Rave│Бредишь

      Сука, не дай Бог этот хуегрыз опять вытворит какую-нибудь поебень. Не побоюсь засудить его. Мне даже не лень будет! Ладно, в прошлый раз, когда я татуировку глаза на руке набила (хотя для меня это просто картинка) и виски выбрила, приехал. Понимаю, на зоне свои понятия. Конечно, отвыкнуть сложно. Сейчас-то ему чего надо? Про пупок неведомым образом разузнал? Опять скажет, что я шлюха? Как ему не в падлу из Воронежа гонять сюда вообще?       Ключи ему могла спокойно дать хозяйка квартиры. Он умел договариваться. И ни раз такое было, что в случае, когда меня тронуть было нельзя, он трогал вещи в квартире. Чужой, своей — не важно.       Сидел мой отец раза три точно. Один раз по 108, всего семнадцать месяцев, а другой хуй знает за что. По его словам, его просто подставили. Самый долгий раз был недавно. Он отсидел по 228 статье четыре года, хотя из-за крупных размеров должен был шесть. Он то-ли на лапу дал, то-ли действительно хорошо себя вёл. Мне было не особо интересно в его жизни копаться. Это всё мне рассказывала плачущая мать. Странно, что сейчас не трезвонит, обиделась что-ли?       — Чего нервничаете? Хотите конфетку дам? — заговорил со мной таксист.       — Дядь, в другой раз. Сейчас давай помолчим, а я тебе 5 звёзд поставлю. А если газку прибавишь, так ещё и на чай оставлю.       — Тут красный.       — Да хоть чёрный, блять!       Мы всё-таки начали ехать быстрей. В глубине души мне страшно и как-то больно. Как будто я снова маленькая Динуля, которая прячется в кладовку при звуке открывающейся двери и пьяных оров за ней. Вроде время идёт, а тремор в руках всё равно не исчезает и выдаёт мои настоящие чувства наружу. Кое-как я позвонила Ангелине, надеясь услышать, что этажом выше стало спокойней. Но услышала только злой тон подруги.       — Мадин, вытащи его нахуй из квартиры, или я мусоров вызову. У меня тут Денис и тот стоматолог кудрявый. Мне весь этот концерт сейчас вообще не сдался!       — Похуй, вызывай. Я не ебу, чего мне делать с ним, — мой голос был твёрдым, но нотки дрожи проскакивали.       — Ты там уже что-ли?       — Еду только. Чего он делает сейчас? — я заметила, что моя нога быстро двигается вверх-вниз. Иногда чувствовалось покалывание в области икр. Ебаный синдром беспокойных ног! Вот ни к чему сейчас ты появился. Даже не знаю, что больше меня волновало. То, что мне пизда от арендодательницы или то, что мне пизда от бати.       — Такое ощущение, будто стены тебе ломает и прыгает на кровати, — подруга говорила это с жалостью. История повторяется, значит, да? — Хочешь, могу с тобой подняться, если что, кудрявого позову?       — Да сидите дома, сама разберусь, — мы остановились у моего подъезда и, вручив таксисту ту самую купюру, которую мне дала первая клиентка, я вышла из машины. Глубокий вдох. Раз. Два. Три. Выдох. — Вызывай ментов.       Сбросив трубку, я поднялась по лестнице. На душе был какой-то трясущийся камень, очень тяжелый. Прости меня, Господи, за всё, помилуй мою душу грешную. Сейчас мне двадцать два. Я уже не маленькая девочка. Я сильная. Я его не боюсь. В пизду. Открываю свою дверь и решительность снова улетучивается, а мандраж появляется. Это, наверное, не моя квартира, да?       — Ооо, вот и гости пожаловали! Вы не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома, — а нет, моя. И батёк тоже мой.       