jaguar.

От нарастающей скорости и ветра, треплющего волосы, в животе приятно щекочет наслаждение. Только ради этого чувства Чонгук каждый день садится в машину, в свой любимый чёрный, сияющий ягуар, и выжимает газ. На небе ни единой звезды, но оно всё также прекрасно в ночи. Ягуар останавливается на почти заполненной парковке у клуба: здания, усеянного прожекторами, подсветкой и неоновыми надписями. Всё это так отвратительно аляписто и вульгарно, но точно передаёт то, что желает Чон Чонгук после утомительной, нудной недели. Дверь машины захлопывается и блокируется одним нажатием. Гук суёт ключи в карман своих излюбленных карго, по привычке поправляет ремень с массивной пряжкой и толкает тяжёлые двери клуба. — Пропуск, — грубо просит один из охранников. Чон достаёт из заднего кармана пластиковую карту и показывает охране купленный ещё несколько месяцев назад пропуск. — О, Чон Чонгук явился, парни! — с нескрываемой радостью кричит один из новых друзей, Джей, только завидев Чона у входа. Чонгук подходит к компании парней на вип месте, перешагивает низкое ограждение и жмёт всем руки. — Сегодня за твой счёт, — подмигивает Чон, пожав руку Джею. — Без проблем, — Джей протягивает другу стопку с коньяком и показывает на свободное место на диване. Чонгук падает на диван, осматривая c лёгким прищуром окружающих и тех, кто не входит в эту элитную «тусовку», а отдыхает вместе со всеми там, на танцполе. Ему нравится смотреть свысока, ощущать себя лучше и успешнее, богаче и умнее. А особенно нравится — всегда ощущать себя правым. Именно из-за этой дерьмовой черты потерять всё не кажется такой уж и сложной задачей. Гук, может, и не потерял совсем всё, но потерял того, кого так любил называть своим. А всё только из-за этого ебанного принципа и гордыни. Но у каждого свой смертный грех. И кто-то им наслаждается. — Как дела с мастерской? — Джей присаживается на подлокотник дивана прямо рядом с Чонгуком. — Хочешь поговорить о моей работе? — глотает древесного привкуса выпивку из рюмки и малость оголяет зубы, поднимая взгляд на Джея. — Не совсем. Знаю, что ты недавно хотел расширить мастерскую и начать заниматься франшизой. — Верно. — Так вот, есть к тебе предложение, — Джей с лисьим во всех аспектах взглядом улыбается и кивает на компанию парней у общего бара. — Если ты первым выпьешь бутылку хеннесси, то я вложусь в твой проект на сорок процентов, а если первым выпью я… — То выкупишь у меня весь проект? — усмехается Чонгук, допивая последние пару глотков своего коньяка. — Нет, зачем мне это, — Джей шутливо хлопает того по плечу, — если первым выпью я, то ты подкатишь к кому-то из тех парней. — Да ты пьян, в стельку, — вновь улыбается Чон, выгибая брови. Даже если Джей на утро забудет об этом непонятно зачем ему нужном споре, то это будет весёлый вечер, а именно за этим он и приехал, именно за этим он и охотится — веселье и очередной повод доказать, что превосходит других. — Не отрицаю. — Я согласен, заказывай свой бабский хеннесси. Все парни приняли этот спор за то, на чём тоже можно нажиться, так что ставки были приняты, а игроки готовы. В чонгуковых глазах засияла та самая искра: азартная, что жаждет выигрыша. Но всё пошло не по плану уже на первом глотке. Пока Чонгук пытался откашляться и не задохнуться к чёртовой матери, Джей спокойно допил всю бутылку. — Пиздец, — вытирая подбородок от стекающего хеннесси и всё ещё откашливаясь, Гук ставит недопитую бутылку на стол под укатывающийся смех парней и до невозможности неразборчивый бубнёж Джея. — Я выиграл, — еле удалось разобрать слова, изошедшие из оскаленного рта пьяного парня. Внутри у Чонгука зверь из угла в угол мечется с громким рыком от ненависти к проигрышу, даже в таком никчемном споре. Он одним уголком губ ухмыляется, вскинув бровями и разведя руки, будто показывая, что принимает поражение, хотя ничерта это, блять, не так. — Уговор есть уговор. Чон снова переступает изгородь, опережая охранника, обязанного открывать эту самую изгородь, и лишая его работы. Уже проходя толпу людей на танцполе и поднимая взгляд на бар, становится ясно, что проигрыш был не так уж и плох. В предвкушении Чонгук поправляет увесистую цепь на шее, проводит языком по уголку губ и наконец подходит к одиноко стоящему на углу барной