуть пылью в земле. Даже один неосторожный, слишком много несущий взгляд нарекал летальный исход для обеих. Только сквозь каменные, неприступные оболочки, выращенные многолетним трудом, химия не проходит. Сквозь стены взрывы неслышны. Право, уму не постижимо, как сквозь них пролилась даже капля любви. — Раз горишь, так гори вместе со мной, — проговорила Щербакова одними губами и зашла на резкий разворот, «случайно» коснувшись носом чужой, покрасневшей щеки. От Саши ничего не осталось. Только безумная, больная, обжигающе-смертная любовь ещё живёт, ещё бьётся, ещё стоит на коньках, бездумно двигаясь вслед за своим ангелом.