Во всех возможных мирах

      Неделя пролетает незаметно. Они созваниваются каждый вечер, но разговоры становятся всё короче, хотя, конечно, сложно представить, что такое вообще возможно. То ли Эдди смущается, что их могут слышать его родители, то ли ей хочется побыстрее закончить разговор и пойти спать, то ли ей просто нечего ему сказать…       Наличие последнего варианта с каждым днём расстраивает Стива всё сильнее. Правда в том, что ему хочется большего — хотя бы ввести в привычку взаимное пожелание доброй ночи.       Кроме звонков, они несколько раз пересекаются у школы, перебрасываясь ничего не значащими репликами, когда он по утрам подвозит Робин. Почему-то Стива начинают пугать спокойствие Мансон, граничащее с апатией. Она улыбается, прячет глаза под чёлкой, из-за жары носит не кожаную куртку, а фланелевую рубашку и неизменно отказывается сходить с ним куда-нибудь перекусить, говоря, что у нее нет аппетита.       Возможно, Стив предпочёл бы равнодушию хорошую истерику.              Он боится думать, что эту плотину может прорвать.       Неделя заканчивается — неотвратимо приближается суббота. Закладка-календарик перемещается на главу «8 недель», в блокноте, подаренном на день рождения, прибавляется пара исписанных страниц. Кроме того, Стив начинает заполнять и самую последнюю страницу. Пока, правда, там всего несколько не особо осмысленных строчек: «17 февраля», «не смотрела «Ромео и Джульетту», «??? любит молочные коктейли», «выяснить, что такое Judas Priest»…       Столик в «Энцо» родители бронируют на три часа дня. Стив специально заезжает туда накануне и берет брошюрку с меню: в книге, подаренной Робин, он как раз дошёл до ограничений питания, связанных с беременностью: никакого мяса с кровью, сырых яиц, мягких сыров с плесенью… А еще — необходимость ограничить потребление кофеина.       Пожалуй, даже хорошо, что Эдди так пока ни разу не согласилась сходить с ним куда-нибудь. Всё равно его фантазии хватало только на кофе.       Мама с утра записывается к парикмахеру, откуда возвращается без четверти два, застает отца в халате и домашних тапочках и устраивает маленький профилактический скандал. Стив, уже в новой рубашке в мелкую синюю клеточку, которую мама погладила ещё перед парикмахерской, заметив, что он выбирает между двумя однотипными поло, и темных джинсах, совсем немного ехидно посмеивается рядом. Он знает, что мама, вопреки стереотипам о женщинах, ненавидит опаздывать, а уж в аэропорт даже на местные рейсы всегда приезжает настолько заранее, что потом сама же изводится от скуки — и изводит своих мужчин.       Впрочем, мамины привычки могли измениться — Стив давно никуда не летал с родителями: в последнем совместном отпуске они были, когда он ещё учился в средней школе, бабушку в Бостоне не навещал после четырнадцати, а сидеть в отелях или скитаться по улицам тех городов, где отец из-за работы проводил большую часть года, было сомнительным удовольствием. Хотя Линда Харрингтон раз за разом выбирала сопровождать мужа, а не оставаться с сыном в Хоукинсе…       Они приезжают в «Энцо» без пяти три, но столик уже готов. Стив по-джентльменски отодвигает маме стул, затем вешает на спинку своего легкую куртку: с утра накрапывал дождь, так что жара слегка отступила — и рассеянно пробегается взглядом по меню, будто бы он не успел изучить его вдоль и поперек. В две минуты четвертого он решает, что не может просто так сидеть и ждать.       Стив виновато улыбается и встает из-за стола. Родители, обсуждающие винную карту, едва ли замечают его: «Энцо» настолько тщательно имитирует итальянский дух, что у них, кажется, нет ни одного вина Западного полушария, и отец всерьез намеревается высказать менеджеру всё, что думает по этому поводу. Стив хватает из корзинки хлебную палочку, прикусывая ее на манер сигареты, и идет к выходу.       На ступенях мнется незнакомый ему парень с подвявшим букетом, и Стив с опозданием осознает, что цветы смотрелись бы… хорошо, а присутствие родителей наверняка защитило бы его, если бы Мансон вздумалось съездить ему этим букетом по физиономии. Но сейчас думать об этом уже поздно. Да и какие цветы понравились бы Эдди? Стив поднимает руку, чтобы поправить волосы, но останавливается на полпути: не для того он потратил на укладку сорок минут, чтобы сразу же испортить её. Вместо этого он проверяет время — небрежный и отработанный годами жест всегда придаёт ему уверенности.       В воздухе до сих пор висит какая-то водяная пыль, но не душно, как бывает в Индиане между двумя майскими дождями, а, напротив, прохладно. Стив зябко ёжится, жалея, что не захватил куртку. Он спускается к парковке, как раз когда темно-синий Dodge Мансон — странно, Стив всегда думал, что он серый, — паркуется почти у самого шлагбаума, только чудом не зацепив столбик ограды. ***       Эдди раздраженно выдыхает, с трудом удерживаясь от того, чтобы не снести нахрен несчастный и ни в чем не повинный столбик, отмечающий границу парковки. Уже начало четвертого, но она до последнего оттягивает свой выход из машины, хотя вряд ли обед с родителями Харрингтона страшнее, чем то, через что они все прошли на пасхальных каникулах.       Но тогда, после прихода в дом Рика Хендерсона и остальных, она хотя бы чувствовала под ногами что-то вроде опоры, а вот последние несколько недель ей кажется, будто она падает в бездну — если угодно, в преисподнюю. Эдди не боится достичь дна: дно — это не плохо, от дна всегда можно оттолкнуться, чтобы выбраться, на дне можно переждать и набраться сил, дно, в конце концов, это хоть какая-то определенность. Вечное падение куда хуже.       Чтобы успокоиться, она смотрит на себя в зеркало заднего вида. Глаза от косметики Уилер вроде бы не слезятся, но ей всё равно хочется плакать. Интересно, в книгах Харрингтона есть информация о том, когда должна закончиться повышенная слезливость? Или это останется с ней… до Рождества? Что ж, неплохой подарок…       Вспомнишь дьявола — он и явится… Хотя Харрингтон, конечно, на дьявола не тянет, особенно если он не голый до пояса.       Эдди, сделав еще один глубокий вдох, расправляет плечи. Кардиган, выкопанный Робин накануне и в итоге купленный, ощущается легче, чем вещи, которые она обычно носит, но он настолько объемный, что она чувствует себя практически в безопасности.       Харрингтон нетерпеливо стучит в окно — и когда он успел подойти к машине? Тянуть дальше уже совсем неприлично — не то чтобы ее когда-то волновали приличия, но она сама не далее как вчера призналась, что не хочет всё проебать еще до начала чего бы то ни было, поэтому медленно выходит из машины, игнорируя протянутую руку.       — Отлично выглядишь, — говорит Харрингтон, пропуская большие пальцы за шлёвки джинсов и делая шаг назад.       — Не растрачивай свое красноречие напрасно, — Эдди слегка щурится, пытаясь спрятать глаза хотя бы за ресницами, раз уж подвитая Уилер челка коротковата, — здесь всё равно нет зрителей.       Стив вскидывает на нее глаза — кажется, он обиделся, — но почему-то не затыкается:       — А почему ты решила, что мне нужны зрители?       Эдди не удостаивает ответом очевидно риторический вопрос, вместо этого переходя к тому, что сейчас заботит ее больше всего:       — Что-то случилось, что ты решил выйти мне навстречу?       Стив пожимает плечами и отводит глаза:       — Скорее нет, просто захотелось, — и внезапно обнимает её за плечи. — Пойдем?       На мгновение ей хочется поверить, что всё это — не постановка, не игра и не легенда, что Дастин действительно свёл их, как и планировал, или что короткая и неуклюжая встреча возле школы перетекла в знакомство и отношения, что этой зимой в любую свободную минуту они прыгали в «бимер» и уезжали подальше от Хоукинса, чтобы, как уважающие себя американские подростки, схлопотать штраф за нарушение общественной морали и чтобы фраза шерифу Пауэллу про двухдневное «неотлипание» друг от друга была правдой. Чтобы сейчас им не приходилось играть совсем не подходящие роли…       — Можешь не соглашаться со мной, но ты и правда сегодня очень красивая, — вполголоса повторяет Харрингтон, когда они заходят внутрь ресторана, и Эдди против воли оглядывает себя в огромном, от пола до потолка, зеркале. Отражение показывает ей практически незнакомку — бледную и с лихорадочно горящими глазами, с аккуратно уложенными волосами, в единственных имеющихся у нее вроде бы действительно женских джинсах, темном кардигане и выглядывающей из-под него наглухо застегнутой черной рубашке, выкопанной Бакли в коробке «всё за 1$», поверх которой — единственный знак того, что это по-прежнему она — свисает черно-красный медиатор.              Скидка на рубашку, скорее всего, была связана со странным фасоном: очень узкая в плечах, она расширялась от груди буквально колоколом, но при этом, заправленная в джинсы, смотрелась неплохо, хотя и совершенно не в стиле самой Эдди.       — Это хороший хлопок, — вынесла вердикт Бакли, сосредоточенно ощупав и посмотрев на просвет ткань, — возможно, с добавлением шелковой нити: посмотри, он слегка блестит. Саржевое переплетение. Судя по ярлычку, неношеное. Бери, не пожалеешь, тем более всего за доллар.       