Во всех возможных мирах

      Первое, что она замечает, проснувшись, — это неожиданно высокий потолок, различимый даже в почти полной темноте. Ей требуется с десяток секунд, чтобы понять, что она не в своем трейлере — ни в новом, ни в старом — и вдвое дольше, чтобы вспомнить, чья это комната. За окном тоже темно, но она не может сообразить, сколько сейчас может быть времени. Она не чувствует себя отдохнувшей, хотя ей, конечно, слегка лучше, чем когда она уходила наверх, лопатками чувствуя чужой взгляд. Может быть, еще не очень поздно, и все еще сидят внизу, играют в игры и доедают пирог…       Надежда на это разбивается, когда в тишине комнаты она слышит чужое ровное дыхание.       Пол неприятно холодит босые ноги, но она помнит, что кроссовки остались где-то внизу. Она нащупывает джинсовку, брошенную на пол, невольно замирая, когда металлические заклепки звякают о половицы, но едва слышное сопение ничуть не сбивается с ритма.       Эдди делает несколько шагов по направлению к двери, стараясь ступать как можно тише и не задеть углы мебели, — где-то там, она помнит, был письменный стол. Она уже берется за дверную ручку, когда слышит хриплый со сна голос:       — Не ходи босиком — пол холодный…       Она застывает, так и не открыв дверь, хотя еще можно успеть сбежать по лестнице и, оставив кроссовки где-то под креслом в гостиной, запрыгнуть в машину и уехать в Форест Хиллс.       — Мансон, ты куда собралась? — говорит Харрингтон уже нормальным голосом, а потом комната озаряется неярким светом: он включает лампу на тумбочке и садится на кровати, недовольно щурясь. Растрепанные волосы спадают на лоб. — Я забыл тебе сказать, дверь в ванную не эта, а с другой стороны…       — Я домой, — Эдди переступает с ноги на ногу — пол все такой же ледяной — но почему-то не поворачивает ручку. — Я не предупредила дядю и тетю, что ночую не дома.       Стив откидывает со лба волосы и сонно смотрит на нее одним глазом, держа второй закрытым.       — Ну, в двадцать лет ты имеешь полное право уйти на день рождения с ночевкой, — говорит он, с трудом сдерживая зевок. — Ты же сказала, куда идешь?       Эдди едва заметно кивает.       — Ну вот и отлично, — он все-таки зевает, с опозданием прикрывая рот рукой, потом нащупывает что-то на прикроватной тумбочке. — Три часа ночи, ты их сильнее напугаешь, если вернешься сейчас. Залезай.       Он хлопает рукой по широкой кровати — слишком близко от места, где под плотным одеялом угадываются очертания его бедер. Предложение вернуться в теплую и удобную постель еще на несколько часов, надеясь, что здесь ее демоны не найдут ее, что она наконец-то сможет нормально выспаться, сейчас кажется удивительно привлекательным, но…       Но спать с ним под одним одеялом значит совсем не то, что прилечь, пусть даже и на пару часов, поверх покрывала, и если он этого не понимает, то он, вероятно, и вправду туповат.       А если понимает, то…       — Не надо, Харрингтон. Не усложняй, — отвечает она, не узнавая собственный голос, — вероятно, холод от ступней добрался до ее губ — и все-таки открывает дверь в коридор.       — Это кто из нас усложняет? — Стив оказывается рядом с ней буквально одним прыжком, фактически прижимая к комоду. — Я? Или, может быть, та, кто посреди ночи, толком не проснувшись, хочет куда-то ехать? Я даже не уверен, что ты найдешь дорогу.       Ей хочется его ударить, потому что Стив Харрингтон говорит ебаную правду. Она еще ни разу самостоятельно не добиралась ни до его дома, ни от него, и имеет очень смутное представление, как от Лох Нора доехать до трейлерного парка, тем более ночью.       Ей хочется его ударить, но она неожиданно для обоих всхлипывает — и отпускает дверную ручку.       — Ну, всё же в порядке… — Стив касается ее плеча легко, но прикосновение всё равно будто обжигает. — Кровать большая, и я обещаю, что ты меня даже не заметишь, если не произойдет ничего из ряда вон выходящего. Мы же как-то эти несколько часов проспали…       Тон Харрингтона неожиданно серьезный, но последних словах он неловко отводит глаза, чем вызывает у Эдди целую волну подозрений. Он стал свидетелем ее кошмаров? Или еще хуже — она сказала то, о чем не должна была знать ни одна живая душа — а Стив Харрингтон в первую очередь? Она не говорила во сне уже несколько лет, но вдруг снова начала?       Эдди рвано вдыхает и делает последнюю попытку отказаться от ночи в одной кровати с Харрингтоном — настолько слабую и неубедительную, что при других обстоятельствах ей могло бы стать за нее стыдно:       — Я не взяла пижаму и зубную щетку…       Кажется, Стив солидарен с ней в том, чтобы оценить этот аргумент как слабый и неубедительный:       — О, это, конечно же, огромная проблема. Я включу верхний свет?       Эдди неуверенно кивает, не думая, что ему вообще нужно ее согласие. Стив щелкает выключателем, и комната постепенно заполняется мягким теплым светом. Эдди не может не отметить, насколько это комфортнее для глаз, чем те лампы, с которыми она имела дело раньше, стараясь думать хоть о чем-то кроме того, что рядом с ней стоит Стив Харрингтон — в нелепой пижаме, серой в малиновую, кажется, полоску.       — Всё ради твоей скромности, — ухмыляется он, перехватывая ее взгляд. — Обычно я сплю максимум в футболке.       Но о какой скромности может идти речь, если верхняя пуговица на дурацкой пижаме расстегнулась, и она может видеть густую темную поросль на его груди?       К счастью, Харрингтон не замечает ее смущения, открывая дверь шкафа, наполовину утопленного в стене.       — Пожелания насчет вещей будут — если учесть, что я помню запрет на зелено-оранжевое?       Эдди машинально ловит брошенное им пушистое полотенце и отвечает:       — Длинные штанины и рукава. Пожалуйста.       Когда-нибудь он, возможно, увидит всё… но пусть это будет не сегодня.       Стив кивает и ныряет в недра шкафа.       — Как ты относишься к сборной по плаванию? — доносится его приглушенный голос.       — Самая преданная фанатка, — язвительно отвечает Эдди, постаравшись вложить в голос весь сарказм, доступный ей в три часа ночи, когда она босиком стоит в чужой спальне.       — Отлично, — в нее прилетают темные спортивные штаны и бледно-серый лонгслив с логотипом упомянутой сборной. — Женских трусов, увы, не держу.       В эту игру можно играть вдвоем, Стиви…       — Никогда бы не подумала, — и Эдди с удовольствием наблюдает, как на скулах Харрингтона расползаются красные пятна. — Ну, ничего не поделаешь, давай свои, только, пожалуйста, чистые.       Стив реагирует не так, как она ожидает. Да, он краснеет и, кажется, слегка смущается, но молча проходит мимо нее, слегка задевая плечом, и достает из комода пару темных боксеров.       — Они будут тебе велики, — он легко пожимает плечами, отдавая ей трусы. — В шкафчике в ванной, слева, есть зубные щетки. С кранами разберешься?       Он щелкает еще одним выключателем и открывает дверь в ванную — совсем не такую, как у Уилер, в теплых золотисто-коричневых тонах, и Эдди ничего не остается, как, прижимая к груди вещи, пройти внутрь.       — Вроде бы да, — она смотрит на шаровой кран и прикусывает губу: у Крисси дома были такие же, она знает, как ими пользоваться.       — Если что непонятно, спрашивай, — Харрингтон отступает в комнату, и Эдди резко захлопывает дверь и дергает задвижку, давая выход раздражению и бессилию. Кажется, снаружи доносится фырканье — но не исключено, что ей это только кажется.       На вспышку ярости уходят последние силы — ничем иным то, что она внезапно оказывается на полу, Эдди объяснить не может. Вот и еще одно отличие от ванной комнаты Уилер: здесь кафель прикрыт небольшим ковром с длинным мягким ворсом, на таком можно будет сидеть долго…       — Я включил подогрев пола, — доносится из-за двери, и желание сидеть на полу сразу пропадает. Эдди оставляет комок выданной одежды рядом с раковиной, раздевается, бросая вещи на пол, — кожа сразу покрывается мурашками — и, избегая смотреть на себя в слегка пятнистое зеркало, заходит в душевую кабину. Вода, сначала практически ледяная, очень быстро становится почти невыносимо горячей, но это даже хорошо: помогает согреться и не думать ни о чем, кроме ощущений на поверхности кожи. Волосы сразу же нелепыми сосульками облепляют спину — она совсем забыла подвязать их хотя бы носком, а значит, хоть она и ненавидит ложиться спать с влажными волосами, придется их мыть. Несмотря на стереотипы, на полке в душевой кабине Стива Харрингтона всего три флакона.       Шум воды помогает слегка отвлечься и расслабиться; наконец-то согреваются ноги. Выйдя из душа, Эдди нечаянно бросает взгляд в зеркало, но, к счастью, не видит в отражении почти ничего: из-за пара стекло подернулось мутной пленкой. Ей велики не только трусы, но и спортивные штаны, и она туго затягивает шнурок на талии, а вот лонгслив ощущается чересчур обтягивающим — или дело в том, что она просто натянула его на еще влажное тело?       