стойки парню, на чьей кофте сзади белым по чёрному и вполне доступно написано «иди нахуй». — Такой красивый и один? — произносит Чон, экстремально близко к чужому уху, но успевает отойти, когда обладатель такого прекрасного вкуса оборачивается. — Ты читать умеешь? — брови Юнги сводятся у переносицы, а взгляд без капли стеснения, но с отборным презрением, вязко скользит по Чону снизу вверх. — Это ведь не для меня, — с самодовольной улыбкой отвечает Чонгук. Его будто бы ничуть не волнует и не удивляет такое поведение, даже взгляда с глаз, чуть прикрытых упавшими прядями, не перевёл. — Для тебя в первую очередь, Чон, — голос получается уж слишком жёстким и серьёзным, что Чонгук аж разыгрывает боязливое лицо, но быстро выдаёт себя улыбкой. Юнги глотает свой мартини, отворачиваясь и всем видом показывая, что не желает ни говорить, ни пересекаться взглядами. — Детка, ты так обижен на меня? — неторопливо шепчет тот совсем близко, позволяя горячему дыханию обжигать до одури чувствительную кожу за ухом. Пальцы Гука вмиг оказываются прикованными к чужой шее, прикрытой волосами, совсем легко проходясь по ней подушечками пальцев. Невыносимо. И он это знает, запомнил за долгие годы безумной любви. Чонгуков голос так близко всегда лишал Юнги рассудка: слишком бархатен, нежен и в то же время груб. — Ты — мой проигрыш, Юнги. Разве ты не хочешь насладиться моим падением, отомстить самовлюблённому мудаку? — Чонгук прижимается сзади прямо к излюбленной Мином надписи на спине, обвивает рукой живот и зарывается кончиком носа в волосы, от которых чертовски очаровательно веет такой ненавистной клубничной жвачкой. — Всё кончено, Чон, — еле сдерживаясь, чтобы не обмякнуть прямо в руках чонгуковых и не захныкать о большем, чем просто будоражащие касания, Юнги ловит ртом воздух, чтобы собрать себя в руки. — Ты выбрал деньги, а не меня, поэтому хватит, — он сбрасывает с себя чужие руки и толкает вон, хватая телефон с барной стойки и как можно быстрее покидая поле зрения Чона. В голове всплывают обрывистые картины тех незабываемых ночей, когда ноги были ватными на утро, а рассудок не мог прийти в себя ни на секунду, пока Чонгук касался нежно и бережно, а потом порол своим любимым ремнём с огромной пряжкой до брызгающих из глаз слёз. Юнги готов прямо сейчас развернуться и умолять о хотя бы ещё одной ночи, даже не о любви, которую они потеряли. Но оба гордые до опиздинения, поэтому он сжимает руку в кулак и проглатывает накатывающее изнутри густой смолой возбуждение.

***

Юнги стоит на остановке уже битый час. Два часа ночи, какой общественный транспорт? Но его это будто бы не особо колышет, ведь до дома минимум час езды на автобусе, а про пеший ход и думать страшно. Внутри пара бутылок пива и мартини. Юнги никогда не умел пить: его могло унести с одной бутылки пива, а тут целый рекорд. Мин садится на лавочку под навесом, закрывает глаза и вот-вот провалится в сладкий сон, как прямо рядом кто-то решает погудеть. — Чего ты тут ждёшь? — Чонгук кладёт руку на опущенное окно, умилённо посмеявшись от испуга Юнги. — Сука, да что ты тут делаешь?! — резко вскакивает Юнги, ещё больше раздражаясь от улыбчивого выражения лица из машины. — Давай подброшу. Ты здесь до пяти утра сидеть будешь. — Пешком, блять, пойду, — и он правда разворачивается, суёт руки в карманы мешковатых джинс и торопливо шагает подальше от чёрнее ночи ягуара. Но Чонгука это только забавляет: он начинает медленно сопровождать Юнги, делая вид, что он тут вообще не причём. А Юнги-то только сильнее бесится. Казалось бы, что хуже уже некуда, но нет — есть куда. Внезапно на волосы начинают падать капли, которых с каждой секундой всё больше. И Юнги не обратил бы внимания, если бы это не начинало перерастать в сильнейший ливень. Он резко останавливается, а за ним и ягуар. — Передумал? — с той же улыбкой спрашивает Чонгук. Юнги молча усаживается в машину, демонстративно хлопая дверью и как-то уж слишком сексуально поправляя успевшие намокнуть волосы. — Закрой свой рот и отвези меня домой. — Как скажешь, — усмехается Гук, резко трогаясь и быстро меняя передачу. Юнги вжимается в чертово сиденье, как за спасательный круг. Мысли совсем становятся неуправляемыми. У него не было секса с самого их расставания. Чертов год, скучный и