Во всех возможных мирах

***       Стив просыпается от того, что книга, оставленная на коленях, с негромким стуком падает на пол. Перед тем, как задремать, он пытался дочитать раздел, посвящённый наступившей одиннадцатой неделе, но постоянно отвлекался на… на всякое. Одиннадцать недель — уже больше четверти пути, а Эдди, вопреки его собственному обещанию, всё ещё идёт по этой дороге одна, пусть он сам и старается при любой возможности сопровождать её. Да, он пока не пропустил ничего важного, но уверен, что так получилось совершенно случайно. Утешает только то, что её вынужденному одиночеству осталось всего восемь дней, даже почти семь: воскресенье уже можно считать законченным.       Сосредотачиваясь на тексте, Стив может разорвать замкнутый круг из угрызений совести и чувства вины, но возникает другая проблема: в глаза постоянно кидаются всякие двусмысленные — или, наоборот, вполне однозначные — фразы типа грудь становится более налитой и чувствительной, рост возбуждения обусловлен гормонами или не переставайте наслаждаться сексом. Прочитав последнюю, Стив криво улыбается: думать об этой сфере их с Эдди отношений ему ещё страшнее, чем о разговоре с подростками, но и не думать он не может. Остаётся только надеяться, что слова Эдди о том, что она даст ему шанс всё исправить, не примерещились ему в последних отголосках бэд трипа.       Со стороны работающего телевизора раздаётся рёв, который вряд ли можно ожидать от регулярной игры Главной бейсбольной лиги, и Стив понимает, что проспал окончание матча: судя по очевидно картонным монстрам, его сменил фильм ужасов, снятый не позже пятидесятых. Вставать с дивана не хочется, но уже надо перебираться наверх: завтра опять утренняя смена. Хорошо, что ему хотя бы больше не надо завозить Робин в школу, — это лишало его примерно полутора часов утреннего сна. Впрочем, общение с подругой того стоило.       Стив зевает и, поправив очки одной рукой, другую подносит к глазам, бросая взгляд на часы. Уже почти половина одиннадцатого — на дорогущем мамином диване, ужасно неудобном, зато дизайнерском, сделанном на заказ в Чикаго, он провёл около часа, начав смотреть Регулярный чемпионат сразу после ежевечернего разговора с Эдди. Она сегодня была немногословна, но явно в хорошем настроении: сказала, что впервые за пару месяцев репетировала с группой, что даже без выступлений просто взять в руки подключённую гитару — Эдди, правда, говорила «его» и «чернокнижника» — ощущается настоящим счастьем, и Стив сначала даже почувствовал лёгкое раздражение — или это была ревность? Чувство, впрочем, прошло сразу же, как только он подумал, что, пока весь дом в их распоряжении, — а отец говорил что-то о полугодовом проекте в перспективе — Эдди сможет играть где и когда хочет — и, значит, быть счастливой…       Его размышления прерываются звуком, который он совершенно точно не ожидает в такое время: в дверь кто-то не очень уверенно стучит, и если бы Стив уже ушёл к себе в комнату, то ничего бы не услышал. Он практически подскакивает с дивана, обшаривает взглядом комнату, прикидывая, что при случае можно будет использовать как оружие, — хотя, конечно, демогоргоны стучаться бы не стали, — и мимолётно жалеет, что после того, как из его биты сделали факел, она стала непригодна к дальнейшему использованию.       С другой стороны, возможно, именно этот факел позволил Эдди и Дастину продержаться несколько лишних минут…       Стук не повторяется, и Стив уже начинает думать, что ему померещилось, но всё равно решает проверить. Идти на кухню за ножом кажется глупым и займёт слишком много времени, поэтому он зажимает в кулаке ключи из ключницы в коридоре, выставив самый острый между пальцами. В любом случае, это позволит выиграть время.       