Зубная щетка — новая, в упаковке, незнакомой Эдди марки, но, конечно, не самая дешевая из супермаркета — находится, как и обещал Харрингтон, в левом шкафчике — вместе с лосьоном после бритья и еще какими-то пузырьками. Эдди чистит зубы тщательнее, чем обычно, но не потому, что у нее какие-то планы на остаток ночи, боже упаси, — просто, как только она закончит с гигиеническими процедурами, ей придется выйти и снова столкнуться со Стивом Харрингтоном. Со Стивом Харрингтоном, в дурацкой пижаме и с дурацкой челкой, спадающей на лоб. Со Стивом Харрингтоном, чьи родинки на скулах так похожи на созвездия, а при одном взгляде на грудь которого в голове становится легко и пусто, а в груди будто лопаются мыльные пузыри.       Со Стивом Харрингтоном, подмечающим сущие мелочи и почему-то постоянно оказывающимся рядом даже в пустяковых случаях. Как будто ему не всё равно.       Как херово, что в ванной Харрингтона нет окна. Сколько там он сказал — три часа ночи? Да, она не знает, как добраться из Лох Нора в Форест Хиллс, но если ехать по дороге, она могла бы выехать к знакомым местам — или, в конце концов, просто дождаться рассвета где-нибудь на обочине… Светает сейчас ближе к семи — она как раз выяснила это накануне.       Конечно, ее рассуждения — бессмысленные, но помогающие потянуть время, — прерываются стуком в дверь.       — Эдди, ты в порядке?       — В полном — ебаном — порядке, — шипит она сквозь зубы. Окна в ванной нет. Есть только дверь — в комнату с блядской, но такой удобной кроватью — и Харрингтоном на другой половине.       Сдохнуть девственницей было бы куда лучше.       Стив снова стучит, и она дергает задвижку, но медлит перед тем, как открыть дверь, стараясь хотя бы немного прикрыть влажными волосами лицо. В спальне царит полумрак, а пол, после тепла кафеля, кажется ледяным, особенно для босых ног. Харрингтон встречает ее насмешливым, как ей кажется, взглядом: он уже полусидит на «своей» половине и, кажется, пытается читать. Эдди подходит к кровати, нерешительно касаясь одеяла. Харрингтон отрывается от книги — это не «Властелин Колец» и не «книга ужасов» от Уилер, но большего Эдди разглядеть не успевает.       — Тебе идет, — кивает он в ее сторону, и Эдди скрещивает на груди руки, вызывая ещё один ироничный взгляд. Намокшая ткань противно холодит кожу.       — Я же тебе говорила, что я фанатка, — раздраженно бросает она в ответ, забираясь под одеяло и укладывая подушки повыше.       Стив наблюдает за ее манипуляциями с плохо скрываемой иронией — она заметна даже в тусклом свете лампы для чтения:       — Ты не собираешься спать?       Ее подмывает ответить резко и по возможности обидно, но она неожиданно говорит правду:       — Позже. Ненавижу спать с мокрой головой.       — Я тебя понимаю, — Стив захлопывает книгу. Эдди наконец-то имеет возможность прочитать название: «Чего ждать, если вы ждете ребенка».       — Подарок от Робин, — Харрингтон перехватывает ее взгляд. — И не говори, что ты была не в курсе.       — Не была, — обиженно фыркает Эдди. — Но догадывалась — Бакли вспоминала эту книжку. Не думала, что она такая здоровая.       — Надо будет поблагодарить ее, что сказала не открывать при всех, — Стив улыбается уголком рта и проводит рукой по обложке с глубоко беременной женщиной. — Хотя, с другой стороны, специфическое чувство юмора Робин всем давно известно, так что вряд ли кто-то заподозрил бы что-то…       Но не много ли всего было бы для одного дня? Аргайл — или Уилл Байерс — с его «камнем в основании будущего дома» и Дастин, смеющийся над тем, что уж Стив-то точно никого не родит. Бакли с ее стереотипами о вяжущих женщинах. Если бы Харрингтон еще и открыл бы ее подарок при всех, кто-то наверняка свел бы концы с концами. Супердевочка вон и так смотрела чересчур внимательно…       Рассказать всем все равно придется, но Эдди малодушно хочет максимально отсрочить этот момент.       — Что ж, теперь у тебя две «книги ужасов», — Эдди криво усмехается, морща нос и ёрзая на своей половине кровати. — Скучать не придется, да?       — Хочешь, дам одну почитать? А потом обменяемся… наиболее яркими впечатлениями. Или ты потом прочитаешь, ну, когда переедешь?       — Пере… что? — Эдди медленно моргает, пытаясь заглянуть ему в глаза, чтобы понять, не шутит ли он. Неожиданно ей это удается — и взгляд Харрингтона удивительно серьезен.       — Ну, мы это не обсуждали, но, наверное, более правильным будет, если мы после… второго июня будем жить вместе? — Он запинается, но глаза не отводит, и Эдди боковым зрением видит, как напряженно вцепляются в одеяло его пальцы. — И мой дом представляется наилучшим вариантом: здесь четыре гостевые комнаты, плюс вот эта моя спальня, если хочешь, конечно.       Какая блядская ирония судьбы в том, что в доме с четырьмя гостевыми спальнями она раз за разом оказывается в его кровати.       Однако сейчас есть вопросы более насущные.              — А что на это скажут твои родители? Наверное, это всё-таки их дом? Они всё еще в той поездке?       — Да, должны вернуться в двадцатых числах, — Харрингтон делает небольшую паузу и наконец-то отводит глаза. Эдди, прищурившись, мерит его взглядом. — Я думаю, они посидят в Хоукинсе несколько дней и свалят в свою квартиру в Инди, как они обычно делают. И, наверное, лучше, если ты с ними познакомишься… заранее.       — Ты уже думал обо всём этом, да? — она снова обхватывает себя руками за плечи.       — Да, — Стив обезоруживающе улыбается. — Ты поверишь, если я скажу, что практически не могу думать больше ни о чем?       — Конечно, — тяжело роняет она в ответ. В это ей поверить просто — в конце концов, если бы не ее виртуозная способность загонять поглубже и игнорировать то, что может причинить боль, она бы тоже думала только об одном.       — С твоими родственниками мне, наверное, тоже надо будет познакомиться? — разбивает повисшее молчание Харрингтон.       — Хм… Дядю я бы, может, даже позвала бы на свадьбу. Насчет тетушки опасаюсь — не очень хочу слушать, как всё плохо, — Эдди слегка сползает вниз, раскладывая волосы по подушке, и зевает: всё-таки в четвёртом часу утра она обычно спит — ещё или уже, не так важно. На краю сознания мелькает мысль, что, кажется, она впервые прямо произнесла слово «свадьба» — не «церемония», «регистрация» или, как Стив несколькими минутами ранее, «второе июня», — но она чувствует себя слишком уставшей, чтобы размышлять об этом — и о чужой реакции.       — Что — всё? — Харрингтон спрашивает с такой интонацией, что она буквально может представить, как он удивленно поднимает бровь. — Я выключаю свет?       — Как хочешь. А не угодить тёте очень просто… — ни о чём неприятном ей думать тоже не хочется, пусть даже это и будет обычный набор реплик тёти Пэм, который она слушала с небольшими вариациями седьмой год.       — Тогда давай с утра подумаем, что и когда будем делать. Боюсь, что всё, о чем мы сейчас договоримся, я к утру забуду… — Харрингтон щелкает выключателем, погружая комнату в темноту, тоже зевает и возится на своей половине, вероятно укладываясь поудобнее.       — Не терпится обновить блокнот? — бросает она, отворачиваясь к краю кровати и подтягивая колени к груди.       — Само собой, — в голосе Стива отчётливо слышится улыбка. — Отличный подарок, кстати, спасибо.       — Он от Уилер, её благодари, — ответ звучит резче, чем ей хотелось бы, а вот Харрингтон отвечает с неожиданной мягкостью:       — Но я же знаю, что это была твоя идея.       — Давай спать, Харрингтон, — бурчит Эдди, уткнувшись лицом в подушку и чувствуя, как даже под влажными волосами начинают гореть кончики ушей. — Сам же предложил…       — Спокойной ночи, Эдди, — доносится с противоположной половины, одеяло слегка двигается, и через несколько минут она слышит уже знакомое ровное сопение.       И только тогда она едва слышно отвечает.       — Спокойной ночи… Стив. ***       Стив просыпается, когда за окном становится уже достаточно светло, чтобы автоматические фонари у бассейна отключились. Быстрый взгляд на часы дает ему понять, что до будильника, поставленного в честь послепраздничного воскресенья на девять, остается еще больше часа. Стив разминает шею и снова закрывает глаза. Он давно не чувствовал себя настолько отдохнувшим — вероятно, это связано со вчерашними посиделками и душевным покоем, почему-то наполнившим его душу после. Даже ночное пробуждение не выбило его из колеи, хотя, просыпаясь в середине ночи, неважно по каким причинам, Стив обычно засыпал с трудом и наутро ощущал себя разбитым.       