Эдди на эти слова только пожала плечами: когда-то на домоводстве, в одной из ее многочисленных средних школ, еще до Хоукинса, ей и вправду рассказывали про виды переплетения нитей — а вот Уилер казалась по-настоящему удивленной познаниями Робин.       — Ну, у меня тоже есть что-то типа суперспособностей, — хихикнула Бакли в ответ на ее восхищенные реплики. — Находить в секондах и комиссионках приличные шмотки и определять на ощупь состав ткани. Я просто совершенно не могу носить всю эту новомодную и такую классную синтетику, а уж как я чесалась в прошлом году от униформы…       В итоге Эдди решила купить обе вещи и даже чувствовала себя вполне довольной, пока Нэнси Уилер, как всегда, предусмотрительная и думавшая на несколько шагов вперед, не указала ей на джинсовый комбинезон со специальными вставками по бокам…       Эдди встряхивает волосами, снова стараясь не думать, — пока что она может себе это позволить.       Пожалуй, сегодня ее и вправду можно назвать симпатичной — Уилер и Бакли в комнате последней не зря колдовали над ее внешностью почти два часа. В основном, конечно, это была Уилер.       Вооружившись плойкой и косметичкой, Нэнси сначала заставила Эдди перемыть волосы, потом расчесала их слегка влажными, почти убив кудри, — всё ради того, чтобы тупо накрутить их вручную. Эдди недовольно поджимала губы, но терпела: в конце концов, она сама попросила помощи и пообещала не сопротивляться. Робин крутилась вокруг них, изредка вставляя ремарки.       — …Нэнси, извини, что говорю тебе под руку, и вообще, кто я такая, чтобы что-то советовать, мои возможности закончились еще в Savers, но, мне кажется, «преображение» Эллисон — один из самых неудачных сюжетных приемов в «Клубе «Завтрак», и то, что Эндрю обратил на нее внимание только в розовой блузке и накрашенной, характеризует его как поверхностного и незрелого…       — Я с тобой согласна, — вполголоса откликнулась Нэнси, аккуратно крася левый глаз Эдди. — Поэтому мы и решили, что нужна только подводка и тушь, благо что у мамы всё гипоаллергенное. Черт, я последнее время постоянно у нее что-то таскаю… Если честно, мне в фильме вообще не понравилась идея, что в итоге все по парочкам, как будто в жизни так бывает…       — А я смотрела с мыслями, что интереснее всего выстраивается взаимодействие Эндрю и Джона: у них и конфликт, и точки соприкосновения, и это именно те противоположности, которые должны были притянуться, — немного нервно засмеялась Робин и сбивчиво добавила после паузы: — Как друзья, само собой, а не то что ты могла подумать…       — А я вот никогда не смотрела в этом направлении, но сейчас мне кажется, что это и вправду было бы очень захватывающе… — протянула Уилер, переходя к правому глазу. Эдди ужасно захотелось чихнуть, потому что сидеть с закрытыми глазами и слушать обсуждение фильма, который она не смотрела, было не слишком весело. А еще она не очень понимала, почему Бакли решила вспомнить «Клуб «Завтрак» именно сейчас и имел ли он отношение к тому, чем они все занимались. Тем более что вряд ли манипуляции Уилер с ее внешностью приведут к какому-никакому «преображению».       — Ой, а я даже расстроилась в конце немного, хотя момент с сережкой получился довольно трогательным, — вздохнула Робин и что-то уронила — что, Эдди не поняла: она впервые была дома у Бакли. — И вот это «теперь я буду бесить твоих родителей вместо тебя»…       — Знаешь, просто иногда «спортсмен» может влюбиться в «бунтаря», иногда и в «безнадежный случай». А иногда — и в их сочетание… — Теплые руки Уилер в последний раз коснулись век Эдди, затем дотронулись до челки. — Ну что, кажется, я закончила? Робин, где у тебя зеркало побольше?       — Не надо, я верю вам на слово, — Эдди и вправду было неинтересно, что Уилер нарисовала у нее на лице. Она поправила рубашку — не очень тугой воротник всё равно будто душил ее — надела кардиган, с трудом победив желание потуже запахнуть его вокруг себя, позволила Нэнси разложить ей волосы по спине…       — Эдди, слушай… — Бакли одернула на ней кардиган, потом снова чуть подтянула его кверху. Эдди манипуляциям не сопротивлялась — она в жизни не носила подобные вещи. — Если после обеда не захочешь сразу возвращаться к себе… и не будет запланировано никакого продолжения, то я буду дома, и это не потому, что я хочу знать, как у вас там всё пройдет, то есть, конечно, хочу, но я и просто была бы рада тебя видеть…       — Посмотрим, Бакли… Спасибо за приглашение и за помощь, — Эдди попыталась широко улыбнуться, но попытка провалилась: как только закончились рутинные приготовления, ей снова стало страшно.       Сейчас, глядя на себя в зеркало в холле «Энцо», она решает думать, что в отражении не она и что всё, что будет дальше, произойдет не с ней. И комплименты Харрингтона, и теплые руки на плечах, и легкое дыхание у ее виска — всё это для незнакомки в шмотках, выбранных Робин Бакли, и накрашенной Нэнси Уилер. Для незнакомки, которой она, королева фриков Мансон, просто одолжила цепочку с медиатором. ***       По мнению Стива, обед проходит… неплохо. Эдди вежливо, хоть и пластмассово улыбается, на вопросы отвечает сдержанно, но не односложно и, кажется, производит на родителей приемлемое впечатление. Во всяком случае, он искренне на это надеется.       Линда Харрингтон — мастер светских бесед, и Стив не удивился бы, что дипломированный, поэтому разговор течёт практически без пауз и перебоев. Они обсуждают нейтральные темы: неожиданную майскую жару и утренний дождь, мамины путешествия по Европе и некоторые дела отца, заказанную пасту и чудом обнаружившееся в баре чилийское вино — но и Стив, и Эдди вежливо отказываются от алкоголя под предлогом того, что они за рулем. Неловкая пауза повисает только после того, как Мансон говорит, что живет в Форест Хиллс, но мама заполняет и её, переведя тему на медиатор Эдди и спросив, играет ли она на гитаре. Отец морщит усы и оживляется, только когда ему удаётся вставить пару слов о недавней катастрофе в Союзе.       Это действительно буквально пара слов, но Стив всё равно чувствует, как холодеют пальцы, а в горле собирается противный комок: порой упоминание русских вызывает у него непонятную реакцию, каждый раз новую и непредсказуемую. Он уже начинает снова падать в шахту лифта под Старкортом, когда его будто ловят ледяные пальцы. Мансон, безмятежно улыбаясь и кивая в ответ на слова отца про то, что Чернобыль — это не случайность, а наверняка испытание суперсекретного оружия, сжимает под столом его руку, и его выдуманный лифт будто повисает на тонком, но крепком тросе.       За десертом мама задает Эдди чуть ли не первый по-настоящему личный вопрос — про её полное имя. Та чуть иронично поднимает бровь и называет оба:       — Боадикка Элеутериа. Надеюсь, вы простите меня за то, что я предпочитаю краткий вариант.       — О, наверняка у ваших родителей было классическое образование? — улыбается мама, кроша тарталетку. — Это же древнегреческий, если я не ошибаюсь?       — Вы совершенно правы, — Эдди тоже улыбается, но ее улыбка, в отличие от маминой, не доходит до глаз. Она хотела отказаться от десерта, но мама всё-таки убедила её взять джелато («Оно здесь практически такое же, как во Флоренции!»), так что, отвечая, Мансон задумчиво размешивает в креманке подтаявшее мороженое. — Моя мать училась в Институте Пратта, но, к сожалению, не закончила.       — О, я почти уверена, что моя матушка в юности знала кого-то из его детей, — оживляется мама, как всегда, когда речь заходит о ком-то из ее семьи. — Я бы тоже хотела уметь рисовать, но я, увы, абсолютно бездарна. А вы, Эдди, рисуете?       — У Эдди настоящий талант, — Стив чувствует, что он должен вмешаться, потому что Мансон наверняка ответила бы отрицательно. — Даже оберточную бумагу на подарке она разрисовала так, что ее жалко выбрасывать.       Ему кажется, или Мансон впервые за обед краснеет, неуклюже звякая о креманку ложечкой для мороженого?       — Эдди, дорогая, может быть, вы присоединитесь к нам и за ужином? Домашние посиделки, ничего официального… — спрашивает мама, когда Эдди аккуратно складывает салфетку и практически демонстративно смотрит на часы.       — Спасибо за приглашение, миссис Харрингтон, — Эдди сдержанно улыбается и слегка касается аккуратно уложенных локонов, но сразу же убирает руку. — Но мы договорились с… подругой, и она уже ждет меня.       — Как-нибудь в другой раз, — с уверенностью говорит Стив, вставая и приобнимая ее за спину. Он чувствует, как под его ладонью вздрагивают острые лопатки.       — Миссис Харрингтон, мистер Харрингтон, было приятно познакомиться, — Эдди наклоняет голову в вежливом кивке и оправляет кофту, которую так и не сняла. Стив вспоминает, что у Мансон весь обед были буквально ледяные руки: после того, как она вытащила его из воспоминаний о событиях прошлого лета, они умудрились еще несколько раз соприкоснуться пальцами, хотя казалось, что с тем расстоянием, на котором они сидели, это было практически невозможно.       — Это взаимно, — мама мерит Мансон внимательным взглядом, который Стив пока не может интерпретировать. — Если вам не сложно, зовите меня Линда.       А вот это уже очень хороший знак. Стив так и говорит Эдди, когда они практически доходят до зеркал холла.       — Я думаю, ты им понравилась, раз мама предложила называть ее по имени, — замечает он, открывая тяжелую дверь на улицу. — Конечно, после Нэнси я никого с ними не знакомил, но с ней мы фактически знали друг друга с детства, так что там собственно знакомства и не было…       — А почему больше никого не знакомил? Не было достойных кандидаток? — мягкие локоны слегка подпрыгивают, когда Эдди оборачивается к нему, и до Стива снова доносится аромат кувшинок.       — Никаких не было, — Стив жмёт плечами с легкостью, которую сам от себя не ожидает. — Робин тебе не рассказывала ещё про свою доску в «Scoops Ahoy»? Нет? Тогда не буду лишать ее удовольствия. Ты же сейчас к ней, я правильно понял?       Эдди рассеянно кивает и потуже запахивает кардиган, хотя на улице от прохлады первой половины дня не осталось и следа. Солнце, правда, то и дело скрывается за облаками, но табло рядом с рестораном показывает уже 73 градуса, что вообще-то для Хоукинса начала мая довольно много.       — В любом случае, мне ещё предстоит рассказать им о… самом важном, — вполголоса говорит Стив, когда они подходят к ее машине, и неожиданно Мансон невесомо касается его локтя:       — Тогда, если хочешь… я, наверное, могла бы всё-таки остаться на ужин? Вдвоём ведь не так страшно… Ну, как тогда, в Изнанке?       Последние слова Стив практически читает по ее губам — и смотрит на неё с восхищением и искренней благодарностью.       — Я бы с удовольствием, но это — как ты там говоришь? — моя битва. Но я хочу, чтобы ты знала, что моё решение в любом случае не изменится…       Стив практически на сто процентов уверен, что на скандал сильнее, чем в прошлом году, когда он провалился даже в Саут-Бенд, куда, по словам его одноклассников, конкурс был чуть ли не отрицательным, родители не способны, что дальше криков отца и битья посуды от мамы дело не зайдет, но в гневе родители часто говорят такое, о чем потом жалеют, и он не хочет подвергать Эдди даже минимальному риску. Хотя дедушкино наследство, конечно, вселяет уверенность, но…       — На всякий случай, Эдди… — Мансон смотрит на него снизу вверх с водительского места, и он внезапно чувствует себя неудобно, нависая над ней, — если они все-таки меня выгонят… ты говорила, у тебя можно будет перекантоваться до второго? Даже не на коврике?       Эдди грустно улыбается и кивает, а потом одними губами говорит:       — Удачи!.. ***       Когда перед ней неожиданно вырастает одноэтажный дом Робин Бакли, у Эдди нет сил даже удивиться, хотя она практически уверена, что ехала домой. Впрочем, все отпущенные ей душевные силы ушли на то, чтобы в течение двух часов выпрямлять спину, заученно улыбаться и помнить, в какой руке надо держать вилку, а в какой нож.       Десертная вилка и непонятная круглая ложка оказались пиздец каким неприятным сюрпризом.        Эдди глушит машину, но выходит из нее, только когда Робин начинает настойчиво барабанить в стекло.       — Приехала всё-таки, да? Я очень рада! Если что, я одна, Нэнси уехала почти сразу после тебя, у неё какие-то дела с Джонатаном… или с Джойс Байерс, я толком не поняла, что она хотела сказать… Ну, как всё прошло? Не очень страшно? Почему-то все считают, что у Стива какие-то абсолютно ужасные родители, хотя никаких конкретных примеров привести не могут, а ещё, знаешь, миссис Харрингтон писала ему рекомендательное письмо, и это звучит как анекдот, потому что, ну, сама понимаешь, это же мама…       Эдди почти не вслушивается в щебетание Бакли, рассеянно думая только, связана ли как-то её разговорчивость с очевидно птичьим именем, и позволяет увести себя в дом. Впрочем, сейчас она даже радуется чужой болтливости. Робин что-то спрашивает, сама же отвечая, и настолько плотно поначалу заполняет эфир, что позволяет Эдди не думать о только что закончившемся обеде, провальном по всем статьям.       Правда, похоже, что Робин довольно быстро надоедает общаться с самой собой, не получая в ответ никакой осмысленной реакции, поэтому она предлагает посмотреть один из своих любимых фильмов. В иных обстоятельствах Эдди была бы даже рада приобщиться к классике французского кино, но сейчас она чувствует, что совершенно не в силах следить за сюжетом. Мимы её почему-то не на шутку пугают, что не облегчает понимание. Вроде бы есть женщина, есть несколько мужчин, есть какие-то интриги, убийства, кражи, подозрения… но всё это не может отвлечь Эдди больше, чем на пару минут.       После сцены с дракой, где Эдди так и не понимает, за кого нужно болеть, а у Бакли, заворожённо следящей за экраном, спрашивать ей совестно, она плюет на нить сюжета и сдаётся, почти сразу начиная тонуть в омуте навязчивых мыслей.       Чертов Харрингтон почти убедил её, что всё идет как надо, что всё произошедшее и происходящее с ними — это судьба, фатум, рок, и она, как дура, поверила и согласилась на… на всё, едва увидела максимум на двадцатиграннике, как новичок, идущий на босса, превосходящего его на много уровней…       То, что семья Харрингтона оказалась и вполовину не такой, как она себе представляла после оговорок Хендерсона, нихера не упрощало дело, скорее, наоборот.       Не для того они растили сына, чтобы неизвестно откуда появилась Эдди Мансон, второгодница, крыса из трейлерного парка, и браком в 19 лет сломала ему жизнь. Об этом буквально кричали презрительные взгляды отца Харрингтона, которым вполголоса ехидно вторили замечания матери — звать ее по имени Эдди не видит ни малейшего смысла. Никогда она не встанет на одну ступень с кем-то, кто отличает десерты для ложки от десертов для вилки, проводит каникулы в Европе и через одно рукопожатие знаком с детьми основателя института, который ее собственная мать так и не закончила, перед самым дипломом сбежав с уличным музыкантом, подрабатывающим там же натурщиком. С кем-то, кто кривится, как от дурного запаха, от одного упоминания того района Хоукинса, который она вот уже девятый год считает своим единственным, а возможно, и первым настоящим домом.       Даже слова Стива про коврик уже кажутся просто не самой удачной шуткой. Если бы его отношения с родителями хотя бы отдаленно были похожи на те, что она себе нафантазировала, зная только об их постоянных отлучках и о том, что Харрингтон сам зарабатывает себе на жизнь в дерьмовом прокате, она бы, вероятно, предоставила бы ему не только коврик, но даже старую дядину раскладушку — хотя ее, конечно, можно было бы впихнуть в комнату, только выбросив заваленный хламом письменный стол, а после второго… Впрочем, вспоминает Эдди, Харрингтон просил как бы приютить ее у себя только до второго.       Нет, подписываться на это значило просто портить еще одну жизнь, вешать неплохому, в принципе, парню на шею неподъемное ярмо. Она прекрасно справится со всем сама: она старше, опытнее, видела гораздо больше реального, а не потустороннего дерьма. Харрингтон просто не понимает, во что ввязывается, а сама Эдди была так глупа, что не смогла разобраться со своими проблемами в одиночку, как всегда делала, и впутала во всё Уилер.       Но всё еще можно поправить, раз и навсегда, с пугающей ясностью и одновременно каким-то тяжелым облегчением осознает она. И тогда он найдет приличную девочку, ровню себе, за которую не будет стыдно перед родителями, поступит в хороший колледж, унаследует семейный бизнес, суть которого Эдди за время обеда так и не уловила, еще больше уверившись в собственной никчемности. Он сделает всё как надо — если она тоже сделает.       Эдди приходит в себя, ощутив мягкое прикосновение к плечу. Статичная картинка на экране маленького телевизора в гостиной Бакли совершенно не помогает ей понять, сколько времени она провела, погрузившись в размышления. Вроде бы кассета еще не закончилась — в таком случае им бы показывали только помехи и белый шум.       Решение, на самом деле, было очень простым и всегда лежало на поверхности, но она малодушно предпочитала не замечать его, как утопающий за соломинку хватаясь за… за всякое.       Что ж, она вряд ли когда-то будет счастливее, чем в эти две недели, когда порой почти позволяла себе верить.       — Почему-то мне кажется, Эдди, что фильм тебя не заинтересовал, — Робин нарушает молчание первой. Как бы она ни любила «Детей райка», в этот раз она не может полностью отдаться переживаниям за судьбы героев — не когда рядом сидит бледная и напряжённая, как струна, Мансон, которая ожесточенно кусает губы и смотрит перед собой пустыми глазами.       Эдди слегка улыбается в ответ — в её улыбке Робин видит ту же пустоту, что и в глазах, — потом встает и выглядывает в окно. Кажется, она с трудом понимает, где находится. Она вроде бы пристально смотрит на раскидистое тюльпанное дерево, на качели из старой покрышки, когда-то повешенные отцом, на собачью будку, пустующую уже пятый год, — но Робин готова съесть на спор свой кивер, что Мансон ничего из этого не видит.       Эдди поворачивается к ней и перебрасывает волосы на лицо, так, чтобы они, как раньше, прикрывали щёки, — аккуратные локоны, уложенные Нэнси днем, растрепались, возвращаясь к обычному состоянию диковатых волн.       — Спасибо за компанию. Я, наверное, поеду, и так засиделась… — говорит она, обхватывая себя руками и делая шаг к двери.       — Хочешь, я позвоню Стиву? — спрашивает Робин наугад, чтобы сказать хоть что-то. Упоминания Стива — простой и незатейливый, но ужасно эффективный способ расшевелить Мансон, даже если она сама не понимает, как реагирует, и Робин беззастенчиво, хотя и не очень часто пользуется им. — Узнаю, как там всё прошло? Или, может быть, ты сама хочешь позвонить ему?       — Завтра. Или послезавтра. — отрывисто отвечает Эдди, запахивает кофту потуже, поправляет воротник рубашки, будто он её душит, и снова рассеянно оглядывается.       — Спасибо, Робин, — ещё раз повторяет Мансон и окончательно прячет глаза за волосами. — Мне пора. Прощай.       Робин провожает её до крыльца. В глубине её души бьётся ощущение, будто что-то идет неправильно, и только когда Эдди хлопает дверью машины, Робин будто осеняет: Мансон всё это время была чересчур тихой. А еще она внезапно понимает, что за те полтора часа, что они провели вместе, Эдди ни разу не улыбнулась по-настоящему — вежливое поднятие уголков губ не считается. То, что Эдди, сев в машину, не уезжает сразу, а несколько минут будто просто чего-то ждёт, только укрепляет подозрения Робин.       Когда Dodge Эдди медленно выезжает с подъездной дорожки дома Бакли, Робин бросается к телефону. ***       — Черт, Нэнси, у меня не осталось идей, куда она могла поехать. Если честно, ты была нашей последней надеждой… И еще дом у озера, но там вроде бы пусто. Что насчёт Дастина?       — Молния не бьёт дважды в одно и то же место… — в голосе Нэнси слышится плохо скрываемое беспокойство — Стив достаточно её знает. — Дастин — очень маловероятно, это даже не крайний вариант.       — Театральный кружок? — а вот в голосе Робин звучит показной энтузиазм — и Стив знает, что это её способ справиться с паникой. — Бар, где они играют?       — Школа закрыта, — Нэнси отметает и этот вариант. — Про бар ничего сказать не могу, но одной? Кстати, что её товарищи по группе? Эмерсон, например?       — Гарриет я позвонила одной из первых — Эдди у неё нет, — Стив сквозь пальцы, закрывающие лицо, видит, как Робин встряхивает волосами, и напрягается, пытаясь вспомнить, кто такая Гарриет Эмерсон. В памяти не сразу, но возникает русая копна волос и клетчатая рубашка. — Чёрт, я должна была её задержать хоть как-то, но она просто сказала, что едет домой, и я сначала поверила, а потом поняла, но стало слишком поздно.       — Робин, не нагнетай! — Нэнси встает со своего стула и успокаивающим жестом кладет руку на плечо Робин, но, как кажется Стиву, добивается этим прямо противоположного эффекта — Робин подскакивает чуть ли не на фут. — Пока ничего не поздно. Может быть, она просто не берет трубку? День выдался непростым во всех отношениях, вдруг Эдди уже легла спать?       — Я говорила с её дядей, — страдальчески восклицает Робин. — Он сказал только, что Эдди ушла утром «к подругам» — и с тех пор не возвращалась!       — Он может так говорить по её просьбе? — Нэнси, умница, пытается накидывать очень простые и очевидные варианты, которые, как Стив уверен, максимально далеки от реальности — потому что никто из них, блядь, не знает Эдди Мансон лучше него самого.       Робин ненадолго задумывается, но в итоге отвечает отрицательно:       — Вряд ли. Он казался искренним и вроде бы удивился… Но Мансон же не склонна к опрометчивым поступкам?..       Нэнси на это что-то отвечает, но Стив уже не слышит её реплик: всё заглушает противный стук в ушах. Чтобы хоть как-то прийти в себя, он зажимает пальцами глаза и следит за расплывающимися чёрно-малиновыми узорами.       Конечно, Мансон не склонна к опрометчивым поступкам. Она, блядь, склонна исключительно к побегам, и хотя он считал, что это всё в переносном, мета…физическом, так, кажется, говорила на днях Робин, смысле, как Эдди Мансон по-настоящему убежала.       А он только посмел думать, что всё складывается наилучшим из всех возможных образов…       Разговор с родителями оказался и вправду непростым, но прошёл лучше, чем он мог рассчитывать. Новость о его браке как деле решённом и будущем внуке — будто подарке к Рождеству — родителей, конечно, удивила, но и явно обрадовала. Отец даже сказал, что желание принять на себя ответственность за то, что совершил, — это поступок, достойный настоящего мужчины из семьи Харрингтонов, и Стив почувствовал, как в груди разлилось полузабытое тепло. А ещё выяснилось, что отец вернул ему доступ к семейному счету ещё в конце прошлого года, но Стив за полгода так и не попытался залезть в него, что Питер Харрингтон оценил в высшей степени положительно. Мама же предсказуемо пошутила, что не готова становиться бабушкой так рано, но в ее голосе Стив услышал неожиданную мягкость. А ещё она упомянула, что миссис Картер — его бабушка — очень обрадуется…       Мама всегда хотела иметь больше одного ребёнка, и Харрингтоны могли себе это позволить — но иногда желания и денег оказывалось недостаточно. Стив смутно помнил, как в то лето, когда ему было пять, в доме шёл ремонт — перестраивали одну из комнат второго этажа, смежную с его старой детской. А потом работы внезапно свернули, и комната почему-то с течением времени превратилась в малую розовую гостиную, только вот мама никогда не заходила в неё без крайней необходимости…       Заканчивали разговор они уже на кухне, с очередной бутылкой вина, причем отец был, вероятно, настолько погружён в мысли о новостях, что даже не сделал замечание маме по поводу того, что она открыла испанскую Риоху. Стив, как и за обедом, не пил, сделав себе очередную чашку кофе. Он рассказал всё, что считал нужным, получил вполне устраивающие его ответы, и просто наслаждался тем, как внутри раскручивалась одна из тугих пружин, которых в последние годы было слишком много.       Допив кофе, он оставил родителей делиться впечатлениями друг с другом, а сам без сил упал на диван в соседней от кухни полупроходной гостиной. Он не хотел подслушивать, но всё равно слышал почти всё.       — Харрингтоны не рождаются вне брака, — с убийственной серьёзностью заявил отец, и Стив в деталях представил, как мама в ответ на это закатывает глаза. Носительница фамилии, украшавшей собой в равной степени передовицы светской хроники и деловых изданий, она на публику гордилась ей в разы меньше отца. — Наш сын очень удивил меня, Линда. Кажется, эта девочка хорошо на него влияет.       — Он становится самостоятельным и, знаешь, выглядит счастливее, чем раньше. Эти отношения, безусловно, многое дают ему, — сказала мама в ответ, и Стив некстати вспомнил, что «эти отношения», по легенде, начались ещё в сентябре.       — Однако вот что не даёт мне покоя, — протянул отец. — Харрингтон из Лох Нора и Мансон из Форест Хиллс… Не так я всё это представлял, конечно.       — Безусловно, дорогой, это может кого-то шокировать. Но ты должен помнить, как когда-то были Картер из Бостона и Харрингтон из Хоукворта… Хоторна? Хо… — мама в конце реплики изменила голос на скрипучий старушечий, и Стив услышал, как отец в ответ рассмеялся.       — Не напоминай… Твоя бабушка до сих пор иногда снится мне в кошмарах, Линда.       — Мы не должны уподобляться ей, Пит. Пожалуйста, помни об этом.       Мама очень давно не звала отца Питом — кажется, с той самой секретарши…       То есть, в каком-то смысле, благодаря Мансон и… и всему остальному он впервые за несколько лет — или за всю жизнь — нормально поговорил с родителями, а родители ещё и друг с другом. Всё, безусловно, начинало налаживаться — после звонка Нэнси о том, что к ней приехала Эдди Мансон… Неужели теперь всё рассыплется после звонка Робин, сообщившей о побеге Эдди?       Чёрт подери, но почему Мансон это сделала? Стив отрывает пальцы от лица и запускает их в собственные волосы. От прически, столь тщательно уложенной днём, не осталось и напоминания, чёлка свисает на глаза, рукава рубашки подвёрнуты до локтей и нещадно смяты.       Стив сжимает кулаки, дёргая себя за волосы, и боль, как всегда, помогает ему соображать быстрее. Ответ очевиден: просто он слишком сильно надавил на Эдди. Всё это — синяя пробирка, предложение, свадьба через месяц, его нелепые попытки ухаживать, её кошмары, её и его родственники, с которыми надо знакомиться… — оказалось чересчур для такой маленькой и хрупкой Эдди Мансон. Пока он купался в ощущении, что ещё никогда в жизни не делал настолько правильных вещей, Эдди, вероятно, думала, что ещё никогда так не ошибалась…       Стив, не говоря ни слова, поднимается с кровати Робин, прерывая негромкий разговор подруг, и подхватывает куртку. Чем сидеть в спальне Бакли, ожидая хоть каких-нибудь новостей, он лучше ещё раз всё проверит.       — Стив, ты куда? — негромко окликает его Нэнси. — Мне кажется, в текущей ситуации лучше всего дождаться утра — в темноте ты можешь пропустить её машину даже на небольшом расстоянии. Ну а если ничего не изменится, то подключим Хоппера, а еще можно будет попросить Элевен использовать суперспособности. Она тогда практически нашла Уилла и… Барб, и её возможности с тех пор только выросли. В конце концов, не надо сбрасывать со счетов то, что у Эдди возникли какие-то дела и что она ещё посмеётся над нашей паникой…       Упоминание Эл Хоппер и Барб Холланд — особенно Барб — Стива совершенно не успокаивает. Наоборот, он начинает думать, что Эдди может грозить не только реальная опасность, но и потусторонняя. Стив натягивает куртку, используя паузу для того, чтобы загнать беспокойство куда-то поглубже и выровнять дыхание, и только потом отвечает:       — Я всё равно проедусь по городу ещё раз, проверю, нет ли машины Эдди у дома Дастина или в Форест Хиллс.       — Поехать с тобой? — предлагает Робин, но Стив отрицательно качает головой, делая ещё один шаг к двери. Если он не найдет Эдди, то как-нибудь протянет несколько минут — или часов — без компании. Если найдет, то, при всей любви к Робин, её общество будет им только мешать. — Или, Нэнс, мы просто поедем тоже? Ну а что — вдвоём мы прочешем город в два раза быстрее, правда?       Нэнси на мгновение задумывается, потом кивает:       — Только оденься потеплее — там сейчас гораздо прохладнее, чем было днём. И, каков бы ни был результат, встречаемся здесь же в десять. Робин, ты вроде говорила, что твои родители в отъезде до понедельника?       Робин энергично трясет головой, вытаскивая из шкафа свитер. Стив бросает взгляд на часы: сейчас только начало девятого, а значит, с окончания их обеда прошло чуть больше трёх часов. Учитывая возможности его машины в сравнении со старым Dodge Мансон, у него ещё есть шанс… ***       По иронии судьбы — или она по-прежнему ему подыгрывает? — именно он и находит Эдди. По какому-то наитию Стив, отъехав от дома Робин, выбирает дорогу на запад — на Чикаго, мимо заброшенной уже третий год лаборатории и места, которое мелкие задроты зовут Лихолесьем, фактически, туда, где два с половиной года назад искали Уилла Байерса, а нашли девочку, ставшую Джейн Хоппер.       А может, это и не наитие вовсе, а подсознательное стремление проверить самое опасное направление.       В майских фиолетовых сумерках темно-синюю маленькую машинку на обочине почти не видно. Стив паркуется чуть позади, глушит мотор и медленно подходит со стороны пассажирской двери. Он чувствует, как холодеют руки, а внутри плещется коктейль из злости и беспокойства, схожий с тем, что бурлил в нём в ночь после битвы с Векной.       Он заглядывает в окно и прищуривается. Мансон всем телом лежит на руле, волосы, сейчас спутанные и растрепанные, почти касаются её колен; лица за завесой прядей Стив разглядеть не может. Он чувствует, как его затапливает страх, но находит в себе силы не дергать дверь сразу, а постучать в стекло. Мансон на стук вроде бы не реагирует, но вечность спустя, практически не меняя позы, протягивает руку, чтобы разблокировать дверь.       Стив решает считать это приглашением. Он открывает дверь и забирается на пассажирское сиденье, недовольно крякнув: он впервые внутри, и кажется, что машина Эдди слегка жмёт ему в плечах. Снаружи она выглядит как-то побольше. Коктейль эмоций внутри постепенно утихает, сменяясь на сочувствие и какую-то странную нежность, смешанную с непониманием и, совсем немного, с обидой. Стив, в меру возможностей, устраивается поудобнее и ждёт.       — Я вообще ни на что не гожусь, — хрипло говорит Эдди спустя несколько минут. — Я даже свалить нормально не смогла…       — Заглохла? — нейтральным тоном интересуется Стив. Он не особо разбирается в машинах, но колымага Мансон порой выглядит так, будто давно просится на свалку…       — Ты слишком высокого мнения обо мне, Стиви. Всё ещё веселее: кончился бензин, — Эдди негромко смеётся куда-то себе в колени.       — Знаешь, какой мой самый нелюбимый сюжетный ход в фильмах? — начинает Стив, когда понимает, что Эдди, возможно, способна молча пролежать на руле до рассвета. — Когда один персонаж неожиданно решает, что он на сто процентов знает, что будет лучше для другого.       Мансон продолжает молчать, но явно слушает — её плечи слегка вздрагивают, а пальцы, всё ещё сжимающие руль, белеют, что видно даже в сгущающихся сумерках.       — Почему ты решила уехать? Мы вроде бы всё решили, обсудили, что могли, и мне казалось, что ты была не против? — В машинах — тем более настолько… обтягивающих — Стив ещё не вёл серьёзных разговоров. Без прохлады кафеля вокруг он чувствует себя непривычно и неожиданно неуютно.       — Тебе честно, Стиви? — Эдди меняет позу, но не поворачивается к нему, а открывает окно и высовывается на улицу, тяжело задышав, как собака. Стив внезапно осознаёт, что в машине ужасно душно. С улицы пахнет сыростью и прелой листвой — и совсем немного хвоей; запах немного напоминает ему поляну у скалы-черепа. — Просто, сидя у Бакли, я посмотрела на ситуацию со стороны. Если в двух словах, связаться со мной — значит сломать тебе жизнь. А я этого не хочу.       — Значит, ломаем только твою? Или хочешь просто покончить с… этим всем? — Стив машет рукой куда-то в направлении её спины, не заботясь о том, что Эдди этого не видит. — А ты помнишь, что я тебе сказал? Тогда, у Нэнси? Если ты позволишь, я пойду с тобой по любой выбранной дороге… Дороти. Я не такой уж и бессердечный, как ты думаешь.       Эдди дёргает плечом и, кажется, фыркает. Стив решает считать это знаком того, что он на правильном пути.       — Так что выбирай. Хочешь в клинику в Блумингтоне — я хоть завтра готов тебя отвезти, тем более что вроде бы в любом случае требуется сопровождающий. Хочешь забрать заявление — твоё право. Хочешь, ну, я не знаю, свадьбу на 300 человек — мама будет только рада…       В этот раз молчание кажется бесконечным. Стив бросает взгляд на часы — до назначенной контрольной встречи остается чуть больше сорока минут.       — Хочу, чтобы ты сказал мне правду, — наконец-то отвечает Эдди, снова укладывая голову на руль. — Ты делаешь это из чувства долга? Потому что так положено? Тебя так воспитали? Или из-за каких-то стереотипов? Или…       Стив отвечает не сразу, давая себе время собраться с мыслями, хотя он чуть ли не впервые в жизни чувствует себя так, будто, выучив к экзамену один-единственный билет, вытянул именно его.       — Или. Знаешь, после первого демогоргона становится плевать на стереотипы и приличия. После стаи демопсов вместо одного некрупного, с толпой детишек за спиной, учишься игнорировать предрассудки. А познакомившись поближе, если можно так выразиться, с тварью, которая паразитирует на чувстве вины, начинаешь хотеть принимать только правильные решения…       — Ну, все и без твари хотят их принимать, — Эдди по-прежнему лежит головой на скрещенных на руле руках, но теперь смотрит в его сторону. Кажется, она говорит слегка в нос.       — Не придирайся к словам, ты должна помнить, что я не слишком хорош в речах, — Стив наконец-то нащупывает под сиденьем рычаг и немного отодвигает назад кресло, сразу начиная чувствовать себя свободнее. — Решения, которые кажутся правильными, если тебе так нравится больше. От которых молчит совесть. После принятия которых становится легче…       — А откуда ты знаешь про клинику в Блумингтоне? — неожиданно меняет тему Мансон. — Приходилось бывать?              Она говорит неожиданно светским тоном, но Стив готов поклясться, что слышит в нём нотки чего-то, удивительно напоминающего ревность, и от этого в его душе будто распускаются неведомые цветы.       — К счастью, нет. Только не говори, что миссис МакГи не раздавала вам брошюрок оттуда.       — Я прогуляла почти все уроки полового воспитания и для зачёта делала реферат по венерическим болезням, — Эдди, теперь смотрящая в его сторону, корчит забавную рожицу. — Господи, этого никогда не развидеть. …Значит, ты хочешь поступить правильно?       — Все хотят, — Стив легко жмёт плечами и облокачивается на приборную панель.       — Ты не все, Стиви, — непонятным голосом говорит Эдди. — Чего хочешь именно ты?       Стив снова делает паузу, прислушиваясь к себе. Он так давно не думал, чего хочет, удовлетворённый тем, что, по крайней мере, начал понимать, чего точно не хочет, что ответить оказывается не так просто. К счастью, Мансон не торопит его, только внимательно смотрит странно блестящими глазами, уже не лёжа на руле, а опираясь на него локтями. Растёкшаяся тушь придаёт ей неожиданно драматический вид.       В душной машине думается плохо. На ум приходят банальные вещи — типа виннебаго с толпой детишек, но Стив понимает, что повторять то же самое перед другой слушательницей бессмысленно. Хотя он, к собственному удивлению, прекрасно может представить Эдди Мансон на пассажирском сиденье рядом с собой — или за рулём, или сзади: читающей вслух, что-то наигрывающей на гитаре или даже играющей в их игру про динозавров в подвалах. Окружённой детьми — кудрявыми и темноглазыми…       Нэнси в его мечтах всегда была неподвижной картинкой, статисткой — а Эдди прекрасно смотрелась в роли главной героини…       Но нет, совместное путешествие с кучей общих детишек сейчас представляется почти таким же абсурдным и нереальным, как и гипотетический рассказ о том, как дедушка делал бабушке предложение и кидал кубик на «харизму»…       Стив глубоко вдыхает и прикрывает глаза.       — Я хочу нормальное Рождество. Хочу достать из подвала старые ёлочные игрушки, нарядить в гостиной настоящую живую ёлку — только никаких гирлянд и прочего, я потом расскажу, почему. Сделать «ангела» перед гаражом, если уже выпадет достаточно снега. Чтобы было имбирное печенье и, может быть, сгорающая в духовке индейка, потому что это все-таки пока слишком сложное для меня блюдо. Чтобы по телевизору шли старые рождественские фильмы, которые давно знаешь наизусть, но переключать все равно не хочешь. Подарки под ёлкой… в разрисованной бумаге. Чтобы мы были втроём и чтобы ты пела «Silent night» как колыбельную…       Нарисованная картинка неожиданно предстает перед его глазами до мельчайших деталей, даже ёлка, наряженная кривенькими самодельными печеньями. А под ней, забравшись в кресло с ногами и держа на руках…       — Ты не знаешь, на что хочешь подписаться, Стиви, — ломкий голос Эдди возвращает его в реальность середины мая. — Я отвратительно пою.       — У меня все равно нет слуха, — Стив широко улыбается: этот удар он отбить в состоянии.       Эдди в ответ тоже улыбается — уголком рта — и смотрит куда-то в сторону его коленей. Длинная чёлка скрывает её левый глаз, но правый — круглый и блестящий — внимательно следит за Стивом.       — Я больше люблю «Послание ангела Гавриила» или «Я слышал колокола на Рождество».       — Как тебе будет угодно, — Стив не знает этих гимнов, но полностью доверяет её вкусу — и надеется, что это можно понять по его тону. — Только пой нам.       — «Нам»? Ты собираешься кого-то позвать?       О нет, в эту ловушку он не попадётся. Или тут нет никакой ловушки?       — Я думаю, если ты всё правильно вспомнила, в Рождество нам будет не до гостей.       Мансон вздрагивает и порывисто откидывает со лба чёлку.       Говорить «мы» и «нам» оказывается неожиданно легко — и тоже ощущается правильным. «Мы, — повторяет Стив про себя, будто смакуя это слово, — чтобы мы были втроём…»       Эдди выпрямляется на своём месте и запрокидывает голову, будто хочет сквозь потолок бросить взгляд на звёздное небо, сцепив пальцы в замок перед собой, и если бы Стив знал её чуть хуже, то решил бы, что она молится. Она снова молчит, но это молчание какое-то другое. Стив неожиданно вспоминает, что ему всегда уютно с ней молчать. Молчание Нэнси практически всегда значит, что он в чём-то не прав, молчание Робин — что подругу что-то занимает, мамино — что она за что-то наказывает их с отцом…       Эдди Мансон молчит по-другому.       — Как прошёл разговор с родителями? — очередную вечность спустя осведомляется Мансон, и Стив выдыхает.       — Твой коврик в безопасности, если ты беспокоишься об этом, — шутит он, пытаясь собраться с мыслями. — И мне даже не пришлось продавать душу дьяволу… соглашаться работать на отца, — уточняет он, поймав её обеспокоенный взгляд. — Но, кажется, мне всё-таки придётся начать где-то учиться.       — Я же говорю, проблемы белых людей, — тянет Эдди с лёгкой завистью в голосе. Стив думает, что потом вполне может договориться о колледже и для неё — например, можно будет сыграть на отцовском тщеславии…       — И еще, — Стив подаётся вперед и слегка касается плеча Эдди — тактильная, она супертактильная, когда нервничает, значит ли это, что прикосновения её успокаивают? — Они хотели бы, конечно, присутствовать на церемонии, но есть вероятность, что отец начнёт следующий проект и будет вынужден уехать. А, и самое главное. Они не возражают, если ты переедешь до официального заключения брака.       Эдди выдыхает — кажется, во время его короткой речи она задерживала дыхание.       — Давай начнем с того, что всё-таки дойдём до врача, — медленно говорит она после очередной длинной паузы, положив подбородок на переплетённые пальцы и смотря сквозь лобовое стекло на густо-синие майские сумерки, становящиеся уже полноценной ночью. — Чтобы вся эта… движуха не оказалась напрасной, как в «Шестнадцати свечах». Но в Хоукинской мемориальной работает мамаша Хёрст…       — То есть вся школа будет в курсе максимум на следующий день, — невесело заключает Стив, дёргая плечами.       Меган Хёрст, одногодку Стива, почему-то оставленную в выпускном классе на второй год, в Хоукинс-хай считали кем-то вроде скунса — существом, с которым не стоило связываться ни в коем случае. Её мать работала в приёмной Мемориальной больницы и имела полный доступ ко всем медицинским картам — а вот представления о врачебной тайне не имела. Сама миссис Хёрст, правда, вроде бы не читала чужие истории болезней — но часто позволяла дочери проводить время между стеллажами в регистратуре…       Стив бросает быстрый взгляд на Эдди, но видит только тонкий профиль: она по-прежнему будто ищет что-то в темноте впереди.       — Отец сказал, что сможет включить тебя в страховку только при наличии брачного сертификата, так что я подумал, что завтра сам попробую записаться к нашему семейному врачу, но придём на приём мы вдвоём и… объясним ситуацию. Доктор Коэн наверняка что-нибудь придумает — она мировая тётка.       — Завтра же воскресенье, — полувопросительно уточняет Эдди, не меняя позы.       — Доктор Коэн почему-то берёт выходные по субботам, — пожимает плечами Стив, и Эдди понятливо кивает. Он собирается с силами, чтобы задать вопрос, ответ на который волнует его сейчас сильнее всего:       — А что мы будем делать, если… движуха окажется напрасной?       Эдди молча поднимает и опускает плечи и отворачивается к боковому окну, так, что он снова видит только кудрявый затылок. Ночная прохлада наконец-то побеждает духоту машины, и Стив зябко ёжится. Или ему становится холодно из-за непонятных мурашек, ледяной волной спускающихся по спине?       Эдди, наверное, тоже замёрзла — во всяком случае, её едва заметно потряхивает. Стив легко дотрагивается до её волос, не зная, ощущает ли она это прикосновение, пропускает скользкую прядь сквозь пальцы и только потом начинает говорить.       — Ну, тогда мы, если хочешь, аннулируем лицензию, чтобы она тебя не напрягала, и… Сходишь со мной куда-нибудь?       Эдди поворачивается так резко, что пряди волос бьют её по щеке. Она смотрит на него огромными глазами, чуть приоткрыв рот, и медленно моргает. Наверное, со стороны она выглядит глупо, но Стив думает совсем не об этом. Он переводит взгляд с её глаз на губы, сейчас почти сливающиеся цветом с лицом. Стив уже подаётся вперёд, сокращая расстояние между ними, но неожиданно понимает, что его последние слова могут быть поняты Мансон не совсем так, как он хочет, и быстро добавляет, замирая на полпути:       — Или нет. Давай в любом случае куда-нибудь сходим. Пожалуйста. Если ты хочешь, конечно.       — Пить кофе со сливками? — Эдди слегка наклоняет голову и прикусывает нижнюю губу — как всегда, слева, он уже запомнил. В темноте её глаза кажутся чёрными провалами на белом лице.       — Молочные коктейли, — говорить о том, что он вообще-то, вслед за автором книги, подаренной Робин, не поддерживает чрезмерное употребление кофеина, Стив благоразумно не решается. — Нам же почти ничего не досталось. Или, если хочешь, можно в кино, на днях как раз выходит «Короткое замыкание», Кит завалил нас брошюрами, хотя кассеты придут только к осени, если повезёт…       Эдди всё ещё молчит и смотрит на него странно блестящими глазами, и Стив решается на последний аргумент:       — Я даже кубик могу бросить. На эту, как её — на харизму с базовыми характеристиками. Хочешь?       И Эдди наконец-то улыбается по-настоящему. ***       — Я думал, Кит меня убьёт, — говорит Стив, только чтобы заполнить тишину, когда они выезжают из трейлерного парка. Включать радио он почему-то не хочет, хотя Мансон никогда не позволяет себе высказываний по поводу его музыкальных предпочтений. — Я опять взял полный выходной — решил, так будет проще. Это было ближайшее свободное время. Ничего, что тебе приходится пропускать уроки?       Мансон только фыркает, не удостаивая его ответом. Ему не надо поворачивать голову, чтобы знать, что Эдди, как обычно, сидит разувшись и подтянув колени к груди. Она опять необычно тихая, и Стив пока не знает, с чем это связано. Скорее всего, она, как и он сам, боится — что бы им ни сказала миссис Коэн.       — Тем вечером, ну, в субботу, ты упомянула «Шестнадцать свечей». Сказала, что там в итоге всё было напрасно? Или как-то так?       — Да ерунда, на самом деле, к слову пришлось. Мы как-то смотрели его вместе… Крисси и я, ну, знаешь, потому что у меня нет видика. И тогда она сказала штуку, которую я ещё не сразу поняла… Что тему с месячными сестры Сэм именно накануне её поспешной свадьбы буквально суют зрителю под нос не просто так. — Эдди говорит вроде бы ровным тоном, хоть и делает паузы, но Стив краем глаза замечает, как нервно она сжимает в пальцах пуговицу всё того же кардигана, в котором была в субботу. Сегодня под ним не строгая рубашка, а футболка с непонятной надписью. Стив с трудом подавляет желание переписать её на последнюю страницу своего блокнота. — Ну и еще — что она — Крисси — в таком случае убежала бы прямо из ванной, обнаружив всё… Ой.       Она внезапно замолкает, и Стив отвлекается от дороги, чтобы взглянуть вправо. Эдди рассеянно смотрит на деревянную пуговицу, кажется, не совсем понимая, что только что произошло.       — Жалко… — сочувственно говорит Стив, снова глядя вперёд: они приближаются к центру города, надо быть внимательнее.       — Ничего, можно будет пришить, — встряхивает волосами Мансон и садится по-турецки. — Ткань я вроде бы не повредила, так что… Штопать было бы гораздо хуже.       — Ты и это умеешь?       — Харрингтон, домоводство — это предмет, с которым у меня, без шуток, никогда не было проблем. — Эдди всё ещё держит пуговицу в руках, и Стив кивает в сторону бардачка: мол, убирай, чтобы не потерять, потом заберёшь. До здания, в котором располагается кабинет доктора Коэн, остаётся пара кварталов.       Предложение Эдди обратиться к врачу, пусть и не слишком своевременное, имело под собой основания: они оба поверили одному-единственному тесту — и, конечно, всяким естественным признакам. Свою роль наверняка сыграло и облегчение от того, что в кои-то веки Изнанка не имела к происходящему никакого отношения — если не принимать во внимание, конечно, то, почему всё начало происходить. А, между тем, в книге от Робин было сказано, что новые тесты, безусловно, удобны, но иногда всё-таки дают некорректный результат. Правда, ложноположительных тестов бывало всего около трех процентов, тогда как ложноотрицательных — до двадцати. Однако Стив сомневается, что они попадут в статистику ещё раз — они и так уже плотно там обосновались.       Останавливаясь на очередном светофоре, он снова вспоминает субботний вечер.       Они тогда вернулись к дому Робин даже немного раньше десяти — и столкнулись с испепеляющим взглядом Нэнси и нервной болтовнёй Робин.       — Я просто хотела проветрить голову, — равнодушно ответила Эдди на вопрос о том, где она пропадала, и Стив кивнул в подтверждение, — знаете, день был длинным. Но, увы, совсем забыла, что машины иногда нужно заправлять. Бакли, у вас же наверняка есть лишняя канистра?       Стив предпочёл бы отвезти Эдди домой и самостоятельно разобраться с её машиной с утра, но она спросила, можно ли слить у него полгаллона бензина — до Форест Хиллс и ближайшей заправки ей должно было хватить — и он не стал спорить. Шланг у Эдди был, но вот никакой ёмкости, кроме помятой банки от «Новой колы» в багажнике БМВ, у обоих не обнаружилось. Робин, недовольно бурча, принесла из подвала старую канистру, Стив слил в неё, по ощущениям, пару галлонов, фыркая и отплёвываясь, и с насмешливым сожалением подумал, что этим вечером ему больше не до мыслей о поцелуях.       Потом они неловко прощались в лесу, у уже заведённой машины Мансон, и Стив думал про себя, что готов бросать странный кубик сколько угодно раз, если для Эдди это почему-то так важно, а вслух — просто просил Эдди позвонить, как только она доберется до трейлера.       В воскресенье с утра он ещё раз посоветовался с мамой по поводу визита к врачу, и та сказала, что лучше обойтись без обмана, а она сама готова оплатить все необходимые счета. Стив отшутился, что и так всегда готов принять помощь деньгами, и всё-таки позвонил в кабинет доктора Коэн, где ворчливая секретарша, которая помнила его еще младенцем, записала его на 10 утра среды.       И вот сейчас, без пятнадцати десять, он сворачивает в небольшой переулок, где принимает семейный врач Харрингтонов. Майское солнце, еще низкое, бьёт в глаза, и Стив опускает солнцезащитный козырёк со своей стороны.       — Харрингтон, это что у тебя там? — недоверчивым тоном тянет Мансон, явно заметив, что он на прошлой неделе прицепил к изнанке козырька.       — Узнала? Я же говорил, жалко выбрасывать, — Стив улыбается, заруливая на парковку. С козырька на них смотрит нарисованная летучая мышка.       — А здесь… уютно, — вполголоса говорит Мансон, когда они заходят в приёмную семейного врача Джудит Коэн. Про собственный рисунок она больше не говорит, но, кажется, не злится. За стойкой регистрации сидит незнакомая Стиву женщина средних лет — сегодня не смена миссис Сепир, с которой он с удовольствием перебросился бы парой слов.       — Родители оплачивают мне дорогущую страховку, покрывает вообще всё что можно, даже очки и линзы. Тебе, кстати, тоже можно будет новые очки сделать, если хочешь… — Эдди яростно сверкает на него глазами из-под чёлки, и Стив благоразумно меняет тему. — Конечно, это позволяет меньше переживать, когда меня бьют…       — О, она у тебя с ноября 1984-го? — уточняет Эдди. Стив морщится — тот ноябрь он любит вспоминать ещё меньше, чем предыдущий, хотя тогда вроде бы никто из его знакомых не умирал.       И, кстати, почему она с такой лёгкостью назвала дату?       — С восемьдесят третьего. Так что, когда меня отделал Билли Харгроув, я теоретически мог ни о чём не переживать — мне бы даже зубы вставили.       Мама настояла, чтобы у Стива была страховка с максимально возможным покрытием после его драки с Джонатаном Байерсом. Родители тогда как раз вернулись домой — и мама долго охала, видя его перецветающие синяки, и порывалась наложить на них компрессы, а отец, поджимая губы, пару раз повторил что-то наподобие: «Надеюсь, ты хотя бы по очкам победил». Стив в ответ только зло стискивал зубы, морщась от боли в синяках.       — Кстати, спасибо тебе за Харгроува, — оживляется Эдди и морщит нос. — Что вломил этому мудиле, я имею в виду.       — Он тебя как-то обижал? — вскидывается Стив. Хотя разумом он понимает, что Билли Харгроув уже почти год никого не может обидеть, после слов Эдди в нём просыпаются почти те же инстинкты, которые уже третий год заставляют его отодвигать детей за спину и идти вперёд самому.       — Не больше остальных — если не брать во внимание сам факт его существования и то, как от него таяли старые кошёлки типа мисс Дилейни. Чёрт, за тест с одинаковым количеством ошибок я получила D, а он B-! В общем, ты его отлично отделал, мне кажется, половина класса была тебе благодарна. А я так вдвойне — и моральное удовольствие получила, и заработала: этот мудак тогда скупил месячный запас кетамина. Наверное, ты сломал ему пару рёбер.       Стив криво ухмыляется, потирая собственные рёбра. Билли, правда, не ломал их, но «подарил» ему второе сотрясение, после которого он и стал регулярным пациентом доктора Коэн — раз в три месяца контролировал постепенно падающее зрение и периодически наведывался за снотворным и мягким обезболивающим.       Часы над дверью в кабинет издают мелодичный перезвон, и женщина на рецепции смотрит в их сторону:       — Мистер Харрингтон? Проходите, миссис Джудит готова принять вас. Девушка останется ждать?       — Девушка пойдёт со мной, с вашего позволения, — светски улыбается Стив.       Доктор Коэн, крупная суровая дама, приближающаяся к пятидесяти, с громовым голосом и неестественно гладко лежащими волосами, встречает их, сидя за столом в своём кабинете, находящемся через длинный коридор от приёмной.       — Доброе утро, Стивен, — громче, чем надо, говорит она, не отрывая взгляд от записной книжки, в которой что-то набрасывает. — Снова кошмары? Или глаза?       — Здравствуйте, миссис Джудит, — Стив краем глаза отмечает, как Эдди с интересом останавливается у скелета в халате и разноцветной гирлянде — у доктора Коэн своеобразное чувство юмора. — Нет, не в этом дело. Дело вообще не во мне…       Он замолкает, и в тишине отчётливо слышится фырканье Мансон. Ну да — всё дело в ней, в буквальном смысле. Доктор Коэн поднимает глаза.       — Ты не представишь нас, Стивен?       — Да, миссис Джудит. Это Эдди Мансон, моя… — Стив запинается, чувствуя, как начинают гореть уши, — моя невеста. Собственно, поэтому мы к вам и пришли.       — Очень приятно, мисс Мансон. Вам нужна консультация по долгосрочным методам предохранения?       — Наоборот, — выпаливает Стив и сразу же хочет провалиться под землю.       Излагая доктору Коэн свой безумный и совершенно точно не совсем законный план, перемежаемый эпизодами из легенды об их отношениях, Стив почти не сбивается — недаром он прокручивал его в голове с воскресенья. Мансон молчит — не помогает, но и, к счастью, не мешает, даже не посмеивается издевательски.       — В общем, мы не можем пока обратиться в Мемориальную больницу, миссис Джудит, ну и…       — Хочешь толкнуть меня на преступление, мальчик? — гремит доктор Коэн в ответ, и Стиву отчаянно хочется убежать. — Будь всё проклято, я в деле!       Женщина кладёт перед собой чистую медицинскую карту и кивком предлагает Эдди сесть напротив себя.       — Прежде всего, тебе нужна медкарта, девочка. Полное имя? — и, не дожидаясь ответа, в графе фамилия она пишет «Харрингтон-младшая». Стив чувствует, как по его скальпу бегут мурашки. Эдди сидит с бледным непроницаемым лицом. — Линда небось радуется, да?       — Кажется, да, — отвечает Стив. — Боадикка Элеутериа.       Он повторяет полное имя Эдди по буквам, потом отвечает на вопрос о её дне рождения, о дате последних месячных — да будет благословенна Нэнси Уилер, — но сбивается, когда доктор Коэн спрашивает Эдди — его — о дате менархе.       — Август семьдесят девятого, — отвечает Эдди, почти не разжимая губ, когда молчание неприлично затягивается. Доктор Коэн задумчиво стучит короткими ногтями по столу.       — Тринадцать с половиной. Не поздновато?       — Мне говорили, что это от недостатка веса, — шелестит Эдди себе под нос. Доктор Коэн сверлит их обоих пристальным взглядом.       — Стивен, дорогой, не мог бы ты подождать за дверью? Кажется, нам с мисс Мансон есть что обсудить наедине…       Стив в поисках поддержки бросает на Эдди встревоженный взгляд, но она по-прежнему смотрит себе в колени, так что он выполняет просьбу и выходит в коридор. Там есть пара мягких диванчиков, и Стив занимает один из них.       — Так, детка, мне чертовски не нравится твоя реакция, — доктор Коэн явно пытается говорить тише — и явно безуспешно. Стив задумывается, почему в таком случае она не сделала в кабинете хорошую звукоизоляцию. — Стивен… как-то тебя обидел? Я знаю его с рождения, а тебя впервые вижу, но если он…       — Нет, никогда, — Эдди тоже повышает голос. — Наоборот…       Она говорит еще что-то, но Стив не может разобрать слова. Последняя надежда расслышать хоть что-то пропадает вместе со скрипом кресла из искусственной кожи.       — Так, а давай ты мне скажешь правду, девочка, — голос доктора Коэн теперь кажется не грохотом, а гулом приближающегося самолёта. — Ты действительно всего этого хочешь? Если нет, я сейчас же подготовлю все необходимые документы, и…       Кажется, молчание длится целую вечность. Во всяком случае, Стив, неожиданно для себя оказавшийся вместо диванчика у двери в кабинет, которую он то ли нечаянно, то ли специально прикрыл неплотно, думает именно так. Он напряженно вслушивается в тишину, чувствуя, как холодеют руки.       Дверь захлопывается прямо перед его носом.       Эдди выходит из кабинета через несколько минут, прижимая к груди какие-то бумаги. Она бледная и заплаканная, но решительная, глаза горят незнакомым блеском. У Стива все обрывается внутри. Сейчас она скажет, что надо аннулировать лицензию и поехать к врачу, которого ей посоветовала доктор Коэн, и всё закончится.       Эдди прикусывает палец и внимательно смотрит на Стива, пытаясь поймать его взгляд. В уголках её глаз, кажется, собираются слёзы.       — У тебя сегодня вроде бы ещё есть время, да? Сейчас специалистов нет, но доктор Коэн сказала, что может договориться и вызвать кого-нибудь, только придётся подождать.       Стив сводит брови к переносице и уже хочет ответить, что в этом нет никакого смысла, но если ей так нужна компания, то почему бы и нет, когда Эдди продолжает, странно смаргивая и глядя куда-то в пол:       — У них хороший аппарат, лучше, чем в Мемориальной, так что уже можно будет послушать сердце и что-то там распечатать…       Такого облегчения Стив не испытывал даже тогда, когда Элевен побеждала очередную тварь с Изнанки. Он рывком обнимает Эдди — она слегка вздрагивает, но не сопротивляется — бормочет согласие ей в макушку, а потом с удивлением понимает, что она одной рукой обнимает его в ответ.       Момент прерывает громовой голос доктора Коэн:       — Стивен, вы оба мне еще нужны. Надо уточнить кое-какие моменты, чтобы наше взаимодействие со страховой было более убедительным.       Они возвращаются в кабинет, и Стив понимает, что всё ещё держит Эдди за руку, а она не сопротивляется. Они расцепляют руки только перед столом миссис Джудит.       — Так, что пишем? Пациент обратился с жалобами на тошноту, сонливость, быструю утомляемость… Рвота бывает? Так, и ее включаем… — Доктор Коэн с задором перечисляет симптомы, как по методичке, изредка бросая на них ироничные взгляды. — И ещё надо будет отправить кровь на анализ. Я попрошу взять на максимальное количество показателей, но, извини, Стивен, бета-тест тебе никакая страховая не одобрит…       — Можно отдельно? — в голове Стива независимо друг от друга возникают две мысли: что тест на бета-ХГЧ — наиболее надёжный из существующих анализ и что мама, в случае чего, обещала помочь со счетами.       — Лучше сходите лишний раз в кафе или в кино — после Рождества вам с этим будет гораздо сложнее, — фыркает доктор Коэн и начинает стучать по клавиатуре: Стив не помнит, чтобы раньше у неё был компьютер. — Тут и без всяких тестов и прочего прекрасно видно, что идёт восьмая-девятая неделя. Но молодежь почему-то любит красивые картинки, чтобы вешать их на холодильник… ***       — В первый раз на сонографии? — сухо спрашивает женщина неопределённого возраста, отпирая дверь в кабинет, смежный с кабинетом доктора Коэн. Эдди кивает, потом зачем-то оглядывается на Стива — будто он должен это подтвердить или опровергнуть.       Она не может не признаться себе, что в том, как он отвечал за нее доктору Коэн, была своя прелесть.       Вместо обещанного доктором Коэн получаса они прождали врача, умеющего пользоваться аппаратом УЗИ, почти полтора, и за это время из Эдди выкачали четыре пробирки крови (ещё две — из Харрингтона), измерили ей давление и, поохав, напоили крепким сладким чаем.       К миссис Джудит — во время осмотра женщина попросила Эдди называть её именно так — уже пришёл следующий пациент, но в отроге коридора, где они ждут нового врача, всё еще пусто и тихо. Эдди, разувшись и подложив под голову кардиган, пытается дремать — она опять плохо спала ночью — Харрингтон, устроившийся у неё в ногах, читает в изобилии данные доктором Коэн брошюрки и периодически пишет что-то в блокноте с белой обложкой.       А потом появляется доктор Хайзенберг — врач УЗИ — очевидно, жутко недовольная тем, что её выдернули в выходной, — и загоняет их в кабинет.              — Даже если в первый, от вас требуется только лежать и не нервничать, — смягчается врач, видя её замешательство. — И не вздрагивать, хотя гель многим кажется холодным. Джудит, конечно, считает все эти приборы новомодной блажью, но не все гинекологи стажировались у самого Фаззи Стоуна и могут только по осмотру, без дополнительных вопросов, ориентируясь на размер и цвет, определить срок с точностью до недели…       — Миссис Джудит начинала как гинеколог? — подает голос удивлённый Харрингтон, но Хайзенберг не отвечает, ловко набирая что-то на небольшой клавиатуре, затем кивает в сторону кушетки. Эдди глубоко вдыхает — её всё ещё потряхивает после короткого разговора с Коэн, над которым ей предстоит много думать — и начинает разуваться, потом укладывается на указанное место. Харрингтон нерешительно мнётся посреди кабинета диагностики.       — Так, папочка, или к маме, или на выход, — командует Хайзенберг, и на мгновение Эдди становится страшно, что Стив оставит её наедине с человеком в белом халате. Ей и так наверняка придётся рассказать ему, что она в обществе врачей чувствует себя, мягко говоря, крайне неуютно. Однако Стив не раздумывая направляется к стулу, стоящему в изголовье кушетки.       — Привет, — говорит он, садясь рядом и касаясь ее плеча.       — Привет, — шепчет Эдди в ответ и слегка улыбается. — Папочка.       Ей кажется, или Стив Харрингтон краснеет и отводит глаза?       Подчиняясь небрежному жесту доктора, Эдди расстёгивает джинсы и слегка закатывает футболку. Специальный гель неприятно холодит кожу. Доктор Хайзенберг начинает водить по её животу небольшим датчиком, затем разворачивает монитор в их сторону.       — Вы, как неспециалисты, всё равно ничего не поймёте, но смотрите: вот голова, вот ножки. Когда там у вас получается ПДР? — женщина бросает взгляд на медкарту Эдди, лежащую на письменном столе рядом. — О, Джудит пишет, 21-го декабря. Значит, ты у нас будешь «Рождественский подарок», да, малыш? Прекрасный, замечательный, самый лучший подарок.       Эдди вглядывается в оттенки серого, переливающиеся на экране, но всё равно не может разглядеть ничего вразумительного — и перехватывает растерянный взгляд Стива. Вероятно, у него такая же проблема.       — Малыш? — переспрашивает Харрингтон каким-то незнакомым голосом. — То есть уже можно узнать пол?       — Вам, юноша, надо поменьше смотреть фильмов, — ворчливо бросает в ответ доктор, — пол даже с нашим аппаратом можно будет разглядеть недель в восемнадцать, и то если повезёт.       — Что значит «повезёт»? — Эдди слышит свой голос будто со стороны. Она пока не может понять, хочет ли действительно знать пол, но не может не спросить, что имеет в виду врач. — Кому-то не везло?       — Сколько угодно раз, милая. Пол можно узнать, если в момент осмотра детка не отвернётся, не скрестит ноги, не прикроется ручками, не свернётся в клубок… в общем, будет так любезна, что покажется, — сварливость доктора Хайзенберг сменяется теплом, когда она начинает говорить о детях. — Так, ну, это я вам сейчас распечатаю, а ещё… Хватит переглядываться, голубки, второй раз включать не буду…       Она нажимает на какую-то кнопку. Эдди сначала думает, что у неё просто начинает шуметь в ушах, но почти сразу понимает, что означает этот очень быстрый стук.       — 168 ударов в минуту, — Хайзенберг со странной гордостью озвучивает цифру на мониторе. — Просто идеально для восьми с половиной недель.       Эдди заворожённо переводит взгляд с непонятных волн на экране на число рядом с быстро мигающим сердечком и внезапно чувствует, что, кажется, больше не падает. Это ещё не твёрдая почва под ногами — её, скорее, будто бы поймали.       Поймали широкой крепкой рукой, которая сейчас сжимает её холодные, как всегда, пальцы и, кажется, пытается их согреть.       — Не напрасно, да? — шепчет Стив ей в самое ухо, щекоча его тёплым дыханием. — Помнишь, как мы собирались это отметить?