болезненный. Салон ягуара пропах чонгуковым парфюмом, от которого Юнги плыл ещё тогда, во время отношений, а сейчас — даже говорить ничего не надо. Он поворачивает голову и цепляется взглядом за руку на руле, забитую до кончиков пальцев. Прямо на заднем сиденье этого ягуара в прошлом году, в ночь на день рождение Юнги Чонгук в очередной раз заставил приходить в себя долгие, но до безумия приятные, полчаса после того, как выебал вот этими вот пальцами. Мин прокручивает в голове все эти картины, засматривается на чонгукову грудь, выпирающую из-под чёрной, обтягивающей майки, такой возбуждающий сосредоточенный на дороге вид и сверкающее на губе кольцо, которое при каждом поцелуе могло бы так охуенно ощущаться: он это точно знает — проверял. В один момент Юнги ловит очень короткий взгляд Чонгука на себе (скорее, на своём паху) и его эту поганую ухмылку. Мин почти послал его нахуй, но решил перед этим опустить взгляд, перепроверить и — блять. Эрекция, заставляющая джинсы хорошо так натягиваться, буквально выдаёт всё, что сейчас в голове Юнги, всё, о чем он думает. — Я так тебя возбуждаю? — Чонгук самодовольно оголяет зубы, не поворачивая головы на смутившегося Юнги. — Иди к чертовой матери, Чон, — цедит сквозь зубы, натягивая кофту на стояк и пытаясь хоть как-то скрыться от этого стыда, но помогает это, если честно, плохо. Он только сейчас начинает чувствовать, как же чертовски раздражающе возбуждённый член трётся об ткань. — Знаешь, ночью дороги такие пустые, — вдруг выдаёт Чонгук. И правда, на той дороге, по которой сейчас не то чтобы торопится ягуар, что вовсе не является чем-то привычным, совсем пусто, проезжает одна машина в десять минут, и то вряд ли. Гук кладет ладонь на пухлое бедро, не отвлекаясь от дороги. Худощавые пальцы тут же сжимают его так властно и собственнически, что Юнги не в силах и головы повернуть, что уж говорить о каком-то сопротивлении. Да он, может быть, и нашёл бы в себе силы послать его в очередной раз и оттолкнуть, да вот только уже готов кончить прямо себе в штаны от одного прикосновения этого мужчины. Проглатывая густой ком, Юнги вцепляется в кожаное сиденье ногтями, всеми силами стараясь не показывать виду, что это неимоверно жестокая пытка над ним. Чонгук сжимает снова, гладит, так ненавязчиво всё ближе подбираясь к нескрываемо возбуждённому бугорку. — И что, почему мы не бесимся и не брыкаемся? — вправду издевается Чон, на секунду переведя взгляд на Юнги, который вот-вот прокусит себе губу к чертовой матери и продырявит дорогущее сиденье своими ногтями. Чонгук почти убирает руку с бедра, но Юнги не готов так быстро лишиться этого, даже с язвительными комментариями, которые до трясучки вымораживают. Он перехватывает чужое запястье, возвращая руку обратно, буквально кладя её на свой пах и от этого же дёргаясь. Гук снова смеётся, умиляется с этого противного характера, который всегда казался ему невероятно очаровательным и точно также невероятно раздражающим. Он сжимает ладонь сильнее и сразу же из уст Юнги вырывается контрастирующий с его грубостью стон, который больше напоминает Чонгуку совсем хрупкого, нуждающегося мальчика, на которого тот сейчас только и походит. — Подрочи мне, — осмеливается озвучить свою сегодняшнюю мечту Юнги. Он вот-вот сойдёт с ума от этого желания, но голову повернуть и взглянуть в глаза всё ещё не может из-за блядской гордости. — Что-что? — снова умилённо посмеивается Чон. — Скажи мне это в глаза, детка, иначе я не понимаю. — Чонгук, подрочи мне, блять, — Юнги, вдруг осмелев, неожиданно даже для себя поворачивается и заглядывает прямо в глаза Гука. — Расстёгивай. И Юнги послушно расстёгивает пуговицу и ширинку, даже приподнимает кофту, оголяя чуть пухленький живот. — Какой послушный мальчик. — Действуй, быстрее, — брови Юнги встречаются на переносице, а глаза непослушно отказываются открываться. Чонгук отпускает руль, быстро снимает с себя кожаную куртку, ни разу не отведя взгляда от дороги, и бросает её на заднее сиденье, возвращая руки на их законные сегодня места. Он еле осязаемо водит пальцами по ярко выраженному очертанию члена под обтягивающими боксёрами, чтобы потом ощущения были ярче, а Юнги уже еле держится: он начинает очень тихо, закусывая губы снова и снова, хныкать, вцепляясь с новой