Однако помимо бодрости — не детской, активной, подкидывающей с кровати, словно в рождественское утро, а спокойной и расслабленной, как после хорошего отдыха, — есть еще что-то. Какой-то странный покой, чему не мешает даже то, что Стив находится слишком близко к выходящему на бассейн окну.       Стив распахивает глаза, внезапно вспоминая, почему он занимает не свою обычную половину, и смотрит налево — так медленно, будто может потревожить Эдди одним только взглядом.       Она лежит почти на самом краю кровати, отвернувшись от него, и кажется очень маленькой и хрупкой. Темные волосы змеятся по подушкам и закрывают пол-лица. Из-под одеяла торчат острое плечо и выступающие, будто крылья, лопатки.       Стив выдыхает с облегчением: не убежала.       Стараясь не дышать, он выбирается из-под одеяла и бросает еще один взгляд на кровать. Мансон, кажется, спит крепко, но вдруг она воспользуется его отсутствием? Может, стоит спрятать ее обувь? Убираясь накануне вечером, Стив выудил из-под кресла белые кроссовки и переставил их в гардеробную рядом с входной дверью — убрать их хотя бы в шкаф?       С другой стороны, с чего он взял, что отсутствие обуви помешает Эдди Мансон сбежать? А вот доверие — едва зародившееся, хрупкое, ненадежное, практически иллюзорное — подорвать, безусловно, сможет…       В ванной Стива встречает незнакомый запах: в аромат его обычного шампуня, типично мужской, но с цитрусовыми нотами, вплетается что-то свежее, больше всего похожее на мамин лосьон для лица, а еще почему-то на огурцы и кувшинки. Он не замечал, что Эдди раньше пользовалась чем-то типа духов, но запах совершенно точно исходит от ее одежды, оставленной прямо на полу. Стив аккуратно складывает всё — и джинсы, и клетчатую рубашку, и родной ему, в каком-то смысле, джинсовый жилет — и кладет на тумбу рядом с раковиной. Футболка оказывается влажной, и он, не раздумывая, бросает ее в корзину для белья: доехать до дома Эдди сможет и в его лонгсливе, в конце концов, если не захочет светить логотип, застегнет рубашку…       Он, стараясь не шуметь, быстро принимает душ, задумчиво щупает себя за щеки, в итоге решая, что бритье совершенно точно терпит до завтра, и берется за синюю зубную щетку, сиротливо торчащую из стаканчика. Мансон что, все-таки не чистила зубы? Но нет: на раковине, засунутая куда-то между мыльницей и ополаскивателем для рта, лежит еще одна щетка, белая и поэтому почти незаметная на керамике. Стив усмехается, сплевывая остатки зубной пасты, возвращает свою щетку назад в стаканчик и, повинуясь странному порыву, засовывает рядом с ней и белую.       Две щетки рядом смотрятся уже не так одиноко.       Когда он заходит в спальню, в полотенце, завязанном на поясе, Мансон уже не спит, а сидит на кровати, подтянув колени к груди.       — Ванная свободна, — зачем-то сообщает Стив.       — Эммм, да, спасибо, — Эдди начинает разглядывать что-то на потолке. — Я тогда умоюсь и поеду?       — А завтрак? — Стив встряхивает головой, и брызги, кажется, долетают до кровати — во всяком случае, Мансон возмущенно фыркает. — Сама же говорила мне про халявную еду, да к тому же ты так и не попробовала пирог…       — А он еще остался? — откликается Эдди, бросая на него непонятный взгляд, и сразу же отворачивается. — Наша саранча не слопала всё, как это было с коктейлями?       — Они пытались, — приглушенно отвечает Стив, натягивая футболку на не до конца высохшую грудь, затем берется за узел полотенца. — Но я отвоевал его, и ты не представляешь, каких усилий мне это стоило. Кстати, я ценю твои попытки не пялиться.       — Я не пялюсь, — шипит Мансон, выбираясь из-под одеяла. — Тем более что я там всё уже видела, а некоторые части еще и неоднократно. Не думаю, что за месяц что-то принципиально изменилось…       Как и ночью, дверь в ванную резко захлопывается. Стив улыбается, доставая из шкафа спортивные штаны.       Эдди спускается на кухню, когда кофемашина уже доваривает кофе, а он сам разложил пирог по тарелкам. Она и вправду застегнула рубашку почти под горло — только чтобы никому не было видно надписи про сборную Хоукинс-хай по плаванию или была еще какая-то причина?       — Я не нашла свою футболку… — Эдди останавливается у барной стойки и скрещивает руки на груди. — Ты куда-то ее убрал?       Стив машет рукой в сторону одного из высоких стульев и достает из посудомоечной машины две чашки.       — Она была мокрой — вентиляция не слишком хорошая, вещи не сохнут. Я кинул ее в стирку — и очень не рекомендую тебе копаться в грязном белье одинокого тинейджера. — Стив широко ухмыляется, ставит чашки к кофемашине и нажимает на кнопку. — Сахар, молоко, может быть, сливки?       В этот раз он упоминает сливки без всякой задней мысли, но Эдди все равно вспыхивает. Этим утром — а вообще, если подумать, это началось еще ночью, — она кажется странно робкой и уязвимой: зябко обхватывает себя руками за плечи, краснеет от вполне невинных замечаний, отводит глаза — и Стив не понимает, с чем это может быть связано. Неужели с ее неудавшимся побегом?       — Не делай так больше, ладно? — глухо просит Эдди, забираясь на барный стул и подгибая под себя ногу. Стив отмечает, что она вообще предпочитает сидеть в странных позах, поджимая, скрещивая и заплетая ноги так, будто костей в них было вдвое меньше, чем у обычных людей.       — Хорошо, извини, пожалуйста. Я не подумал, — легко соглашается Стив. Он и вправду не должен был без разрешения что-то делать с ее вещами. — Ты не ответила насчет кофе.       — С молоком и без сахара, если можно, — Мансон дергает плечами и смотрит на пирог. — Яблочный?       — Яблочно-персиковый, — Стив ставит на столешницу кофе, достает из холодильника галлонную бутылку и, не обращая внимания на попытки отобрать ее, самостоятельно разливает молоко по кружкам. — Обычно я не беру так много, но маленькие успели разобрать.       — Спасибо, — шелестит Эдди, подтягивая к себе кружку и делая большой глоток. Стив двигает к ней тарелку с пирогом и вилку. — Ого, и вправду отлично. Ты настоящий герой, что отвоевал мою долю.       — Ну, если ты так говоришь, — Стив садится на стул рядом. Если бы он чуть подался вперед, они бы соприкоснулись локтями и коленями. — Согласись, что в мирное время планы от Нэнси работают, — она выбрала отличное место.       Эдди только молча кивает, не пытаясь поддержать разговор. Стив судорожно перебирает в голове темы, которые могли бы вызвать хоть какой-нибудь отклик от Мансон, — притихшая, она его пугает. На глаза попадается белый блокнот, венчающий стопку подаренных вчера книг, а рядом лежит ручка, забытая Нэнси после игры в «кто есть кто». Теперь главное — не заляпать страницы пирогом и не залить кофе…       — Мы вроде бы ночью начали обсуждать, что должны сделать дальше? — Стив открывает блокнот и по оставшейся со школы привычке ставит на первой странице текущую дату. — Знакомство с родителями и всё такое…       Эдди снова кивает. Она раскрошила пирог на тарелке, но, кажется, почти ничего не съела.       — Да, я помню… Только давай не будем рассказывать им правду, не про Изнанку, само собой, а про… остальное. Я не люблю врать без необходимости, но сейчас пиздец как остро её чувствую.       — Давай назовем это не врать, а художественно приукрашивать, — понятливо отзывается Стив и ловит на себе ее удивленный и даже вроде бы благодарный взгляд. Он максимально аккуратно — для себя, естественно, — выводит в верху страницы «знакомство». — Когда, по-твоему, у нас всё могло начаться? В сентябре? Допустим, когда я забирал Хендерсона и помог тебе с какими-то картонками?       Эдди смотрит на него широко раскрытыми глазами, а ее брови наверняка уже где-то в районе линии роста волос, но в голосе звучит тень прежнего возмущения:       — Это были не картонки, а игровое поле, Харрингтон! И вообще странно, что ты это помнишь… Но вариант неплохой, принимается. Окей, и что было дальше?       — Эммм… — Стив старательно, с трудом удержавшись от того, чтобы прикусить кончик языка, записывает в блокноте: «сентябрь, школа, помощь». — Потом обменялись телефонами? Договорились встретиться? Только где?       — Харрингтон, во все времена люди трахаются в машинах, — Эдди морщит нос и хрипло смеется. — Чур, мы в твоей. В моей мне и одной иногда бывает тесно…       — Ага, значит, с этим всё ясно. Познакомились, понравились, начали встречаться. Почему никому не рассказали раньше?       Эдди легко пожимает плечами:       — Школьная иерархия? Не хотели лишних обсуждений?       — Разные места в пищевой цепочке, понятно… — Стив обводит первую букву в слове «сентябрь». — Опять же, в связи с этим маме можно скормить историю о Ромео и Джульетте, она такое вроде бы любит.       — Неужели ты читал Шекспира, Харрингтон? — Стив кривится от звука собственной фамилии. В следующий раз — на сегодня им и так хватает тем для обсуждения — надо будет попросить Эдди хотя бы постараться звать его по имени, даже полуиздевательское «Стиви» подойдет. — Это не самое легкое чтиво…       — Нет, конечно, но смотрел внимательно раза три.       — И тебе хоть раз перепало после? — Эдди подчеркнуто внимательно ковыряет вилкой крошки пирога — кажется, она все-таки начала его есть.       — Ты не поверишь, если я скажу, что ни разу? — Стив широко улыбается, хотя Эдди действительно смотрит недоверчиво. — Фильм 68-го года мама почему-то очень любит.       — Не могу ее за это осуждать, хотя я сама не смотрела, — Эдди отправляет в рот кусочек пирога и облизывает вилку. Стив задерживает взгляд на ее губах. — Но я вообще кучу всего не смотрела…       Стив доедает свой пирог и одним глотком допивает кофе. Продолжать разговор о родителях ему пока не хочется, поэтому он меняет тему, хотя и не слишком радикально:       — Ты вчера упомянула, что хотела бы позвать твоего дядю, но не тётю. Это странно — приглашать мужа без жены, нет?       — А я не говорила разве? — Эдди наматывает прядь волос на кончик носа. — Они не женаты, даже не кровные родственники: он родной брат моего отца, а тетя — кузина матери. Так что не вздумай назвать ее «миссис Мансон».       — Хорошо, я помню, что она Патрисия…       — Почти. Памела, — Эдди фыркает в свой кофе и кривит уголок рта. — Памела Кинкейд. Мисс, хотя она вроде бы вдова… Двоюродная сестра мамы по отцовской линии, если тебе вообще пригодится эта информация. Правильно, первая «кей», а дальше «си».       — Ага… — Стив небрежно записывает имя и фамилию на уголке первой страницы. — И почему ее, по-твоему, лучше не звать?       — Ну, чтобы не слушать, что мы делаем не так: мы обязательно будем неподобающе одеты, позовем не тех людей, выберем неправильный день, будет слишком жарко или слишком холодно, и она вспомнит с десяток примет, которые подтвердят ее правоту… — начинает монотонно перечислять Эдди, водя пальцем по краю кружки.       А как вообще им надо будет одеться, неуместно и невовремя задумывается Стив. У него самого в шкафу, конечно, найдется несколько костюмов, пригодных не только для гражданской церемонии в мэрии, но и для церкви, а вот представить Эдди в одном из атласно-кружевных платьев, популярных в последние годы, его воображение абсолютно не способно. Стив вспоминает наряды виденных им за последнюю пару лет невест — родители периодически брали его с собой на свадьбы детей их друзей — и раздраженно трясет головой, перехватывая немного удивленный взгляд Эдди.       — Я тебя так напугала? Просто вспомнила, как тетя смотрела по телеку свадьбу английского принца. Честное слово, у меня было чувство, что принцесса Диана даже не увела у нее этого самого Чарльза, а просто, я не знаю, нагадила ей в тапки.       — Но она тебя вроде как вырастила, да? — уточняет Стив, и Эдди в ответ пожимает плечами, соглашаясь. — Она, я не знаю, не сможет просто, ну, порадоваться за тебя?       — Давай ты для начала с ней познакомишься, — Эдди прикусывает ноготь большого пальца, и Стив снова смотрит на ее губы. — Хотя, конечно, не исключаю, что ты ее обаяешь. Но тогда она просто скажет, что ты слишком хорош для меня, и начнет перечислять мои недостатки…       — У тебя есть недостатки? — недоверчиво переспрашивает Стив, и лицо Эдди напротив заливается румянцем.       Черт, это и вправду слишком похоже на флирт.       — Ну, я бесхозяйственная неряха со слишком острым языком, чересчур тощая, неженственная, топаю как слон, с непомерно длинным носом, на которую никто не посмотрит больше одного раза… — немного помолчав, Эдди отвечает тем же тоном, что и парой минут раньше. — Это что навскидку вспомнила, но, конечно, всегда есть место импровизации.       С чем-то из сказанного ею Стив даже готов согласиться, о чем-то пока не имеет ни малейшего представления, с чем-то в корне не согласен, но допускает, что его оценка далека от объективности, — но одна вещь возмущает его до глубины души.       — С длинным носом?! — у Эдди Мансон буквально один из самых аккуратных носов, который Стив только видел, с тонко вылепленными подвижными ноздрями и нежной россыпью веснушек на переносице.       — И огромным лбом, ага, — Мансон растягивает губы в улыбке и поправляет челку. — В общем, позвать ее мы можем, но это будет очень, очень рискованное решение…       — Воля твоя, — улыбается Стив в ответ. — Тем более что из-за меня мы уже точно зовем Нэнси и Робин, да? Что насчет Байерса?       — Всю толпу тебе, может, пригласить? — огрызается Эдди с неожиданной резкостью. — Или ты про старшего?       — Про него, конечно, — Стив понимает, что надо бы уточнять, которого Байерса он имеет в виду: Эдди ошибается уже не в первый раз. — Не мелкого же звать… и остальных.       — О нет, не напоминай, — Мансон с преувеличенным страданием на лице вцепляется себе в волосы. — Хендерсон…       Однако внезапно Стив осознает, что у них есть проблема посерьезнее. Эдди может до поры до времени скрывать свое замужество от родственников. Они уже решили, что будут по максимуму тянуть, перед тем как рассказать всё друзьям. Но вот своим родителям он должен рассказать всё заранее — и неизвестно, как они отреагируют на новости. Конечно, дедушкино наследство дает некоторую уверенность, но он определенно получит к нему доступ не прямо в день, когда вступит в брак. Да и в целом хочется обойтись без скандала, и не только из-за семейной страховки, дома и прочего… Просто Стив любит своих родителей, пусть они и не до конца понимают друг друга…       Он негромко стонет и прикрывает лицо руками. Мансон, кажется, сразу понимает всё правильно. Во всяком случае, она придвигается к Стиву ближе и толкает его плечом, улыбаясь широко и неожиданно тепло.       — Выше нос, Стиви. Если тебя выгонят из дома, имей в виду: я еще не успела захламить комнату в новом трейлере, так что…       — Выделишь мне коврик у порога? — невесело хмыкает Стив.       — Оу, ты очень низкого мнения о моей гостеприимности, но в нашей паре не только ты способен на благородные поступки, — Эдди слезает с барного стула, снова задевая его плечом, потом хлопает его по спине, и Стив внезапно понимает, что ей тоже не по себе: сейчас она держится почти так же, как в «изнаночном» лесу. — Не буду врать, что я в восторге, но если всё… пройдет нормально и твои родители захотят, то я не буду возражать против их присутствия. Когда там они должны вернуться, ты говорил?       — Недели через три, — отвечает Стив, прикинув в уме, что отец уехал в командировку еще до дня рождения Робин. — Мы успеем всё продумать.       Эдди только молча кивает и внезапно начинает закатывать рукава рубашки. На правом предплечье показывается гибкий чернильный хвост.       — Я уверена, что у тебя есть посудомойка, но гонять ее ради двух тарелок не стоит.       — О, подарки продолжаются? — Стив против воли расплывается в улыбке.       — Не надейся, это авансом, — бросает в ответ Эдди и, кажется, сразу же прикусывает губу.       — Мы так не договаривались, — возмущается он, и Мансон вроде бы что-то отвечает, но из-за шума воды Стив уже ее не слышит.       Зато телефонный звонок из холла он слышит очень хорошо.       — Да вашу мать, кому не спится в воскресенье, — бурчит Стив, идя к телефону. Плитка пола неприятно холодит босые ноги, но искать под столом тапки ему не хочется.       — Алло? — с трудом подавляя раздражение, буркает он в трубку.       — Доброе утро, Стивен, — бодро отвечает трубка маминым голосом. — Я так рада, что застала тебя. Звоню предупредить, что папа закончил раньше, чем планировалось, так что мы возвращаемся в Хоукинс самое позднее во вторник…       — Мам, это что, уже послезавтра? — неожиданно сорвавшимся на середине фразы голосом уточняет Стив, забыв даже поздороваться, и слышит, как за его спиной что-то падает и разбивается.       Впрочем, вариантов немного: это или кружка, или тарелка.       У них нет не только трех недель — у них не остается даже гребаных трех дней… ***       — Дорогая, он снова не спалил дом! — с порога показательно удивляется отец, и Стив выдавливает из себя улыбку: если бы эта шутка была ребенком, она уже точно ходила бы в начальную школу.       — С наступившим днем рождения, дорогой! — мама легко касается щеки Стива немного липкими губами и, будто считывая его раздражение, строгим голосом говорит мужу: — Питер, мы прекрасно знаем, что на Стивена можно положиться.       — Поздравляю, сын! — отец жмет ему руку, а после рукопожатия неловко притягивает его к себе и похлопывает по спине, полуобнимая. Пятичасовая щетина слегка колет щеку, а одеколон он, кажется, не менял с тех пор, как Стиву исполнилось шесть. — Хорошо отметил?       — Очень даже. В этот раз вы почти не опоздали, — Стив не может не подпустить шпильку, смягчая ее тоном и улыбкой. — Такого давно не было. Устали с дороги?       — Не настолько, чтобы не выпить с тобой чаю, — тонко улыбается мама, бросая на диван сумочку. — Мы соскучились, правда, Питер? Уверена, что и Стив тоже…       — Мальчику девятнадцать лет, Линда. Он наслаждался тем, что весь дом в его распоряжении. — Отец поправляет усы и смотрит на неразобранные чемоданы у входной двери. Стив знает, что он будет думать о них и беситься всё чаепитие — как знает и то, что мама принципиально не притронется к вещам, пока они не высидят вместе положенное по ее внутреннему хронометру время.       — Стиви, милый, ты будешь с лимоном или с молоком? — мамин голос доносится уже из кухни, ее каблуки звонко цокают по плитке. Мужчины покорно плетутся следом.       Как и всякое первое чаепитие после долгой отлучки родителей, это проходит спокойно. Отец рассказывает интересные, на его взгляд, истории, связанные с его последним проектом — ликвидацией какой-то мелкой авиакомпании в Колорадо, — который ему удалось закончить раньше почти на месяц, мама вставляет не лишенные остроты шпильки, Стив в основном ограничивается междометиями. Он слегка оживляется, только когда речь заходит о его дне рождения: говорит о посиделках в кафе, показывает подаренные книги — те, которые можно показать. Затем мама демонстративно хлопает себя по лбу и достает из сумочки подарки: к традиционным в последние несколько лет часам в этот раз добавляется бархатный футляр как для ювелирных изделий. Внутри лежат запонки и булавка для галстука из белого металла. Стив недоуменно поднимает брови.       — От бабушки, — отвечает мама на незаданный вопрос и заправляет ему прядь волос за ухо. — Она решила, что ты достаточно взрослый для такого. Это папин — если я правильно понимаю, примерно времен их свадьбы.       На последних словах ее голос теплеет. Стив знает, что Линда Харрингтон была привязана к своему отцу — да он и сам искренне любил дедушку, книжного червя и кабинетного ученого, который, если бы не бабушка, вообще не выходил бы из библиотеки. Дедушка Стива тоже любил — и не только потому, что единственного внука вроде как было положено любить, — настолько, что не только пускал похозяйничать в кабинете, но даже несколько раз сходил с ним на каток.       — Бабуля не боится, что я их потеряю? — Стив вертит коробочку в руках — радужные яркие блики на россыпи мелких камней ясно дают понять, что гарнитур отнюдь не дешевый. Конечно, дедушка не бедствовал, хотя до бабушкиного состояния ему было далеко — впрочем, единственная наследница четвертого внука Картеров из Бостона, тех самых, могла позволить себе и более шокирующий мезальянс, чем брак с обычным студентом-историком. — Как она там? Мы не созванивались с Рождества…       — Как обычно, — фыркает в усы отец. — Сидит в кабинете и перебирает старые фотографии, никого не хочет видеть.       — Питер, — мама улыбается ласково, но в ее тоне прорезаются даже не стальные, а алмазные нотки тех самых бостонских Картеров. — Маме нелегко, и я очень надеюсь на твое понимание и сочувствие. Но, в целом, бабушка в порядке, Стиви: я была у нее в апреле, после того, как заезжала к тебе…       — Передай, что я очень ей благодарен и скучаю по ней… и мне очень не хватает дедушки… — Стив ставит коробочку с запонками на стол и проводит пальцами по бархату. Теплая мамина рука ложится сверху.       — Мне тоже, дорогой…       Отец поджимает губы, но в этот раз молчит. Стив задумчиво крутит в руках тонкую фарфоровую чашку — без мамы он этим сервизом не пользуется. Золотисто-коричневая прозрачная жидкость напоминает ему глаза под мартовским солнцем.       — О чем задумался, Стиви? — мама снимает с его рукава незаметную — и, возможно, несуществующую — пылинку. — О чем-то приятном?       — Да… нет… Просто вспомнил одну вещь… — кажется, вот он, идеальный момент, но Стив совершенно не чувствует себя готовым к серьезному разговору. Вместо этого он решает перевести тему. — Вы уже знаете, где ужинаете?       — С тобой, если ты не возражаешь, — мама внимательно смотрит на него, но Стив выдерживает ее взгляд. — Я соскучилась по готовке на собственной кухне. Тебе же не нужно на работу?       — Я взял выходной на весь день, — Стив откидывает со лба челку. — Спасибо за подарки и за чай.       Отец рассеянно кивает, уже погруженный в местную газету. Стив ставит чашку и блюдце в раковину — он помнит, что фарфор нельзя мыть в посудомоечной машине, — и перехватывает еще один мамин взгляд. Но в этот раз она смотрит не на него — она, прищурившись, разглядывает расстеленное на кухонной столешнице полотенце, на котором стоят так и не убранные с воскресенья две кружки и лежит одна выжившая тарелка.       Стив на сто процентов уверен, что мама знает: он никогда не сушит посуду таким образом.       Он уходит к себе, показательно прихватив подаренную Макс книгу, хотя планирует читать подарок Робин — подача материала в ней при беглом просмотре понравилась ему больше, чем сухой язык справочника от Нэнси. Страницы блокнота постепенно заполняются записями — в воскресенье, пользуясь относительным затишьем в прокате и игнорируя подначки Робин, он успел переписать почти всё с накопившихся с прошлой субботы отдельных листов, тем более что часть информации уже была неактуальна. Однако книга сегодня не идет, и он просто таращится в потолок и думает. Мысли скачут с одного на другое.       Интересно, насколько затянется их ужин? В воскресенье, после телефонного разговора с мамой, Стив помог Мансон убрать осколки разбитой тарелки и, провожая её до дверей, всё-таки практически вынудил согласиться на ежевечерний телефонный звонок.       — Ну, чтобы я знал, что всё — все — в порядке, — неуклюже закончил он перечислять аргументы, уже ожидая если не отказа, то комментариев разной степени саркастичности, но Эдди, пряча глаза за пушащимися после ночи с мокрой головой сильнее обычного волосами, только деловито уточнила:       — В полдесятого подойдет? Ты еще не спишь?       Подобная покладистость должна была бы смутить Стива, но он только кивнул, для надежности потом помотав головой: «Да, пойдет, нет, не сплю».       С тех пор она честно позвонила два раза — и оба раза ограничилась буквально парой предложений.       Перед ужином Стив все-таки вяло просматривает первый раздел «книги от Робин», в котором нет почти никакой новой для него информации: «конспект» пополняется от силы на пять строчек. Дальше должно быть интереснее: книга построена так, что каждому этапу развития ребенка и связанным с этим изменениям посвящена отдельная глава. Стив достает из блокнота чудом найденный в куче бумаг календарик и пересчитывает по нему недели — получается почти семь. Он закладывает нужную главу календарем и убирает книгу поглубже в прикроватную тумбочку — как раз вовремя: в комнату легко стучатся, потом дверь открывается.       — Стиви, у тебя есть грязное белье? Я планирую стирку, — мама, уже в домашнем платье, возникает на пороге и оглядывает его комнату. Стив не переживает: компрометирующие книги он спрятал, желтый шарф — он так и не успел спросить про точное название оттенка — тоже давно убран в шкаф, что до остального — его комната выглядит куда менее обжитой, чем даже родительская спальня, а значит, кажется вполне убранной.       — Нет, мам. Я отнес всё в прачечную, но, если хочешь, можешь проверить, — он встает с кровати и потягивается. — Что у нас на ужин? Тебе помочь с готовкой?       Мама улыбается и треплет его по щеке, их глаза находятся практически на одном уровне: Линда Харрингтон, по хоукинским меркам, высоковата для женщины. Она всё еще полностью накрашена, с пышной укладкой, — Стив не удивился бы, узнав, что перед самолетом она была в парикмахерской, — и, как всегда, красива, но глаза смотрят устало, а морщинки в их уголках будто бы стали глубже.       — Если только морально: папа хочет на ужин стейки. Ты не возражаешь?       — Я только за, — Стив и вправду воодушевляется: ужины с родителями — отличная возможность вкусно поесть. Сам он, после провала вступительных испытаний фактически отлученный от семейного счета, не то чтобы экономит на еде, но питается без изысков: в прокате зарплата немного выше минимальной, этого хватает школьнице типа Робин на карманные деньги или заскучавшей домохозяйке средних лет Келли, забирающей субботние смены, которой вообще не факт, что нужна подработка, — но если бы не родители, забивающие холодильник продуктами и оплачивающие счета за дом, он давно бы начал искать работу получше. — Могу нарезать салат, если хочешь.       — Хорошо, дорогой, — мама тепло улыбается, и Стив возвращает такую же улыбку. В нем нет почти ничего от отца, только, возможно, фактура волос и угол челюсти, а так он похож на маму — и, как говорят старые фотографии, на ее старшего брата, умершего задолго до рождения Стива. — Только помни, что с овощей можно срезать не больше четверти дюйма.       Стив смеется над старой шуткой: когда-то давно он и вправду спросил, нормально ли, если он почистил огурец и кожура получилась толщиной четверть дюйма — и снова садится на кровать, все-таки открывая книгу, подаренную Макс, про какой-то там замок.       Предисловие, по какой-то странной иронии, называется «Два слова для Стивена». Интересно, Мейфилд об этом знала, когда выбирала подарок?       Он успевает дойти до середины первой главы, сначала немного разочаровавшись, что повествование идет от лица девушки, но в итоге втянувшись, когда мама зовет его ужинать. На часах почти полвосьмого — меньше, чем Стив ожидал, но так даже лучше: есть шанс, что к ежевечернему звонку Мансон родители, уставшие с дороги, уже уйдут к себе и, вероятно, даже лягут спать.       Резать салат Стиву не приходится: в столовой, которой они пользуются крайне редко, уже накрыт стол, отец открывает бутылку вина, а из кухни доносятся умопомрачительные запахи. Когда-то, будучи сильно младше, Стив спросил у мамы, зачем ей вообще готовить, если у них достаточно денег, чтобы заказывать еду или платить за готовку кому-то еще, как они платили Альме, приходившей два раза в неделю и делавшей уборку. Мама тогда хрустально засмеялась и сказала, что готовить для кого-то — значит признаваться ему в любви без слов.       Мама почти ничего не готовила примерно с его тринадцати до позапрошлого года.       Стив откидывает со лба волосы, прогоняя непрошеное воспоминание, и садится на свое обычное место — напротив отца, так, чтобы мама села между ними как бы во главе стола. Мама приносит блюдо с мясом и раскладывает стейки по тарелкам, отец разливает вино — терпкое и густое, калифорнийское: Питер Харрингтон не признает вин Старого Света, и мама, любящая, как Стив знает, французские, мирится с этой причудой — или протестом — мужа.       Самому Стиву наплевать — он, честно сказать, вообще предпочел бы пиво, но мама не переносит даже запаха хмеля.       За едой Харрингтоны молчат: отец еще помнит, о чем рассказывал днем, чтобы не повторяться, и в слишком благодушном настроении, чтобы начать ругать что бы то ни было. Маму явно что-то занимает. Стив думает, это связано с бабушкой: в ее жизни было много потерь, но от последней — смерти мужа — она так до конца и не оправилась и вот уже десятый год жила затворницей в своем огромном бостонском доме. Даже вино они пьют без тостов, просто улыбаясь друг другу.       Стив уносит на кухню грязную посуду и устраивается за барной стойкой. Отец достает из винного шкафа вторую бутылку, мама вкладывает в вазочку круглые разноцветные конфеты.              — Не бойся, Стиви, — улыбается она в ответ на его вопросительный взгляд, — это денверский шоколад. Они днем были слишком далеко в чемодане, но к вину, я думаю, тоже сгодятся.       Начинается ни к чему не обязывающий разговор — об общих знакомых, погоде и неожиданно жарком мае. Стив, чувствуя легкий шум в голове, — он не особо любит вино еще и потому, что от него довольно быстро пьянеет, — уже пытается про себя формулировать фразы, с которых он начнет разговор о скорых переменах в своей — да и их — жизни, но мама его неожиданно опережает:       — Стиви, у тебя ночевал кто-то из друзей?       Перед глазами встает картинка — две зубные щетки в стаканчике, Стив так и не убрал никуда белую, — но он сразу же вспоминает, что в его ванную мама так и не зашла. Впрочем, Линда Харрингтон сразу же переходит к делу:       — Я разбирала грязные вещи и нашла такие, которые вряд ли тебе принадлежат… Черная толстовка, например, или футболка со странной надписью: священник Иуды или как-то так. Я, конечно, засунула их к остальным…       — Judas priest? — внезапно заинтересовывается отец и морщит лоб. — Не думал, что тебе нравится такая музыка.       «Мне и не нравится», — хочется ответить Стиву, но он сдерживается. Вместо этого он делает глоток вина и неожиданно понимает, что вот он — его шанс начать разговор.       — Да, мама. Это вещи Эдди, спасибо, что постирала их. Я верну их в ближайшее время.       — О, у тебя появился новый друг? — оживляется мама, но ее брови по-прежнему сведены к переносице. — Надеюсь, он-то не из средней школы?       — Нет, выпускается в этом году. Вроде бы… — надо будет спросить у Мансон, как там ее химия, кстати. — Мы типа засиделись допоздна… несколько раз, так что я сказал, что лучше остаться у нас на ночь, чем куда-то ехать.       — Правильно сделали. Что, у этого зануды Мелфилда по-прежнему сквозь пальцы смотрят на возраст, если дать десятку сверху? — вскользь замечает отец, отрываясь от очередной газеты.       — О, дорогой, — мама глухо стучит ножкой бокала о дерево столешницы. — Я совсем забыла проверить гостевые комнаты и не поменяла бельё!       Стив залпом допивает вино и расслабленно улыбается:       — Нет необходимости, мама, мы с Эдди спали вместе.       Отец откладывает газету и хмурится. Мама снова берет бокал, ее глаза удивленно округляются.       — Сынок, уточни, пожалуйста, — ровным тоном говорит она, — ты несколько раз ночевал в одной кровати с парнем по имени Эдди?       — Почему с парнем? — Эдди может быть кем угодно — но она совершенно точно не парень, и странно, что кто-то этого не понимает. Перед глазами проносятся воспоминания о ярких глазах, чуть влажных на затылке волосах, хрипловатом смехе и слезах, размазанных по щекам, а еще, конечно, о черно-красном медиаторе — с недавних пор неизменном участнике его фантазий и снов определенного типа.       Родители недоуменно переглядываются, и до Стива начинает доходить, что они все-таки нуждаются в объяснениях.       — Эдди — не парень. Просто ее так зовут. Сокращение от полного имени, которое я никак не могу запомнить. То есть там не просто Эдит и даже не Эдуарда, там вообще не на Э… Вроде бы.       Ему кажется, или в глазах отца он видит что-то вроде облегчения? Мама же остается напряженной, и он считает своим долгом добавить:       — Ну, вообще-то Эдди не просто мой друг, она скорее… э-э-э… моя девушка, так это вроде называется?       Мама неожиданно по-девчоночьи хихикает, прикрывая рот ладонью.       — Никогда бы не подумала, что мой сын так растеряется, говоря о девушке. После дочки Уилеров ты вроде бы никого не оставлял на ночь? Она, наверное, по-настоящему дорога тебе?       Стив чувствует, как по спине вниз бегут ледяные мурашки. Слова о Нэнси уже не отзываются болью сами по себе — но они тянут за собой воспоминание об их первой ночи и о том, что в тот момент происходило в его бассейне…       Родители с улыбкой переглядываются, явно по-своему истолковывая его замешательство. Стиву кажется, что они над ним подсмеиваются, и он выпрямляется на своем барном стуле, пытаясь подтянуть под себя одну ногу. Эдди, сидевшая в подобной позе, выглядела ужасно уверенно… — но Стив чуть не падает и с опозданием понимает, что калифорнийское вино оказалось коварнее, чем он мог предположить.       — Ты не говорил нам о других своих девочках, — отец наконец-то откладывает газету в сторону. — Значит ли это, что у вас всё серьёзно — насколько может быть серьезно в вашем возрасте?       — Ну, типа того, — Стив легко пожимает плечами, пододвигая бокал ближе к отцу и намекая, что он не откажется от добавки. Мистер Харрингтон, усмехнувшись в усы, наливает ему еще. — Мы вообще начали встречаться еще осенью…       Заготовленная легенда слетает с губ сама собой — в нее и действительно легко поверить. Гораздо легче, чем в правду, — впрочем, как всегда.       — Стивен, вы встречаетесь уже больше полугода, а ты всё не можешь запомнить имя своей возлюбленной? Тебе не стыдно? — Правда в том, что Стиву действительно стыдно, но он не готов в этом признаться, — особенно после слова «возлюбленная», от которого его слегка коробит. С другой стороны, отец всегда любил изъясняться чересчур вычурно и периодически вызывал этим мамины насмешки.       Хотя последние годы, конечно, мама не смеялась так, как раньше.       — Это просто дурная наследственность, Питер… Стиви, малыш, если ее имя длиннее шести букв, то можешь не переживать, — неожиданно вступается за него мама. — Твой отец больше двадцати пяти лет не может запомнить, когда у нас годовщина свадьбы. И, дорогой, если мы теперь знаем о существовании… этой Эдди и ты говоришь, что у вас всё вроде бы серьёзно, то, может быть, ты нам ее представишь? Мы как раз думали, что стоит в субботу нормально отпраздновать твой день рождения у «Энцо», да, Питер? — мама слегка сжимает его руку. — Пригласи ее тоже.       