Он еле дошёл до прихожей, перешагивая через упавший, сломанный пополам шкаф. Все мои вещи были разбросаны кто-куда. Даже блять, трусы валялись на диване, который был изрезан. На полу в прихожей валялись осколки зеркала, какие-то бутылки. Люстра валялась на полу, шторы содраны, обои порваны, стулья сломаны. Пизда… Сколько мне платить? Мои ахуевания прервало падение отца из-за того, что он споткнулся об отошедший от стены плинтус.       Точно такая же картина была как раз два года назад из-за проклятой наколки. Тогда же ему нашептали птички про то, что я целуюсь с девочками, проколола септум, да и просто веду разгульный образ жизни. Что ему сделала моя квартира, без понятия. Наверное, он просто хотел хоть как-то отыграться.       Какой же он мерзотный. Накачанное тело, которое я видела год назад, исчезло. Заместо него теперь было дряблое и немного упитанное. В области плеч были слегка заметны мышцы, но я была уверенна, что они просто делают вид, что ещё функционируют. Он даже встать нормально не может, только бубнит себе что-то под огромный скрючившийся нос с выпуклой родинкой на крыле, похожей больше на бородавку. Глаза у него как всегда красные, как у быка. Только парочка морщин на смуглом лбу и почти седая щетина не изменились. Выблядок. Даже подстригся, чтоб ко мне с наездами прийти.       — Слышь, дедуль, — я положила свои руки на колени, надеясь, что он получше меня расслышит. — Ты хату не попутал? Может, тебе за дверью стоит кубатурить? Куда ты завалился? Те чего вообще надо здесь? Под крышу захотел обратно? Могу оформить.       Мыча и матерясь на своём языке, отец все-же поднялся. С его ладони капала кровь. Видимо, он неудачно лёг на осколок.       — Chaliam bash, почему мне на трубу мать твоя наяривает, сопли на кулак мотает, что тебя отчислили за эстафеты барыжские? Ты когда банковать стала? Может, ты ещё по району обгашенная крутишься? — между фраз проскакивала икота из-за огромного количества алкоголя. Противно смотреть на него.       — А ты когда мной интересоваться то стал? Думалка думать начала? — закрыв дверь и оттолкнув отца, я пошла за рюкзаком собирать выжившую часть своих вещей. Адидасовская олимпийка, пакет со всякими документами, трусы, зарядки. — Keci, — тихо вырвалось из-за меня.       — Чего сказала? — он опять упал, только теперь запнувшись об свою ногу. Наверное, разговоры вести сейчас нет смысла.       — Люблю тебя, пап, говорю. За ремонт квартиры заплатишь? — я собрала все нужные вещи для того, чтоб где-то перекантоваться. Хотя бы на пару дней. А там и зарплата гляди.       Оставаться в квартире и просто ждать, пока отца увезёт мусорская карета — вообще не вариант. Он, как всегда, запихнёт красные бумажки кому-то в карман пиджака и пойдёт дальше ебать мне мозг. Неужели маму настолько обидела вся ситуация, что она натравила на меня отца? Ну, я её поздравляю, теперь она тоже мой враг. Ахуенная семейка.       — Э, ты хавалку то прикрой, — волочась, батёк двигался в мою сторону. — Со старшими общаешься.       — Хорошо, папуль. Ты куда кошку загнал? — я светила фонариком под диван. Обычно Талка в случае чего пряталась туда, но её там не оказалось.       — В окно выкинул. Это за твои закидоны. Может, хоть про родных думать начнёшь, naşükür, — отвратная улыбка появилась на его старом лице.       — Ты ёбу дал? — даже при ссорах я старалась не материться, но сейчас вырвалось само. Мои кулаки сжались, дыхание участилось, что-то мешалось в глазах, скулы начали дёргаться, вены повыползали, а челюсть сжалась. — Uçun buradan.

2004 год, Махачкала от лица ещё Динули.