силой в сиденье. Мин готов прямо сейчас продать и родину, и всё, что имеет, и собственную жизнь, лишь бы Чонгук прикоснулся, лишь бы позволил, чёрт возьми, кончить в свою ладонь. И вот, пальцы проникают под тугую резинку трусов, вбирая во всю ладонь член, пульсирующий от притока крови. Юнги громче и уже почти не сдерживаясь завывает, вжимаясь в это сраное сиденье. Сколько можно мучить, сколько можно издеваться. Большой палец с серебряным кольцом безжалостно гладит головку, обводит вокруг и надавливает на уздечку. Гук начинает надрачивать, сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Но в этот раз никакие методы сдерживания не помогли бы — громкие и такие заводящие Чонгука стоны заполняют весь салон ягуара. Он уже готов богу молиться, хотя никогда в него не веровал, чтобы излиться в чонгукову ладонь, но теперь не нужно: он это уже сделал. — Твою мать, Юнги, — возмущается Чонгук, почувствовав, как по пальцам стекает тёплая жидкость, но руку пока не убирает, всё ещё поглаживая головку, отчего у Юнги просто башню сносит. Он елозит задницей по кожаному покрытию, запрокинув голову на подголовник и всё ещё так чертовски грязно хныкая. — Блять, — сквозь зубы выпаливает Чон, понимая, что теперь до чёртиков возбуждён он. Юнги берёт руку Чонгука и поворачивается прямо к нему, языком обводя испачканные им же пальцы и посасывая их с таким молящим взглядом, что только взглянув на это, Гук сворачивает на обочину, включая аварийку. Ситуация и правда аварийная. Просто ебанный SOS. — Детка, что ты со мной творишь? — на выдохе произносит Чон, притягивая Юнги к себе и впиваясь в его губы. А сам Юнги до дрожи изнутри бредил о поцелуе с ним, об этом ебанном колечке на губе, которое сейчас специально задевает языком, время от времени посасывая чужой. — Я хочу отсосать тебе, — хрипло признаётся, с причмоком отпуская губы. — Я разве могу тебе в этом отказать? Не может. Не хочет. И не будет. Чонгук чуть опускается вниз по сиденью, вытаскивая из шлёвок ремень и расстёгивая пуговицу. — Убери руки, я сам, — это жестко говорит Юнги, который только что был готов заплакать ради того, чтобы кончить. Чонгук беспрекословно поднимает руки, а Юнги опускает на самом деле жутко давящие трусы вниз. Член уже возбуждён, он практически каменный, как показалось Юнги. Но он не торопится хватать его руками, а опускается ниже и проводит кончиком языка по всей длине, повторяя контуры одной из венок. Чонгук шипит что-то неразборчивое себе под нос, а Юнги ведёт уже маленькими, мокрыми поцелуями от уздечки до яиц. Член самого Юнги всё ещё сочится, марая только вчера постиранные джинсы, и ничуть не успокаивается, однако это даже приятнее. Мин обхватывает аккуратными губами головку, надавливая твёрдым кончиком языка на уздечку и делая легкий вакуум. Он совсем немного посасывает, берёт в рот только чуть дальше головки, сжимая губы и прекрасно зная, что Чону это нравится. Чонгук всё ещё продолжает шипеть что-то вроде сочнейших матов себе под нос. Юнги без какого-либо предупреждения расслабляет горло и насаживается на толстый член, насколько может, глубоко, вбирая в глотку с громким, звонким бульканьем и быстро отпуская, проглатывая природную смазку. Чонгук гортанно, сыто мычит, еле раскрывая глаза и взглядывая на крышу ягуара. Юнги снова насаживается глоткой на член максимально глубоко и старательно сдерживает рвотные рефлексы, не позволяя себе расстроить Гука. Пальцами Мин берётся перебирать тяжелую мошонку. — Детка, ты, с-сука, прекрасен, — Чонгук не сдерживается и хватается ладонью за до сих пор влажные, чуть кудрявые волосы, уже самостоятельно толкаясь в сводящую с ума тесноту. Юнги послушно, будто вовсе не он, принимает член, упираясь в упругие от беспрерывных тренировок бёдра. — Какой ты умничка, — хрипит сквозь зубы Чон, не находя в себе силы остановиться. Внизу всё жжёт, разливаясь словно раскалённой лавой. Вместе с гортанным мычанием Чонгука Юнги давится переполняющей рот спермой. Но все эти звуки вполне нормальные при таком раскладе, только вот стук в окно не предусматривается, а он — есть. Юнги поднимает голову, пальцами вытирая губы от остывающей смазки, и прямо под ярким фонарём стоит мужчина в полицейском одеянии и смотрит на Мин Юнги с полным ртом и на Чон Чонгука с твёрдым стояком.