Стив снова поправляет очки — сейчас он жалеет, что успел снять линзы, — подходит к входной двери и открывает её — не слишком быстро, чтобы не спугнуть того, кто ждёт по другую сторону, но и не очень медленно, чтобы не вызвать подозрений.       Увиденное заставляет его практически разжать руку с ключами: на пороге, неловко обхватив себя за плечи, стоит Эдди, растерянная и, кажется, заплаканная. Стива затапливает волна беспокойства: они созванивались только час назад, и всё было в порядке, но вот Эдди неожиданно приезжает к нему домой — когда, по-хорошему, должна смотреть второй-третий сон. Да, он смутно помнит, что иногда она плохо спит, — но не тешит себя мыслью, что Эдди приехала к нему искать утешения после особо страшного кошмара… Если только не…       — Проходи, — он неловко делает шаг назад, борясь с подступающей паникой и, кажется, проигрывая. Ключ, неприятно острый, врезается в ладонь. Эдди, поймав его взгляд и что-то в нём рассмотрев, криво и виновато улыбается и заходит в дом, задевая Стива за ногу мягкой тканью. Он опускает глаза и видит её неизменный потрёпанный рюкзак.       — Извини, что я без предупреждения и вообще так поздно. Я должна была позвонить и спросить, вдруг ты занят, вдруг вообще не дома, но… Да, со мной… с нами все в порядке, — сбивчиво добавляет Эдди, и Стив наконец-то может разжать кулак. Кажется, он процарапал кожу до крови. — Просто… просто во мне что-то с половиной твоей крови, так что, я подумала, ты, получается, самый близкий мне человек, и решила…       Оу. Невзирая на не до конца улегшееся напряжение, Стив чувствует, как в груди распускаются уже знакомые яркие и, кажется, даже горячие цветы. Это буквально самые нежные слова, что он только слышал от неё, — если считать моменты, когда он был в адекватном состоянии, конечно, — даже несмотря на чуть ироничный тон: Стив уже знает, что в минуты, когда Эдди Мансон волнуется или боится, она прячется за язвительностью и многословностью, но, кажется, при этом не говорит ни слова неправды.       — Проходи, — повторяет он и мягко уводит её от входной двери, чувствуя под ладонью знакомую джинсовую ткань. От прикосновения Эдди не вздрагивает и не отстраняется, и он решает считать это хорошим знаком. — В гостиную, на кухню? Хочешь чего-нибудь?       Эдди прикусывает губу и молчит, длинная чёлка снова скрывает глаза — оказывается, он успел отвыкнуть от этого, — и Стив видит, как белеют её пальцы, стискивающие лямку рюкзака.       — Могу я… остаться у тебя на ночь? — он наконец-то ловит её взгляд. Круглые глаза смотрят так серьёзно, как будто от его ответа, в общем-то, очевидного, зависит ни много ни мало её жизнь…       — Разумеется, — сразу же отвечает Стив и чувствует, как напряжённые плечи под его ладонью слегка расслабляются. — Хочешь чаю или кофе? Может быть, какао?       — С зефирками? — Эдди оживляется и заинтересованно выглядывает из-под чёлки. Стив кивает: у него и вправду есть упаковка маршмеллоу, оставшаяся с их пятничных посиделок, — выбранные Байерсом к пиву закуски иногда озадачивали.       Стив усаживает Эдди за барную стойку — конечно же, она сразу подгибает ногу под себя — и варит какао в маминой медной турке. Вообще-то, так делать нельзя: вроде бы посторонний запах может въесться в медь навсегда — но последние семь лет он пьёт какао гораздо чаще, чем видит родителей, и уже совершенно не переживает по этому поводу. Эдди с благодарностью принимает кружку и сразу же делает большой глоток, после чего на её верхней губе предсказуемо остаются пышные «усы». Стив с трудом подавляет желание стереть их, как тогда, в кафе, но понимает, что сейчас это будет неуместно: Эдди по-прежнему выглядит так, будто в любой момент готова убежать, и он боится смутить её ещё сильнее, тем более что по-прежнему не имеет ни малейшего представления, что привело её в его дом в такое время. В любом случае, её доверие дорого стоит, и Стив не намерен рисковать им, идя на поводу у мимолётных желаний.       — …Тетушка закатила мне довольно оригинальную сцену, — начинает Эдди слегка хриплым голосом, когда они уже допивают какао, — но, кажется, так и не смогла определиться, кто я на этот раз: шлюха, раздвинувшая ноги перед первым встречным, или прошмандовка из трейлерного парка, прицельно залетевшая от богатенького. Я подумала, что если останусь там еще хоть на минуту, свихнусь… Ума не приложу, как она поняла, что я… что мы…       Эдди прерывается на середине фразы и всхлипывает, потом начинает рвано дышать сквозь стиснутые зубы, и Стив успокаивающе касается её предплечья. Вот они какие, обещанные книгой эмоциональные качели: только что она по-детски радовалась, услышав о какао с зефиром, а теперь почти плачет. Впрочем, Стив видел её тётю всего однажды — и этого впечатления хватило, чтобы вообразить с достаточной чёткостью то, о чём рассказывает Эдди.       — Угадала? — пожимает плечами Стив и чуть сильнее сжимает пальцы: он уже практически на сто процентов уверен, что прикосновения помогают Эдди чувствовать себя лучше. — Про свадьбу мы им пока не говорили, но, наверное, она что-то заметила? Может быть, тебя стошнило при ней?       Эдди сводит брови над переносицей, явно что-то обдумывая, потом медленно выдыхает:       — Вряд ли — я просто отказывалась от её стряпни, витамины прятала, а что бросила курить — так я типа и не курила… Но в бытовом смысле тётушка всегда была неглупой и практичной… Да, наверное, ты прав, просто угадала…       — А что мистер Мансон? Он показался мне… — Стив делает паузу, подбирая нужное слово, — весьма осмотрительным и способным урезонить твою тётю…       — Его нет дома — ночная смена, — Эдди перехватывает кружку левой рукой, потому что её правую Стив всё ещё сжимает в своей, и делает глоток. — Но наши с тётей скандалы — «наши женские дела», так повелось с самого начала, так что…       Иногда Стив думает, что родители, которых вечно нет дома, куда лучше того, что он видит у некоторых друзей и знакомых. Во всяком случае, это выглядит честнее подобного самоустранения…       Какао заканчивается быстро, и они перебираются в гостиную. Допотопный ужастик успевает закончиться, на экране мелькают кадры, посвящённые грядущему Чемпионату мира по футболу, о котором Стив знает исключительно благодаря новому напарнику: мальчик оказался фанатом какого-то аргентинца и говорил о нём, не затыкаясь, — а когда затыкался, смотрел сопливые молодежные драмы. Стив предпочитал разговоры о футболе.       Эдди садится на диван, поджав под себя ноги, и с интересом берёт в руки книгу, забытую им на диване. К счастью, на исчерканную понятными только ему одному значками закладку-календарь она вроде бы не обращает внимания, а блокнот с записями остался наверху, в прикроватной тумбочке.       — Кстати, ты совсем не выглядишь глупо, — вскользь замечает Эдди, вроде бы внимательно вглядываясь в книгу, — но Стив видит, что книга открыта на странице с иллюстрацией о правильном расположении ремня безопасности, где буквально нечего рассматривать так долго. А ещё Эдди улыбается — легко, почти робко, и он видит ямочки на заалевших щеках. — Я сразу хотела сказать, но… отвлеклась.       — Спасибо, — Стив машинально берётся за дужку, с трудом подавляя желание снять очки и сразу понимая, что Эдди имеет в виду именно их. — Теперь ты в курсе моей страшной тайны.       Эдди отрывает взгляд от страницы и задумчиво смотрит на него — или сквозь него, куда-то внутрь себя, Стив не понимает:       — Я же давно в курсе, помнишь?       Стив помнит — в каком-то смысле, всё началось с его просьбы воспользоваться ванной в трейлере Мансонов…       Эдди захлопывает книгу, пятернёй откидывает волосы назад — сам Стив делает это почти так же — и зевает, с опозданием прикрыв рот. Уже больше одиннадцати, и ей точно пора ложиться спать.       — Где хочешь лечь? — Стив, безусловно, предпочёл бы, чтобы они спали вместе, но каким-то шестым чувством понимает, что лучше на этом не настаивать: очевидно, Эдди стоило огромных душевных сил приехать именно к нему, а не в тот же пустующий дом на озере, и он очень благодарен ей за это решение.       — Кажется, ты говорил что-то про четыре гостевые комнаты? — она мимолётно улыбается и встаёт с дивана. — В одной из них, пожалуйста, остальное на правах хозяина выбирай ты.       Стив предлагает ей комнату, расположенную ближе всего к его спальне — фактически, через стенку, если не учитывать небольшую кладовку с сезонными вещами. Постельное бельё там уже застелено — мама меняет его каждый сезон, хотя жильцов эти комнаты в последние годы практически не видят: если подростки или Робин остаются на ночь, они спят в гостиной, сооружая из пледов и одеял что-то типа гигантского гнезда.       — Правда, у гостевых спален нет своих ванных комнат, — извиняющимся тоном говорит Стив, пропуская Эдди вперёд и ставя её рюкзак в кресло — в нём что-то знакомо шуршит и перекатывается. — Ванная одна, в коридоре, если не брать, конечно, ту, что в моей комнате. Полотенца там есть… Так, что ещё?       — Вроде бы всё, спасибо! — Эдди оглядывает комнату, задерживая взгляд на широкой кровати. — Щётку и трусы я в этот раз взяла, а поспать могу и так…       — Смотри, я всегда могу дать тебе очередную футболку сборной по плаванию, — хмыкает Стив и даже не шутит: в его шкафу с недавних пор есть полка с вещами, которые могла бы носить и Эдди. А ещё он помнит про комод в малой розовой гостиной…       — Я в тебе не сомневаюсь, Стиви, — впервые за вечер Эдди улыбается почти по-обычному. — Разбудишь меня утром?       — Конечно, — Стив небрежно пожимает плечами, замирая на пороге. Эдди отворачивается, начиная что-то искать в рюкзаке, и ясно даёт понять, что хочет остаться одна, но он всё ещё мнётся у двери, судорожно придумывая предлог, чтобы задержаться ещё ненадолго. Наверное, стоило бы спросить, что она собирается делать утром, но он боится услышать ответ…       — Тогда спокойной ночи? — не желает, а спрашивает Стив, и Эдди согласно кивает, обернувшись через плечо.       Он уходит в свою комнату и ложится, только когда звуки в коридоре и за стеной полностью затихают. Будильник Стив ставит на половину восьмого — полутора часов на сборы ему должно хватить за глаза. Будить Эдди он, конечно, не собирается — и, засыпая, думает, что потом скажет ей в своё оправдание. Запасной ключ, который он планировал использовать как оружие, уже лежит на видном месте на барной стойке…       Стив просыпается от крика, не сразу понимая, что в этот раз кричит не он сам. В комнате почти кромешная тьма, сквозь закрытые жалюзи подсветка от бассейна едва пробивается, но он умудряется выбежать из комнаты, не зацепившись ни за один угол. Не стучась, Стив врывается в гостевую спальню, чтобы увидеть, как Эдди, уже включив лампу на прикроватной тумбочке, сидит на кровати и тяжело дышит, неподвижно смотря прямо перед собой. На бледном даже в полумраке лице её глаза кажутся бездонными провалами. Стив без приглашения садится в изножье кровати — достаточно далеко, чтобы не вторгаться непосредственно в личное пространство, но достаточно близко, чтобы показать: он рядом. Во всяком случае, он надеется, что Эдди распознает его посыл…       — Прости, я разбудила тебя … Я не должна была засыпать, но почему-то понадеялась, что в этот раз обойдётся… — негромко начинает Эдди, будто оправдываясь, и встряхивает волосами, пряча глаза. — Знаешь, у меня после… пасхальных каникул иногда бывают кошмары, но я думала, что это связано с трейлером. Когда я сплю в других местах, всё вроде бы нормально…       И внезапно Стива накрывает осознанием того, что Эдди не просто плохо спит — она, кажется, сознательно старается спать как можно меньше — чтобы не видеть кошмаров? Или чтобы не беспокоить своими кошмарами остальных? Он гонит прочь неуместное желание отругать её за глупый альтруизм и переключается на другую мысль.       — И много раз ты спала в других местах? — он старается, чтобы голос звучал ровно, но не преуспевает: в нём всё равно скользят ревнивые нотки. К счастью, Эдди вроде бы их не замечает, начиная обстоятельно перечислять все свои ночёвки:       — Ну, во-первых, у Уилеров, после всего? У Рика, пока готовили новый трейлер… и ещё здесь, два раза. Думала, что и сегодня будет так же… — под конец её голос звучит едва слышно, и Стив замечает, как нервно тонкие пальцы комкают плотное одеяло.       — Знаешь, мне кажется, сон вне трейлера — это недостаточное условие, — медленно говорит он, и Эдди вскидывает на него глаза — всё такие же огромные, но уже чуть более живые. Их лица находятся практически на одном уровне, и, хотя Стив видит всё не очень чётко, ему кажется, что она чуть менее бледная. — Ты еще должна быть не одна, так что…       Эдди едва заметно кивает — то ли его словам, то ли каким-то своим мыслям, — затем отводит глаза и наматывает на палец прядь волос. Стив мельком смотрит на часы, но без линз или очков не может разглядеть стрелки. По его внутреннему хронометру, должно быть около двух.       — Знаешь, второе июня буквально через неделю — понедельник вроде бы уже наступил. И мы уже решили, что после церемонии — после свадьбы, — Стив поправляет сам себя, вспомнив фразу про свои имена для вещей, — ты переезжаешь сюда, так?       Эдди снова кивает и суёт прядь волос в рот, по-прежнему пряча глаза.       — Так что, может быть, попробуем спать вместе? У меня достаточно большая кровать. Ну, ты должна помнить… — Стив запинается, пытаясь подобрать правильные слова. Пробел в логике очевиден даже ему самому: жить в одном доме далеко не равно делить кровать, — но он помнит, как спокойно Эдди спала в ночь после его дня рождения, и искренне надеется, что больше никогда не услышит её сочащихся болью криков. — Гостевые спальни — это отлично, не спорю, но вдвоём нам объективно спится лучше.       — Нельзя делать подобные выводы, исходя из единичного успешного эксперимента, — едва слышно фыркает Эдди, и Стив улавливает в её голосе знакомые интонации Хендерсона. Только бы она не начала по косточкам разбирать несостоятельность его теории…       — Значит, я предлагаю его повторить, — широко и немного нервно улыбается Стив, с запозданием думая, не покажется ли Эдди — после кошмара — его улыбка неуместной. — И в случае… как это называется, возобновимости результатов? — сделать частью рутины.       — Воспроизводимости, Стиви, — Эдди поправляет его, улыбаясь немного устало, и Стив отмечает про себя, что его имя — ту форму, которую ещё недавно он считал полуиздевательской, — она теперь произносит мягко и даже вроде бы с нежностью. — И каковы, по-твоему, критерии успеха?       — Эм… — Стив отбрасывает со лба волосы и прищуривается. Вроде бы логическая дыра осталась без внимания. — Нормальный… спокойный сон? А в случае, если кошмары всё-таки будут возвращаться, не придётся бегать через полдома…       Эдди прикрывает глаза и глубоко вдыхает — Стив с трудом отводит взгляд от футболки их задротского клуба, которая сейчас натянута на её груди — полной и налитой, всплывает в памяти — ещё туже, чем в марте.       — А если я снова разбужу тебя? — кажется, Эдди перехватывает его взгляд, потому что скрещивает на груди руки и съёживается, будто бы стараясь казаться меньше. — Тебе же рано вставать…       — Знаешь, я практически уверен в правильности своей теории, так что не беспокоюсь об этом, — Стив снова по-мальчишески улыбается, и Эдди наконец-то возвращает ему улыбку.       — Ты же в этот раз останешься насовсем? — Стив старается, чтобы его голос звучал ровно, без намёка на глупую обиду, оставшуюся с пятницы, пока Эдди шарит под кроватью, ища выданные им гостевые тапочки. — Знаешь, я уже не в том возрасте, чтобы радоваться, что весь дом в моём полном распоряжении… Здесь бывает пустовато и… и одиноко. А ты вряд ли захочешь возвращаться в Форест Хиллс, да?       Эдди выныривает из-под кровати, очевидно пока не найдя тапки, и с удивлением смотрит на него. Стив уже ругает себя за то, что снова напомнил ей о ссоре с тётей и, получается, попытался надавить на неё, но Эдди неожиданно не возражает.       — Она сказала, что я выросла настоящим монстром… Что сломала жизнь моей матери — хотя вообще-то эта функция всегда была за отцом… Что стала обузой для всех, с кем… — Эдди прерывается на полуслове и прикусывает губу. Очевидно, вспоминать разговор с тёткой ей пока слишком больно. — Вряд ли я смогу видеть её в ближайшие месяцы — в конце концов, надо соответствовать…       — Тогда я подмениваюсь завтра и помогаю тебе перевезти вещи, да? Возможно, при мне твоя тётушка будет вести себя приличнее…       — Она завтра всё равно должна весь день работать, но спасибо… — бросает Эдди, наконец-то найдя тапки под её собственным рюкзаком. У Стива возникает смутное подозрение, что она просто тянула время.       — Обещаю, что не буду приставать, — улыбается Стив, когда она в нерешительности стоит перед его — или уже можно говорить «их»? — кроватью. В голове проносится мысль, что он очень кстати накануне убрался в комнате. Он ждет, что Эдди снова назовет его дураком, но она только дёргает уголком рта и нервно крутит кольцо настроения. — Выбирай!       Эдди ложится слева и сворачивается в клубок на краю кровати, явно стараясь занимать как можно меньше места. Стив с трудом борется с желанием закатить глаза, но просто молча укладывается на свою обычную сторону и бросает взгляд на часы. Как он и думал, уже начало третьего. С лёгким вздохом он переводит будильник на четверть девятого, надеясь, что оставшиеся шесть часов пройдут спокойно. Впрочем, он по-прежнему твёрдо уверен, что его теория о лекарстве от кошмаров должна подтвердиться.       — Можешь так не скромничать, ты имеешь право на целую половину…       — Это же только после второго числа, нет? — по голосу он понимает, что Эдди слегка улыбается. — Ну и обычно я довольно спокойно сплю.       — С сегодняшнего дня. И я бы на твоём месте так сразу не отказывался, — Стив приподнимается на локте, намереваясь продолжить разговор, одновременно боясь, что он свернёт куда-то не туда — и желая этого, однако Эдди игру не поддерживает. С её половины доносится громкий и заразительный зевок, так что Стив, будто эхо, зевает в ответ, а затем, будто в противовес, едва слышное:       — Спокойной ночи, Стив… ***       Конечно же, Харрингтон, уходя на работу, не разбудил её: Эдди понимает это сразу, когда просыпается, уткнувшись лицом в его подушку. То, что это именно его подушка, понятно по запаху, который она когда-то умела различать в любой толпе.       Хотя, с другой стороны, лучше так, чем если бы Стив всё ещё лежал на этой подушке сам.       Находиться в доме Харрингтона в отсутствие хозяина даёт ощущение нереальности происходящего — впрочем, в последний месяц оно является её практически постоянным спутником — однако некоторые детали она сама не смогла бы выдумать даже под кислотой. Пугающе реальны и две щётки в стаканчике на раковине — она узнаёт белую, — и висящие на стуле футболка Judas Priest, оставленная ей после прошлой ночёвки, и неизвестно как оказавшаяся у Стива черная толстовка, в которой в любом случае сейчас уже слишком жарко. Единственное, в чём Эдди не сомневается, — это в том, что тёплые руки, обнимавшие её за плечи, совершенно точно были сном. Слишком часто она его когда-то видела.       