      Мы с мамочкой вернулись домой после дачи, полные сил и энергии. Мы были там буквально три дня. Просто поухаживали за грядками, поели шашлыков и провели время на природе. Было классно играть с соседскими детьми. Жалко только, что Нафаньку не взяли. Мама побоялась, что он убежит. Да и папа с нами не поехал. Он усердно работал бухгалтером, потому что обещал маме, что больше не будет зарабатывать с какой-то «наркоторговлей». Бросив свой рюкзак с пчёлкой, я прямо в ботинках побежала в свою комнату.       — НАФА-А-АНЯ! Я дома. Выходи, — заглядывая во все уголки комнаты, кричала я. Так скучала по своему котёнку! Хочу побыстрее погладить его пушистую серую шёрстку. Неужели он решил поиграть со мной в прятки? — Нафаня, выходи. Кис-кис-кис.       Бегу в гостиную. Ищу. Под диваном, за телевизором, за креслами, на книжных полках, даже в книгах. Где же мой котёнок? Он не рад меня видеть? Я же всё-равно найду тебя! Может, он в ванной?! Толкаю запыхавшуюся от сумок маму и начинаю обыск в туалете. Тоже нет. Наверное, на кухне! Чуть не сбиваю маму с ног и заглядываю в каждую коробочку, за шторы, в холодильник, в кухонные тумбы. Ну где же он?       — Папуль, ты не видел, куда спрятался Нафанька? — заглядывая в духовку, воодушевлённо спрашиваю я.       Звук падающего, но не разбившегося стекла на стол. Я оборачиваюсь и вижу злого Ахмеда. Он не совсем похож на папулю.       — Убежал, — грозно сказал он, наливая себе что-то из бутылки с зимними ёлочками.       — Куда… Убежал? — иду к маме и стеклянными глазами смотрю на неё. — Папа шутит?       На это мама лишь встала, как статуя, только её голова повернулась в сторону папы. Видимо, мама тоже не поняла эту шутку. Я подбежала обратно к папе.       — Гулять. Мы с ним не подружились, — он налил себе ещё. Если хочет пить, зачем пьёт из такого маленького стаканчика?       — Он вернётся? — в носу начало щипать, а в глазах всё стало размытым. Маленькая слёзка упала на пол. Почему они не подружились с папой? Нафаня не мог его обидеть. Папа большой, а котёнок маленький.       — Нет! Не в моём, блять, доме! Никогда! — он перешёл на крик. Обычно, когда папа так делал, я пряталась или бежала. Но сейчас стояла в непонятках. Ахмед замахнулся и очень больно ударил меня по щеке. Бежать. Опять задеваю маму, которая не двигалась. Открываю дверь, лечу по лестнице. Всё плывёт, но ноги сами ведут меня. Выбегаю на улицу, в какие-то дворы, попутно разглядывая по сторонам, в надежде найти свой серенький комочек счастья и убежать подальше от злого папы.        — Нафаня! Киса. Ки… — мне было сложно кричать, что-то мешало в горле. На душе что-то мешало. — Нафаня…       Время шло. Мои животные всё также «убегали» из-за отца, который считал, что своих котов я люблю больше, нежели его. А я становилась холодней. И это только коты.

02:10

      Раньше было раньше. Сейчас к этому человеку ничего, кроме ненависти я не чувствовала.       С какими-то оскорблениями он неуклюже потянулся, чтобы ударить. Посмешище. Не рассчитав силу, я толкнула его в сторону огрызков от шкафа. Упал он не очень удачно. Головой об острый край. Он взялся рукой за макушку, и на руке стало ещё больше крови. Закидываю рюкзак на спину и вылетаю. Мне абсолютно похуй, что он там сейчас будет делать. Пусть хоть сдохнет!       Точно так же, как Динуля, мчусь по лестничной клетке. В глазах так же мешают слёзы и встаёт ком в горле. Вот ублюдок. В этот раз вместо матери сбиваю Ангелину, которая стояла у парадной и курила. Продолжаю идти и кричу вслед.       — Менты приедут, напиши. Я к Еве!       Мне не хотелось ещё больше тревожить подругу. Тем более у неё сын дома. При нём я навряд ли смогу проплакаться подруге. Ноги дрожат, а я иду. Почему ебаное тело не слушается меня?       — Талка, кошечка. Кис-кис, — волнующимся голосом пытаюсь окликнуть её.       Включаю фонарик на телефоне. Свет от уличных вообще не спасал ситуацию. Хоть в глазах всё было размытым, но я стараюсь рассмотреть каждый куст, дерево, любое место, куда она могла спрятаться. Попутно набираю Еву, молясь всем богам на то, что она не спит. Гудки, гудки, гудки. Вдох. Раз. Два. Три. Выдох. Гудок.       — Чего? — пьяный голос появился на том конце.       — Ты дома? — в глазах какое-то маленькое передвигающееся пятно. Бегу к нему и понимаю, что это не моя кошка, а просто целлофановый пакет. — Блять!       — Нет, мы с Ронни в Москве, — на заднем фоне играет музыка и голоса каких-то девочек. — А чего?       — Ладно, понятно, давай, потом объясню.       — Угу. Аахвахах, Ро… — она отключилась.       Ебануться. И куда мне теперь идти? Заворачиваю в очередные дворы, кричу имя своей кошки и закуриваю. Слёзы сами льются. Обычно они идут от физической боли, но сейчас что-то было не так. Я даже не успеваю смахивать их. Они идут и идут. С такой же скоростью нарастало чувство обиды.       Идти обратно к Ангелине? Уже, наверное, бобик приехал. Мне не нужно, чтоб и меня забрали. На работу? Чего я там наработаю, кроме увольнения? У Саши с Пупсом родители дома. Пизды получат все. Еж с Ким вообще в общаге живут. Кристина? Опять тёрки с Мишель будут.       Прохожу один двор — ничего. Прохожу второй — ничего. Прохожу третий — ничего.       Слёзы уже не помещались даже на моём лице. Они текли по шее, ушам, губам. Больно. Какой-то крик вылез из меня, а кулак ударился об неудачно попавшиеся под руку дерево. Даже через бинт чувствовалось, что больно и руке. А я всё продолжаю избивать дерево. Грубо, быстро, стараясь сделать дырку в нём. Вторая рука держала это дерево. Будто оно упадёт от моей злости. Больно, видимо, и дереву. Кора начала сыпаться с него, а меня это только забавляло. Раны под бинтом даже засохнуть не успели, как рядом с ними появляются новые. Становиться спокойней, но больно теперь не внутри, а снаружи. Хотелось головой об это дерево ёбнуться.       Горем делу не поможешь. Кое-как прихожу в себя, снова закурив. Листаю номера друзей и останавливаюсь на «Малышка-козерог». Моя последняя надежда. Я прошла уже десяток домов, а Талки всё нет.       — Кс-кс-кс, Талочка, прости меня за всё. Обещаю, если ты найдёшься, я куплю тебе самый большой домик.       Господи, хоть бы она вообще была жива. Она раньше падала с четвёртого этажа, и всё обходилось ушибами. Эта кошка была святой. Но чёрт знает, что вообще вытворял такой чертила, как мой отец.       — У аппарата! — у неё такой весёлый голос. Даже не хочется нагружать Вилку своими проблемами.       — Ты дома? — незапланированный всхлип вырвался из меня.       — Ой, ты чего? Плачешь? Да, я дома. Что случилось? Ты где вообще? Почему на сообщения не отвечала? — её тон перестал быть радостным. Блять, зря я ей позвонила.       — Я на… — свечу фонариком телефона на аншлаг, который висит на углу дома. — Набережной Фонтанки 129.       Уже собираюсь уходить, но слышу знакомое мяу. Поворачиваю телефон в сторону звука и вижу, как моя кошечка сидит у левого подъезда. Эти чёрно-рыжие пятна на шерсти я не перепутаю.       — Талочка, моя хорошая, девочка моя, иди ко мне. Ути.       — Мяу.       Выкидываю сигарету и беру её на плечо, не боясь запачкать одежду. Она жива. Одна проблема решена. Я абсолютно забыла про то, что вообще-то звонила Виолетте.       — Ой, прости, сможешь встретить нас? — вытираю нос и щёки. Мой голос уже не так сильно дрожит. Уголки губ начали подниматься.       — Нас? Вылетаю. Помнишь хоть, как идти?       — Вроде, — проскользнул смешок, от осознания, что я заплакала. Впервые за три года. По-настоящему. Из-за того, что больно внутри.       — Понятно. Стой, где стоишь.       Я отключилась и села на бетонную лестницу какого-то магазина. Мне открывался прекрасный вид на Фонтанку, в которой отражался мостик с ажурными чёрными фонарями и, конечно, Талку. Никому не отдам тебя. Она изредка вздрагивала от проезжающих машин, а я, в свою очередь, ещё сильней прижимала её к себе, прикладывая голову к маленькой пушистой мордочке. Моя девочка не пыталась убежать от меня, наоборот, вцеплялась в меня, будто боялась, что я кину её прям под машину.       Скурив очередную сигарету, шапка бини с шоколадным каре появилась в моём поле зрения.