Судный день

Чан Ши прокашливается и сцепляет руки в замок, чтобы те не дрожали. То, как легко, с тенью улыбки на лице Мо Жань рассказывает об издевательствах над ним и об убийстве своей семьи пугает, но он должен продолжать слушать и спрашивать. Не ему судить этого преступника, его задача — лишь получить как можно больше информации о его преступлениях и мотивах. Диктофон отсчитывает секунды.       — Вы сказали, что подожгли квартиру и остались внутри, так? Вы пытались покончить с собой?       — Покончить с собой? — Мо Жань усмехается. — Нет, я никогда не думал сводить счеты с жизнью. Я хотел очиститься от крови, от скверны, в которую окунуло меня убийство. Именно для этого в средневековой Европе сжигали ведьм — не чтобы убить, а чтобы очистить их души от греха. На мгновение Чан Ши забывает о том, что перед ним сидит террорист, забравший жизни сотен людей. Он видит несчастного ребенка, пожелавшего остаться в объятой пламенем квартире, потому что он не смог выдержать собственных деяний. Особенно больно становится, стоит осознать, что если бы полиция вовремя пресекла издевательства над мальчиком, он мог бы не вырасти в этого монстра. И даже если бы полиция обратила на него внимание после этих убийств, Мо Жаня еще можно было бы спасти: его действия расценили бы как превышение необходимой самообороны, а с учетом долгих лет издевательств и несовершеннолетия подозреваемого его и вовсе могли бы отпустить на все четыре стороны, лишь изредка приглядывая за ним. Но полиция нашла виновника того пожара только сейчас, четырнадцать лет спустя, когда помочь Мо Жаню уже никто не в силах. Теперь его только на казнь отправлять, и многие, очень многие будут этого требовать.       — Почему же вы позже ушли из квартиры?       — Я не уходил, — пожимает плечами Мо Жань. — Я потерял сознание, едва не задохнувшись угарным газом, а очнулся уже в квартире неизвестного мне мужчины. Он представился частным детективом, сказал, что вытащил меня, и предложил сделку. Брови Чан Ши сходятся на переносице. Сделка с четырнадцатилетнем парнем без гроша за душой? Звучит сомнительно.       — Что он тебе предложил?       — Молчание о том, что видел трупы с ножевыми ранениями. О том, что я тоже проживал в той квартире и не погиб в пожаре. Предложил новый дом, новую семью, новую жизнь в достатке и радости. Офицер напрягается:       — И что он хотел взамен?       — Чтобы я представился сыном той мрази, моей приемной матери. Подтвердил это одному важному человеку, Сюэ Чжэнъюну, как оказалось, родному дяде того выблядка. Сюэ Чжэнъюн заплатил ему за поиски пропавшего племянника и обещал доплатить чуть ли не в десять раз больше при успешном выполнении задания. А я этого племянника грохнул, такой куш детективу сорвал! Мо Жань начинает хохотать, и на его щеках снова вырисовываются милые ямочки. Чан Ши хочется зажать уши руками, чтобы не слышать этот приятный голос, в крошево рубящий душу. У самых страшных демонов точно прекрасное лицо, Чан Ши видит одного такого прямо перед собой. В этот момент динамики под потолком противно, до звона в ушах, взвывают, а затем на всю допросную раздается вопль:       — Нет, ты лжешь, ты лжешь! Ты же мой брат. Ты не можешь… нет… Кричащего, видимо, оттаскивают от микрофона и в допросной снова воцаряется тишина. Мо Жань переводит взгляд на зеркало и хищно ухмыляется, будто и вправду сквозь это стекло может видеть отчаянно кричащего парня:       — Мэн-Мэн, рад тебя слышать. Может зайдешь, обнимемся по-братски? От его голоса по коже Чан Ши разбегаются мурашки. Нет, это больше не тот маленький мальчик. Это убийца, аспид, с наслаждением вгрызающийся в плоть каждого неугодного, отравляя всех вокруг своим ядом.       — Вы согласились на предложение детектива, получили кров, заботу и даже достаток, — Чан Ши не замечает, как переходит на шепот, в котором почти слышится отчаяние. — Почему вы решили снова переступить закон?       — О, а это еще одна интересная история. Думаете, я был счастлив в моей фальшивой новой жизни? Что ж, судите сами.