Стив выливает в себя третий бокал вина. Всё складывается пугающе быстро.       ***       Неделя Эдди начинается подозрительно хорошо.              В понедельник мисс Эйр выводит предварительные отметки и, задержав Эдди на перемене, говорит, что у нее получается B и что на собрании учителей ее уверили, что в диплом второгодникам ставится самая последняя оценка. Новость должна радовать, но вместо этого внутри глухая пустота: оценки поприличнее были нужны для дальнейшей учебы, о которой точно придется забыть.       Еще одна тема, чтобы загнать ее поглубже и не вспоминать никогда в жизни.       Во вторник оценок по химии еще нет, и Эдди начинает чувствовать подкатывающий к горлу страх, но миссис Барнетт неожиданно останавливается у ее парты и вполголоса сообщает:       — Мисс Мансон, если кроме химии у вас не было других проблем, то можете выбирать платье для выпускного. Решила, что должна вам сообщить заранее. — Она смотрит чересчур пристально, но Эдди внезапно накрывает волна такого облегчения, что она не способна думать ни о чем другом. Даже о том, что если бы не выбрала химию или поменяла бы дисциплину, пока было можно, то с высокой долей вероятности выпустилась бы вовремя.       Настроение сначала не портится даже от того, что Уилер в столовой сообщает, что сегодня дополнительных занятий не будет: Бакли после школы работает, а сама она планирует провести вечер с Джонатаном Байерсом. Байерс, сидящий на противоположном конце стола, выглядит накуренным даже в разгар учебного дня. Эдди кивает, сокрушаясь про себя, что почти весь этот учебный год он провел где-то на Западном побережье и делал кассу не ей.       А потом она складывает два и два и понимает, что, скорее всего, Бакли вынуждена выйти на работу, потому что Харрингтон взял выходной, а значит, то самое послезавтра, о котором она старалась не вспоминать, уже наступило.       Когда она без двух минут в половину десятого набирает номер Харрингтона, он подтверждает ее подозрения.       — Они приехали около полудня, да. Уже поднялись к себе, но я всё равно… Э-э-э… дорогая?       — Конечно, я понимаю. — Маску, если уж надел её, надо держать всегда, Эдди это прекрасно усвоила, и даже оставляет при себе свой сарказм. — Как всё прошло?       — На удивление неплохо. Только… — Харрингтон понижает голос и, вероятно, прикрывает трубку ладонью, — я уже нечаянно рассказал практически всё о… нас, и теперь они хотят, чтобы мы все вместе пообедали в субботу. У тебя же нет планов?       — Никаких, — отвечает Эдди по инерции, толком не осознавая смысла его слов. В голове только бьется мысль, что каждую субботу теперь что-то случается, да еще почему-то холодеют руки.       — Тогда в три у «Энцо», — тон Харрингтона слегка веселеет. — Ты знаешь, где это?       Эдди рассеянно кивает, смотря на облупившуюся краску на стене. Вот тебе и новый трейлер, выданный правительством в качестве компенсации. Трещинки складываются в что-то наподобие карты, и ей больше всего на свете сейчас хочется оказаться в каком угодно из миров — только бы максимально далеко от Хоукинса.       В голову лезут всякие ерундовые мысли, и Эдди отчаянно цепляется за них, чтобы еще хотя бы мгновение не думать о том, что с ней уже произошло, произойдет и происходит прямо сейчас.       — Эдди? Всё нормально? — обеспокоенно доносится из телефонной трубки: для Стива молчание чересчур затягивается. Эдди вздрагивает и открывает глаза, смотря на белую краску будто бы в первый раз. — Ты не ответила про «Энцо»…       — Да, я знаю, где это, — едва слышно отвечает она.       — Тогда договорились? И, может быть, встретимся на неделе, чтобы… обсудить всё? — ей кажется, или в голосе Харрингтона звучат неуверенные нотки? Эдди может в деталях представить, как он прижимает трубку к уху плечом и постоянно поправляет волосы, как проводит языком по зубам и играет бровями, как…       На мгновение ей ужасно хочется согласиться.       — Я думаю, не стоит. — Она почти уверена, что слышит на другом конце провода вздох, но, конечно, ей это кажется, и зачем-то добавляет: — А я вроде бы сдала химию…       — Отлично! Я тобой очень горжусь, — в голосе Харрингтона слышится искреннее восхищение, и хоть это всё наверняка игра на публику и ему просто надо поддерживать видимость «нормальности» в их отношениях, в груди всё равно растекается тепло. — Тогда до завтра?       — Почему до завтра?       — Потому что мы так договорились, помнишь? — А вот сейчас его брови наверняка недоуменно выгибаются… — Или, если хочешь, я тебе позвоню?       Черт, она успела забыть, что они теперь созваниваются каждый вечер, прямо во время этого самого созвона…       — Не надо, — она вешает трубку. Палец, выпутанный из провода, постепенно начинает приобретать нормальный цвет. Эдди отодвигает шторку и пустыми глазами смотрит в фиолетовую майскую ночь. Невероятно хочется закурить, чтобы хоть чем-то занять руки и голову, но одна мысль о запахе сигаретного дыма вызывает приступ тошноты.       Не думать становится всё сложнее.       Разрешить себе думать она панически боится.       За спиной раздаются слегка шаркающие шаги. Эдди не нужно оглядываться, чтобы понять, что это дядя Уэйн: тетушка уходит к себе в девять вечера и никогда не просыпается ночью, что, безусловно, является одним из главных ее плюсов.       — Ты последние дни часто звонишь кому-то, да, дочка? Надеюсь, всё хорошо?       Новый трейлер почти такой же, как старый, из отличий — и плюсов — только наличие третьей спальни, еще меньше, чем старая комната тети Пэм, но дядя всё равно вроде бы доволен, хоть и ворчит иногда, что, чтобы попить, ему теперь надо проходить путь в два раза длиннее.       Эдди тяжело вздыхает и отворачивается от окна:       — Да, другу, — а для ответа на второй вопрос ей всё еще не хватает мудрости       Дядя наливает себе стакан воды в одну из новых кружек: часть его коллекции правительственные молодчики умудрились разбить, хотя, может, старый трейлер трясло и из-за портала…       Эдди непроизвольно бросает взгляд на потолок — она сейчас стоит примерно там же, где стояла Крисси, с поправкой на то, что это уже другой трейлер и, в каком-то смысле, другая жизнь и другая она сама.       Что ж, в ближайшее время заснуть ей вряд ли удастся…              — Кто-то из группы? Или из школы?       Вопрос дяди Уэйна помогает отвлечься: в какой-то степени думать о Стиве Харрингтоне приятнее, чем о портале в Изнанку.       — Можно сказать, что из школы, — Эдди чувствует, как против воли поднимаются уголки губ. Правильно, не стоит расстраивать дядю своим кислым видом. — Закончил в прошлом году.       — Мне стоит знать больше? — дядя смотрит с плохо скрываемым беспокойством, и Эдди начинает накручивать на палец прядь волос и отводит глаза. Она еще не готова рассказать дяде что-то еще.       — Нет… Пока нет. Спокойной ночи?       — Ночи, детка, — дядя ставит чашку в раковину и уходит к себе, а Эдди ждет очередная бесконечная ночь с зачитанной до дыр, практически выученной наизусть, глупой, но по-прежнему любимой книжкой, когда-то подаренной Крисси. ***       — Ты точно уверена, что Эдди имела в виду именно это? — Нэнси раздраженно барабанит пальцами по рулю, и Робин тяжело вздыхает в ответ. То, что днем сказала ей Эдди Мансон, вроде бы можно было истолковать только одним образом, — но и замешательство Нэнси она тоже понимает: уж слишком неожиданной оказалась просьба.       — Бакли, у меня к тебе вопрос, — Эдди подкараулила ее у шкафчика на последней перемене. — Я помню, ты говорила что-то о своей чудо-комиссионке, или сэконд-хенде, или типа того. Ну и мне тут неожиданно надо прилично выглядеть, а в хоукинской «Салли Энн» нихрена нет… Может, дашь адресок? Или… составишь мне компанию? Иначе, я боюсь, наберу того, чего у меня и так навалом.       Мансон фыркнула и забавно сморщила нос. Робин подумала немного, но быстро осознала, что планов на время после школы у нее всё равно не было, а в дополнительных занятиях по пятницам никто из них уже не нуждался.       Точку в ее размышлениях поставили слегка насмешливые — или просто Робин так показалось? — слова Эдди:       — Кстати, если хочешь, можем позвать и Уилер…       Именно поэтому Робин сейчас и сидит в машине Нэнси, припаркованной в переулке за «Радиоточкой», и нервно поглядывает на часы. Мансон пока не опаздывает, это они приехали слегка раньше, но Робин всё равно чувствует себя неуютно, вытащив с ними Нэнси: кажется, та не особенно жаждала копаться в подержанных вещах, собирая Эдди на какое-то мероприятие — какое, она пока не сказала.       