Вспыхнувшая

«Этери Георгиевна, мы правда безумно устали. Не повесят же нас за небольшой побег?» И приняв снисходительно закатанные глаза за положительный ответ, все ещё не расцепляя рук, ангел и русская ракета сбежали, не провожаемые вслед ни одним взглядом. От горящего внутри Саши сердца, фигуристка кажется, плавилась, тлела, пропускала дым сквозь каналы для дыхания, который вылетал обжигающим паром из ноздрей. Трусова прижала её к стене за шкафчиком. Уверенно, властно, но всё же с искорками подростковой робости, боясь случайно ошибиться, сделать больно. Животным порывом случайно сжечь, уничтожить, превратить в унесённый ветром пепел своего хрупкого, безликого, юного ангела. Всё, всё в этом мире было мерзкой фальшивкой, больной копией, бездумной пародией. Только пресвятой лебедь, как выброшенная на помойку картина. Мир плыл, шатался, раскалывался за краем её силуэта, и лишь по истине родные, изнеженные черты лица снежно царапали Трусову остроконечными снежинками. Но старшая, лукаво засмеявшись и растянув губы в своей непревзойдённой искренней улыбке, тут же взяла инициативу в свои руки. Закинув хрупкую ногу на чужое бедро, Щербакова ловко крутанулась, и теперь уже Саша оказалась прижатой. — Аня… — с одновременным страхом и наслаждением пролепетала фигуристка. Ей хотелось повторить это имя ещё тысячу раз, меняя тональности и интонацию. Хотелось разобрать его на части и распробовать, раскусить и облизать каждую. Почувствовать наконец. Саша не успела произнести ещё одно, уже более сладкое «Аня». Щербакова резко, без зазоров испуга, но выдерживая воздушный трепет накрыла сухие, покусанные местами даже до крови, разгорячённые до предела губы своими. И, кажется, физически ощутила, как эта раскалённость оставляла на ней ожоги. Больно. Как будто угольки с подожженной спички начали опадать на уста, оставляя на их влажной коже багровые выемки. Только боль эта приятна, как остро-сладкий вкус победы, сводящий язык. Верно, такой же будет золотая медаль, если откусить от неё часть. Трусова чуть прикусила чужие губы, вынуждая открыть. Щербакова охотно повиновалась, спускаясь маленькой ладонью к упругим изломам чужих ребёр. К Саше было страшно, но смертельно желанно прикасаться. Аня чувствовала себя восьмилетним ребёнком, с воодушевлением смотрящим на вскипевший чайник. И хочется, и колется, но хочется всё же сильнее. Щербакова ненасытно трогала её, оставляя на всём горящем теле холодные отметины, тонкими линиями обвивая каждый изгиб спортивного тела. Такой безумной, клишированной забавой это было - изучать и наполняться, перенимать незримую энергию. Костюмы для показательных всегда были необычными, неординарными, но оттого и сложными в снятии. Аня неустанно мучалась, ища пуговицы, молнии, да хоть магнитные застёжки и, немного покопавшись, расстегнула наконец поддавшейся ей золотистый ремёшок, с неприятным звоном упавший на пол. Синий верх слетел вслед. Да, такого и следовало ожидать - лишённое изъянов, покрытое рельефом, который был начисто скопирован из сладких эротических снов, «афродитское» тело предстало перед снегурочкой. Девушка готовилась, представляла, репетировала, но всё равно опешила, приоткрыв рот в восхищённом изумлении. Воспользовавшись паузой, Саша потянулась за чужую спину, с лёгкостью срывая крылья, а за ними и белый костюм. Небольшая кипа одежды образовалась под женскими ногами, и рыжая уверенно сгребла её в сторону. Аня была хрупкой, кажется, прозрачной. Смотришь на неё и видишь грозный взгляд ЭГ. Тени выпирающих ребёр полосками стелились на её бледном теле, а через тонкую кожу ключиц, с первого взгляда, можно было увидеть кость. Трусова потянулась к ним, намереваясь укусить, но её опередили. Стон. Хриплый, почти неслышный. Саша сжала между собой бёдра, ногтями впиваясь в плечо шатенки сквозь перчатки и с глухим стуком о стенку закинула голову вверх. Неразборчивое, но довольное, благодарное мычание. Сашины ладони спускаются к чужим ключицам, продавливая их бархатную, тонкую кожу, от каждого касания Щербаковой. Горячее дыхание, кажется, способно было растопить маленькие камушки аметистов в ушах Щербаковой, а до одурения сладкие стоны плавили пространство вокруг. Чувствуя холод между ног, Трусовой хотелось метаться от мурашек и наслаждения. Щербакова умела работать пальцами, её снежные движения были отточены и верны. Несколько алых цветков засосов осталось на непорочной коже ангела, опасно багровея. Нужно было заканчивать, раздевалка наполнится с минуты на минуту, и это маленькое разочарование, прощание… Одежда, сумки, взгляды, смешки, «пройдёмся до отеля?», закаты в Пекине. — Знаешь, все мои прошедшие влюблённости лишь бессмысленные черновики, — горячо и ослаблено выдохнув, произнесла Трусова в губы своей ненаглядной. — И лишь ты стала шедевром.