***

Сюэ Чжэнъюн, как и его покойный брат, был потомственным военным, поэтому Мо Жань не удивился, когда его, следом за новоявленным братом, отправили в военное училище. Удивился он, когда встретил там небожителя. В месте, где большинство людей похожи на мужланов, где мышцы ценятся больше мозгов, где балом правят показная мужественность и грубая сила затесался он. Ши Мэй был прекрасен — перед ним хочется преклоняться, его руки хочется целовать, стоя на коленях, его лик достоин кисти величайших художников. Мо Жань потерял себя, едва только взглянув на него. Никогда прежде не испытывал он столь светлых, чистых чувств к кому-либо. Похоть, низменные желания — да, они всегда шли с ним рука об руку, но не в случае Ши Мэя. Осквернять его образ он не смел даже в собственных фантазиях, удовлетворяя свое развратное тело красивыми бездушными куклами, наподобие Жун Цзю, а сердце храня в чистоте для одного лишь Ши Мэя. Но в этом проклятом мире обязательно присутствует баланс добра и зла, поэтому вместе с прекрасным Ши Мэем в жизни Мо Жаня появился и демон, порождение самого Диюя. Прекрасный, как и положено высшему злу, преподаватель по взрывотехнике Чу Ваньнин отравлял Мо Жаню жизнь одним своим существованием. Мо Жань никогда не был достаточно хорош для него, он постоянно получал выговоры, упреки и ни единого ласкового слова несмотря на все старания, на показную кротость и очаровательные улыбки. Холодный, строгий, со взглядом, который препарировал душу и выворачивал ее наизнанку — все это был Чу Ваньнин. За этот взгляд, которым он регулярно одаривал Мо Жаня, его хотелось схватить за волосы и ударить головой о стену, а затем трахнуть прямо у этой стены. Вот его образ Мо Жань в своих фантазиях осквернял регулярно, с особым наслаждением представляя, как маска недоступного властителя мира на этом лице пойдет трещинами, как в уголках прекрасных глаз феникса соберутся слезы, как вечно равнодушный с оттенком раздражения голос будет хрипеть и срываться в стоны. Мо Жань что-то говорил про баланс добра и зла? Забудьте. Потому что добро слишком слабое, оно учит прощать и подставлять вторую щеку под обжигающие удары судьбы, а зло перегрызает врагам глотки и врывается на вершину мира. Это непреложный закон: сильный жрет слабого и остается победителем, пока слабый корчится в агонии вместе со своей добродетелью. Мо Жань ненавидел Чу Ваньнина тихо и не слишком заметно до тех пор, пока тот не убил любовь всей его жизни. В новостных сводках то происшествие обозвали несчастным случаем, Чу Ваньнин, говорят, сам провалялся в больнице больше месяца, но все это не так важно, потому что он, в итоге выжил, а Ши Мэй, воплощение всего светлого в этом мире — нет. Это произошло, когда Мо Жань, Сюэ Мэн и Ши Мэй были на последнем курсе училища. В самый разгар учебного дня, когда уроки шли у всех, начиная с семилетних детей, было объявлено, что здание училища заминировано, и взрыв может грянуть в любую секунду. Пока остальные учителя пытались остановить панику и вывести перепуганных учеников, Чу Ваньнин, как лучший специалист по взрывотехнике, бросился в самый центр здания, судорожно ища бомбу. И Ши Мэй, слишком добрый Ши Мэй, лучший ученик по этому предмету, последовал за своим учителем. Мо Жань до сих пор проклинает тот день, проклинает тех, кто заминировал здание, но больше всего — проклинает Чу Ваньнина, который просил Ши Мэя не ходить за ним, но не настоял на этом. Именно Ши Мэй первым нашел бомбу, но предотвратить взрыв он не успел. Под грохот взрыва что-то умерло в душе Мо Жаня, какая-то важная, незаменимая деталь. Хоронить было фактически нечего, и Мо Жаню оставалось лишь лить слезы над пустой могилой и ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть, пока эта ненависть не выжгла абсолютно все другие чувства в его душе, оставив дыру на том месте, где раньше билось сердце. И эта лютая ненависть распространилась на тех, кто убил Ши Мэя, и того, кто его не спас. На террористов и Чу Ваньнина.