Судный день

Камера для допросов обставлена просто и скучно: серые стены, серый же стол, два металлических стула по разные стороны от него и большое зеркало напротив преступника, с другой стороны которого обязательно взирают оценивающе блюстители закона, свидетели или потерпевшие — в общем все, кого посчитают достойными этого зрелища. Мо Жань потягивается, сидя вальяжно и скучающе прикрывая глаза: смотреть в комнате не на что. Если это маринование в одиночестве должно было как-то на него надавить, то легавые крупно просчитались. Чувство неловкости Мо Жаню не знакомо, наедине с собой ему хорошо и уютно, ведь он — единственный достойный своего же общества человек. Он улыбается с закрытыми глазами, когда слышит звук открывающейся двери, и на его щеках появляются милые ямочки. На вид — сущий ангел, но стоит ему поднять веки, и становится видно его бездонные, пустые глаза, жизнь в которых появляется изредка и лишь на пару с безумным блеском. Офицер входит в допросную, окидывая его тяжелым взглядом, и грузно опускается на стул напротив, раскладывая на столе перед собой папки с документами. Мо Жань окидывает его насмешливым взглядом из-под полуприкрытых век. Весь этот процесс такой забавный: он годами водил полицию за нос, а теперь, когда он сидит прямо перед офицером, видит в его глазах чувство превосходства. Если Мо Жань захочет, он уничтожит весь этот участок, а самого его не найдут больше никогда. Он даже не волк, он дракон посреди овечьего стада, один выдох — и перед ним окажется лишь огромное блюдо с бараниной, а эти овцы пытаются сделать вид, что превосходят его хоть в чем-то. Офицер укладывает на середину стола диктофон, нажимая на кнопку начала записи. Мо Жань усмехается. Как это мило, не только его деяния, но и его голос останется в истории. Офицер открывает первую папку с документами, сравнивая фотографию из личного дела с сидящим перед ним человеком. На фото в документах Мо Жаню всего лет пятнадцать, его улыбка еще светлая и искренняя, а в бездонных черных глазах чувствуется тепло. Он одновременно и похож, и непохож на себя в настоящем, такие изменения можно заметить в человеке, вернувшимся с войны: слишком тяжелый взгляд, заострившиеся черты, проблески жестокости в глазах, которую оставило тяжелое бремя. В случае с Мо Жанем добавились еще и гордость, презрение и насмешка в уголках губ. Несколько раз переместившись глазами с фотографии на обвиняемого и обратно, офицер вопросительно смотрит на зеркало. За ним — несколько полицейских, готовящихся дополнительно фиксировать разговор, и два важнейших свидетеля, но об этом Мо Жаню знать не надо. Те будут следить за его рассказом, дополняя его своими деталями и указывая на ложь в случае необходимости. Именно они и могут подтвердить, что сейчас в допросной сидит нужный человек. Из динамиков раздается короткое:       — Это он, — озвученное одним из полицейских. Свидетели его узнали. Свидетели не могли ошибиться. Офицер сглатывает и поворачивается к Мо Жаню, все еще смотрящему на него с насмешкой.       — Допрос проводит офицер Чан Ши, третье отделение полиции, — откашлявшись, начинает он. — Представьтесь, пожалуйста. Мо Жань ставит локти на стол и кладет подбородок на переплетенные пальцы, будто раздумывая, стоит ли отвечать. Вздохнув, он снова улыбается и немного подается вперед, будто беспокоится, что на диктофоне его речь не будет слышно:       — Мое имя Мо Вэйюй, двадцать восемь лет. Большинству людей я известен как Тасянь-Цзюнь, лидер террористической группировки «Империя». Его голос глубокий и властный, он пробирается под кожу и ввинчивается в кости, Чан Ши невольно содрогается, ощущая его давящую ауру. Мо Жань не зря славится своими манипуляторскими способностями, он даже не кукловод — шахматист, передвигающий лишенные воли фигуры согласно своему плану. Группа полицейских и свидетелей за стеклом нужна еще и из-за этого: ни один офицер не захотел бы остаться с Мо Жанем наедине, опасаясь за собственный разум. Чан Ши — не исключение, он чувствует стекающий вдоль позвоночника пот, потому что знает, на что способен сидящий перед ним парень с милыми ямочками на щеках.       — Хорошо, — кивает Чан Ши, и вздрагивает, когда Мо Жань фыркает. Нервы офицера натянуты, как струна, одно неловкое движение, и они лопнут, позволяя панике захлестнуть его с головой. Он заставляет себя собраться и продолжить:       — Давайте начнем с дела четырнадцатилетней давности. Вы подтверждаете, что виновны в убийстве своей приемной матери и приемного брата? Мо Жань приподнимает бровь, как бы невзначай интересуясь:       — А каков срок исковой давности для убийств?       — Пятнадцать лет, — сухо отвечает офицер. — Не волнуйтесь, мы укладываемся. Мо Жань улыбается уголком губ, оценив шутку. Чан Ши покрывается холодным пóтом, жалея, что не родился на свет немым.       — Что ж, тогда подтверждаю. Я убил своего приемного брата, приемную мать, а затем сжег нашу квартиру. Кажется, в пожаре еще погиб сосед с верхнего этажа и сгорело два фикуса. Гибель фикусов у вас задокументирована? Пару секунд он смотрит серьезно, будто это и вправду важный вопрос, а потом разражается смехом. У Чан Ши по загривку бегут мурашки. Он поводит плечами, пытаясь сбросить оцепенение, и уточняет:       — Можете поделиться своими мотивами?       — Легко, — со снисходительной улыбкой кивает Мо Жань и откидывается на спинку стула. Это будет долгий разговор.