Одновременно с еще одним взглядом Робин на часы — теперь она носит свои, простенькие электронные, сохранившиеся чуть ли не со средней школы — только чтобы не было соблазна снова почувствовать чужой пульс на теплом запястье, — в переулке сигналит Dodge Мансон: к счастью, большую часть времени она пунктуальна. Нэнси сдержанно улыбается, не показывая зубы, и пожимает плечами. Робин выбирается из машины и идет к машине Эдди.       — Привет! Ну что, ты расскажешь нам, что именно тебе нужно?       — Ума не приложу, — Мансон кивает Нэнси, присоединившейся к ним, и зарывается руками в волосы. — Как только я начинаю думать, я начинаю паниковать, так что…       — Так что мы устроим мозговой штурм! — преувеличенно-бодро продолжает Робин и оглядывается на Нэнси. Та по-прежнему нечитаемо улыбается. — Ты только скажи, куда именно ты собираешься. Может, там и не из-за чего паниковать…       Эдди оглядывается, хотя в переулке они только втроем, и потом утыкается взглядом в землю. Ее голос, обычно хорошо поставленный и четкий, едва слышно, когда она отвечает:       — Конечно, не из-за чего, всего-то обед с родителями Харрингтона.       Робин не может сдержать удивленного восклицания: она дружит со Стивом почти год и всё еще не знакома официально с его родителями, хотя несколько раз говорила с ними по телефону — в основном, прося передать трубку Стиву.       — Это… довольно быстро, — Нэнси тоже выглядит удивленной. — Вы собираетесь сказать правду? Про свадьбу с дробовиком и прочее…       — По легенде, мы встречаемся с осени, — Мансон слегка дергает плечами и прикусывает палец. Робин хочется стукнуть ее по руке, хотя сама она почти точно так же грызет ногти. — Ну и все-таки есть два типа свадьбы с дробовиком — и мы решили сделать вид, что у нас первый.       — Погодите, какие типы? — внезапно нить разговора почему-то ускользает от Робин, ни черта не понимающей в этих шарадах. Свадьбами, дробовиками и их комбинациями она по понятным причинам особо не интересуется.       — Ну, смотри, Бакли, залет может случиться, если пара давно встречается и, ну, я не знаю…       — Расслабляется, — подсказывает нужное слово Нэнси. — Девушка пропускает таблетки, парень экономит на презервативах, некоторые вообще начинают хотеть острых ощущений. При этом как бы подразумевается, что когда-нибудь они и так собираются пожениться, и ребенок просто ускорит это.       Она говорит со странной уверенностью, и Робин задумывается невольно, что в небольшом монологе подруги касается её самой.       — Угу, — Мансон согласно кивает. — А есть второй тип — когда ты в преддверии конца света и собственной героической гибели решаешь, что неплохо было бы попрактиковать и оставшийся неохваченным смертный грех, а конец света почему-то не наступает.       — Только не говори, что предпочла бы конец света! — взвизгивает Робин и тычет Эдди в плечо кулаком, но Мансон в ответ только странно улыбается, будто что-то вспоминая, потом встряхивает головой и монотонно говорит:       — В любом случае, мне настала пора взрослеть и начинать жить в реальном мире. Если ты трахаешься, ты можешь залететь. Если ты чувствуешь, что с тобой что-то не так, проклятье — последнее, о чем нужно думать.       — Но мы живём в Хоукинсе, — Нэнси слегка дотрагивается до руки Мансон и мягко улыбается одними глазами — так, как умеет только Нэнси Уилер, — и проклятья, увы, являются частью нашей повседневности.       — Только это вот, к сожалению, нихуя не отменяет первый пункт, — невесело смеется Мансон, но уже вроде бы без прежней тоски.       — В любом случае, Эдди, я благодарна тебе за доверие, — голос Нэнси звучит ровно, но Робин уже знает её достаточно, чтобы понимать: подруга сейчас очень тщательно подбирает слова. — То, что ты решила обратиться ко мне, очень дорого для меня. Надеюсь, ты не злишься, что я позвала Стива?       — Что уж теперь, — Мансон привычно прячет глаза за волосами, но Робин видит, как подрагивают её плечи. — Без Харрингтона всё равно ничего не обходится.       — А что бы ты сделала, если бы узнала обо всем сама? Ну, в смысле, одна…       Эдди сверкает кривой улыбкой и снова смотрит на носки собственных кроссовок.       — А ты не догадываешься, Бакли?       — Убежала бы?              Эдди дергает плечом и отворачивается. Разговор, очевидно, зашел в не самое приятное для нее русло.       — Что сейчас об этом думать… Пойдем лучше посмотрим на ассортимент этого Savers: Бакли утверждает, что это просто сокровищница.       Робин ловит недоверчивый взгляд Нэнси и разводит руками:       — Бывает всякое, но вообще всё зависит от того, что именно тебе нужно.       — В этом и заключается главная проблема, девы мои, — Мансон опирается на капот своей машины и откидывает голову назад, прогибаясь в спине. — Я никогда в жизни не могла вообразить себя в подобной ситуации. И я, как ни странно, не хочу всё проебать прямо с порога. Но если на мне будет недостаточно одежды или она с моей точки зрения неправильная, я боюсь, что начну паниковать еще сильнее. Потому что паниковать я буду в любом случае.       — Не одетая, не голая, значит? Ну и задачка… — бормочет Нэнси себе под нос, и Робин непонимающе смотрит на нее, а Эдди ухмыляется своей почти обычной ухмылкой:       — Ну уж нет, Уилер, в сетке и на осле не поеду. Хотя мою машинку, конечно, по-хорошему надо считать в ослиных силах.       Нэнси задумчиво очерчивает пальцем контур бровей, и Робин обращает внимание на едва заметную морщинку между бровями. Кажется, та стала чуть глубже: видимо, подруге приходится часто сводить брови и хмуриться.       А ведь у Нэнси такой чудесный смех…       — Может быть, поедем сначала ко мне? В моем гардеробе вряд ли найдётся что-то подходящее, но можно проверить. Платья не предлагаю, но какую-нибудь рубашку или блузку мы могли бы подобрать…       — Нет, Уилер, — Эдди прикусывает губу и отводит взгляд, — это вообще не вариант, у меня и до… всего этого размер был побольше твоего, а сейчас так и вообще…       — Но ты же совсем худая, — вмешивается Робин. — Вещи Нэнси даже мне подошли, а я намного выше и…       — Грудь, Бакли, — Мансон растягивает губы в акульей улыбке и вполголоса — так, чтобы не услышала Нэнси — добавляет: — Мне впору оскорбиться, что за всё время ты так и не оценила мои сиськи?       Робин чувствует, как начинают гореть щеки. Главное, чтобы Нэнси не обратила внимания.       — Тогда удачной нам охоты! — неестественно весело восклицает она, разворачиваясь и, естественно, спотыкаясь, и машет рукой, увлекая всех за собой. — Посмотрим, что предложат нам Savers сегодня.       Следующие сорок минут для Робин сливаются в хоровод вешалок и чужих спин: вторая половина пятницы в этой комиссионке всегда была загруженным временем. Радости не добавляет и то, что совесть пока не позволяет ей начать выбирать что-то для себя, хотя она и видит пару милых вещей. Мансон, ожесточенно перебирая вещи, мрачнеет всё сильнее и пока не соглашается примерить ни одну из предлагаемых Нэнси и Робин рубашек или футболок.       — Не то… — она раздраженно отодвигает в сторону с десяток вешалок, и стойка слегка качается. — Всё не то.       — Ты сказала что-то типа «если я буду одета неправильно», — задумчиво тянет Робин, чувствуя, что они что-то упускают. Она начинает уставать — и от толпы народа, и от обилия вещей, и от специфического запаха. — А что для тебя тогда правильно?       — Не меньше двух слоёв одежды — иначе я чувствую себя голой. Длинные штанины, длинные рукава. Джинсы я какие-нибудь подберу, а вот верх у меня только такой… — Мансон поправляет черно-красную фланелевую рубашку, из-под которой выглядывает растянутая футболка, вроде бы Iron Maiden. — С некоторыми вариациями, конечно.       — Кажется, я поняла! — Робин чувствует, как в голове что-то щелкает. Рубашка и футболка — это всего лишь переменные, их можно заменить на… Кажется, в глубине магазина она видела что-то подобное… Робин разворачивается на пятках, едва не сносит по пути манекен и скрывается среди стоек с одеждой, чувствуя лопатками два недоуменных взгляда.       Она возвращается через пару минут, слегка запыхавшаяся, но почему-то уверенная в том, что найденная ею вещь Мансон обязательно понравится.       — Кардиган! — Робин воодушевленно трясет находкой — огромным графитово-серым свитером крупной вязки в косах, застегивающимся спереди на три крупные вроде бы деревянные пуговицы. — А снизу уже можешь надевать рубашку, или футболку, или все вместе — в общем, всё, в чем будешь чувствовать себя комфортно! Я же молодец, правда?       — Все-таки сеть, ну вашу мать! — с притворной досадой бросает Эдди и хмурится, но почти сразу начинает смеяться.       Через мгновение они смеются уже втроем, пугая случайно забредших в их угол покупателей, искренне, почти до истерики, как будто напряжение, тянувшееся еще с пасхальных каникул, наконец-то начинает их отпускать.