Судный день

— Знаете, что самое забавное? — добавляет Мо Жань в конце своего рассказа. — Сюэ Мэн выжил в том теракте. А Ваньнин, который пошел в то здание его спасать, — нет. Он усмехается, но как-то ломано, будто у него что-то сильно болит. Чан Ши не знает, что должен говорить в этом случае. Посочувствовать утрате? Но это не было несчастным случаем, Мо Жань сам взорвал то здание. Сам виноват в том, что, по-видимому, единственный дорогой ему человек оказался там. — Вы сдались из чувства вины? — Вины? — тот хмурится. — Мой взрыв убил людей, на которых мне плевать, Наньгун Сы, которого я и планировал убить, и моего главного врага. За что я должен чувствовать вину? — Но вы же любили господина Чу, — вырывается у Чан Ши, и он со щелчком зубов захлопывает рот. Это не его дело. Он здесь, чтобы выяснить объективные факты, а не составить психологический профиль или выделить черты характера. Он вообще не уверен в этих словах: люди не держат в плену своих возлюбленных, не насилуют их и не заставляют смотреть на пытки. Но это касается адекватных людей, а Мо Жань к ним явно не относится. От его рассказа почему-то складывается впечатление, что господин Чу был ему дорог. Слишком дорог для бывшего учителя. — Я любил его? — Мо Жань фыркает. — Я знаю, что такое любовь, это то, что было у меня к Ши Мэю. Когда человек любит кого-то, он хочет к нему прикасаться, он заботится о нем и защищает его, он скорбит о его смерти… Его глаза вдруг широко распахиваются, а выражение лица становится по-детски удивленным. Чан Ши буквально слышит, как шестеренки в его голове с противным скрипом проворачиваются, вставая на место. Мо Жань бледнеет, будто осознание стало для него чем-то страшным, и едва слышно выдыхает: — Я любил его, — он упирается локтями в стол и пальцами зарывается в собственные волосы, грубо оттягивая пряди. — Господи, что я наделал… В его хриплом голосе слышится столько боли, что отголоски ее ощущает даже Чан Ши. Он молча нажимает на кнопку остановки записи на диктофоне, сгребает все со стола и выходит из допросной, оставляя Мо Жаня наедине с сокрушившим его осознанием. Так глупо. Бессердечного и беспощадного террориста победила любовь.

***

В соседней комнате, в которой через одностороннее стекло трое полицейских и два свидетеля следили за ходом допроса, воцаряется тишина. Они могут уже покинуть помещение, но никто не шевелится, и даже дышать каждый здесь старается чуть тише. Все смотрят на одного из свидетелей, который не может оторвать взгляда от скрючившейся на стуле в допросной фигуры террориста, который, совсем как ребенок, обхватил себя руками. По щекам Мо Жаня, на которых сейчас не виднеются ямочки, текут слезы. — Могу я с ним увидеться? — наконец спрашивает этот самый свидетель. Его голос, как и лицо, не выражает ничего, но в глубине глаз плещется слишком много чувств. — Простите, господин Чу, это невозможно. Мы имеем все основания полагать, что, узнав, что вы живы, он снова возьмет вас в плен и сбежит. Чу Ваньнин заторможено кивает. Да, Мо Жань, скорее всего, так и сделает. Снова возьмется за старое, будет убивать и устраивать новые теракты. Чу Ваньнин тогда чудом успел выволочь Сюэ Мэна через запасной выход, они оба до сих пор обвязаны бинтами под одеждой — уйти достаточно далеко не удалось, и осколки и мелкие камни изрешетили обоих. До больницы они добирались едва не ползком, а уже там их нашла полиция, предложив Чу Ваньнину войти в программу по защите свидетелей. Его официально признали погибшим и спрятали, гарантируя защиту вплоть до поимки Мо Жаня и исполнения его приговора. — Что с ним будет? — снова спрашивает Чу Ваньнин. Он знает, какой прозвучит ответ, но иррациональная надежда не дает ему промолчать. Может быть, есть шанс, самый крохотный, самый незначительный, самый… — Преступлений, в которых он сознался, хватит на несколько смертных приговоров. — А если?.. — Даже если вы будете опровергать факт изнасилования. Чу Ваньнин снова кивает. Что ж, этого следовало ожидать. Он оборачивается и замечает, что Сюэ Мэн смотрит на него с непониманием и даже каким-то подозрением. Сейчас у него нет сил на то, чтобы объясняться с ним. — Могу я побыть здесь один? — Конечно, — кивает один из полицейских. Другие уходят в сопровождении Сюэ Мэна, а последний полицейский следует за ними, только забрав с собой микрофон для переговоров с людьми в допросной. Да, Чу Ваньнин тоже не уверен в том, что не сорвался бы, имей он шанс сказать Мо Жаню хоть что-нибудь. Так хочется сцеловать слезы с его лица, но к нему нельзя прикасаться, нельзя даже поговорить с ним. Когда Чу Ваньнин остается в помещении один, он прижимает ладонь к стеклу и зажмуривается, силясь представить, как стекло исчезает, и он падает в такие родные объятия. Несколько дней спустя осужденный Народным судом на смертную казнь террорист Мо Вэйюй по прозвищу Тасянь-Цзюнь стоит на коленях со скованными за спиной наручниками руками, затылком чувствуя холодное дуло пистолета. Вокруг, на расстоянии порядка тридцати метров, стоят представители народной полиции, Народный судья, уже подтвердивший личность преступника, и сотрудники прокуратуры. На вопрос о последних словах Мо Жань лишь неопределенно хмыкает. Этим людям ему сказать нечего. Вдруг в толпе мелькает лицо, которого там точно быть не могло, и Мо Жаню кажется, что он уже умер и теперь видит вознесшегося небожителя. Но это невозможно, потому что сам Мо Жань точно отправится на нижний уровень Диюя. Чу Ваньнин не отводит взгляд от Мо Жаня, и только рука офицера на его плече не дает сорваться с места и собой закрыть того от пули. Он не хочет кричать среди всех этих людей — они не достойны того, чтобы узнать о его чувствах, эти бездушные юридические машины. Поэтому он встречается глазами с шокированным взглядом Мо Жаня и четко, но одними губами проговаривает: «Я тоже тебя люблю». Глаза Мо Жаня, кажется, начинают светиться изнутри, и он улыбается широко, так, что его ямочки видно даже издалека. Чу Ваньнин улыбается тоже, хотя чувствует влагу на своих щеках, и прикрывает глаза. Слышится выстрел.