***

Пощечина обжигает лицо, и голова Мо Жаня откидывается в сторону, но он тут же возвращает ее на место, вперивая ненавидящий взгляд в свою приемную мать. Он многого натерпелся в этой семье, и подобное рукоприкладство — не самое страшное, но их ложные обвинения его вымораживают. Брат стоит рядом, глядя на экзекуцию с презрением и чувством превосходства в глазах. Желание придушить обоих собственными руками вспыхивает в груди с новой силой. Мрази. Как же он их ненавидит.       — Я сказала, что ты возьмешь на себя ответственность и признаешься в том, что надругался над той девчонкой, щенок, — мать говорит твердо, а в глубине ее глаз клокочет ярость, тщательно прячущая страх.       — А я сказал, что не прикасался к ней, зато видел, как это сделал твой выблядок. Новый удар оставляет красный след на второй щеке, и женщина хватает его за волосы, заставляя вскинуть голову. Они встречаются взглядами, и воздух между ними начинает искриться от напряжения. Они оба знают, что Мо Жань не трогал девочку. То, что Мо Жань скорее перегрызет матери и брату горло, чем возьмет на себя чужую вину, знает только он сам. Брат подходит ближе и бьет уже кулаком, заставляя Мо Жаня повалиться на пол. Мать так и не отпустила его волосы, поэтому теперь зажимает в кулаке целый клок, выдранный с корнем, будто она хотела снять с него скальп. Мо Жань невольно вскрикивает, ударяясь головой о плитку на кухне, из глаз брызжут слезы, и он ненавидит себя за эту слабость, зато теперь еще яростнее желает, чтобы в живых не осталось никого, кто стал бы свидетелем его позора. Брат пинает его в живот, заставляя сжаться в позе эмбриона в попытках защититься, удары сыпятся снова и снова, все тело окрашивая в фиолетовые галактики. Родная мама учила Мо Жаня доброте и милосердию, так почему ни разу в жизни их не проявляли к нему самому? Отец, который не стал подбирать его с улицы, приемные мать и брат, снова и снова покрывающие его тело уродливыми узорами побоев, сосед сверху, что всегда дома, всегда слышит его крики, но ни разу не вызвал полицию, при встрече смотря сквозь Мо Жаня. Неужели и они заслуживают милосердия? Мо Жань так не думает. Больше нет. У него получается схватиться за ножку стула и пихнуть его под новый удар. Брат вскрикивает, схватившись за ушибленную ногу, а Мо Жань вскакивает с пола и бросается к подставке с ножами. Сегодня его мучения закончатся. Он сам их закончит, потому что добродетель не работает, потому что путь к счастью надо вырывать зубами, втаптывая в землю кости твоих врагов. Брат хватает его за шкирку, дергая на себя, намереваясь нанести новый удар, но Мо Жань резко разворачивается и всаживает нож ему в живот по самую рукоять. Глаза брата неверяще распахиваются, он застывает, а из его горла вырывается крик. Музыка для ушей Мо Жаня. Нож проворачивается в ране, и из уголка губ брата течет тонкая струйка крови. Прекрасно. Совершенство. Мо Жань впервые чувствует такой восторг. Приемная мать как свинья визжит где-то на фоне, этот звук слышится как из-под толщи воды, но все равно разрушает идиллию. Мо Жань вытаскивает из живота брата нож и оборачивается к матери. В его глазах полыхает адское пламя, в котором заживо сгорает невинный ребенок с несчастной судьбой. А из пепла, словно феникс, восстает монстр, жадный до крови и чужой боли, потому что только ею он сможет заглушить собственную. В два шага Мо Жань настигает свою приемную мать, хватает ее за волосы точно так же, как недавно держала его она, смотрит на нее с тем же презрением, с каким смотрела она. Нож входит в плоть легко, приятно скользя по внутренностям, ужас в глазах матери отдается в груди не теплом даже, костром Эмпирея. Он погружает нож в тело снова и снова, пока крик не переходит в хрипы и бульканье, а из ее рта не идет кровавая пена. Мо Жань отпускает ее волосы, и тело валится на плитку, окунаясь в лужу крови, пока стеклянные глаза продолжают смотреть на Мо Жаня, но больше не в душу. Потому что души он лишил себя сам. Нож выпадает из ослабевшей руки, со звоном ударяясь о плитку. Мо Жань перешагивает через оба тела, даже не смотря на них, подставляет стул к кухонному шкафу, потому что иначе не дотянется, он все же ребенок, он, черт возьми, обычный ребенок. Спички детям не игрушки, но кто тут собирается играть? Из аптечки достается также медицинский спирт, потому что так просто все не загорится. Мо Жань ходит по квартире, собирая всю попадающуюся ему бумагу: тетради, рисунки, книги, — и складывает на деревянный кухонный стол. Спирт выливается сверху, спичка чиркает, загораясь маленьким огонечком, который вот-вот станет больше. Огонек подрагивает, потому что руки Мо Жаня, держащие спичку, трясутся. Безумие куда-то ушло, в груди осталась лишь пустота. Взгляд Мо Жаня ничем не отличается от взглядов лежащих на полу тел. Он растоптал все, во что верила его мама, все, чему учила его до самого конца. Спичка падает на бумагу, которая вспыхивает ярким спиртовым пламенем, а Мо Жань отходит к стене, прислоняясь к ней спиной и сползая на пол, обхватывая колени руками. Он монстр. А монстры должны гореть в адском пламени.