Внизу, на кухне, её ждёт записка — ужасным почерком, с кучей исправлений и помарок, но Эдди всё равно почему-то улыбается, вглядываясь в знакомые очертания букв, хотя в листке, явно вырванном из подаренного Нэнси блокнота, вроде бы нет ничего особенного.       «Утро! Выспалась? Кажется, эксперимент удался, да? Во всяком случае, без пятнадцати девять ты ещё спала, и всё вроде было нормально. Надеюсь, я не разбудил тебя, когда собирался? Запа Твой ключ вот (дальше нарисована жирно обведённая несколько раз стрелка, и вправду указывающая на небольшую связку ключей, лежащую рядом), Робин пообещала, что сможет подменить меня после двух, так что я сразу же приеду, как и договаривались? Чувствуй себя к Не, это херня, но ты же помнишь, о чём мы говорили? Со вчерашнего дня, не дожидаясь второго числа! С.»       Эдди перечитывает записку трижды, а затем убирает в рюкзак, пряча между страницами собственного потрёпанного блокнота. Часы над плитой показывают без пяти одиннадцать, то есть она проспала, если не учитывать ночной подъём, почти двенадцать часов. Кажется, такого с ней не было никогда в жизни, даже в детстве: родители постоянно куда-то торопились, боясь пропустить очередной фестиваль, прослушивание или сейшн, первый год жизни в Хоукинсе её тоже мучили кошмары, порой ещё сильнее нынешних, а потом приехала тётя Пэм, которая в принципе не понимала, как можно после восьми утра оставаться в постели — если ты не с ночной смены, конечно. Эдди, лет с четырнадцати ложившаяся ближе к двум, после нескольких скандалов отвоевала своё право хотя бы в выходные и на каникулах спать столько, сколько душе угодно, но тётушка, если не спешила на работу, начинала так яростно греметь всем, чем можно, что всё равно так или иначе будила её…       Уже давно пора ехать в Форест Хиллс, но в большом, пустом и порой кажущемся нежилым доме Эдди неожиданно ощущает странный покой, даже тишина здесь не давит так, как в родном трейлере. Едва слышно тикают часы, в кухне пахнет кофе и мужским дезодорантом, и если закрыть глаза, то можно представить, что за барной стойкой сидит Стив, в растянутой футболке и взлохмаченный, обязательно в очках, и делает свои заметки, прикусывая ручку.       Почти как на наброске в её блокноте.       Ну, теперь она сможет наблюдать эту картину регулярно…       Воображение внезапно добавляет Стиву пару пятен на футболку и ложку с непонятной кашей вместо ручки, дорисовывает на месте одного из барных стульев детский стульчик для кормления… Эдди зажмуривается крепче, до лиловых пятен, но картинка не пропадает, наоборот: она с пугающей чёткостью видит вихрастую маленькую голову — волосы светлее, чем у неё самой — и пухлую ручку в крошечных родинках, отталкивающую ложку. Как наяву, слышится детский смех, и воображаемый Стив смеётся в ответ — а потом смотрит ей прямо в глаза…       Интересно, какой он её видит?       Кажется, оставаться здесь одной может быть опасно для её рассудка — слишком велик соблазн задержаться в её персональном Плане снов… Эдди подхватывает с пола рюкзак, но останавливается, слыша перестук капсул в банке с витаминами. Как странно: вчера, толком ничего не видя от застилающих глаза слёз и какой-то раскалённо-белой ярости, она бросила в рюкзак размочаленную зубную щётку, две пары трусов, старые пижамные штаны — и ёбаную банку витаминов от Харрингтона. Надо бы выпить утреннюю порцию и, наверное, что-то съесть, пока не начало тошнить…       Эдди открывает холодильник и встаёт на цыпочки, но всё равно толком не может разглядеть, что лежит на верхней полке. Впрочем, её вполне устроят тосты с арахисовым маслом — и, пожалуй, с маринованными огурцами, — а кофе в кофемашине всё ещё оставался, она видела…       Наверное, ей понадобится что-то вроде табурета, чтобы доставать до верхних полок — и холодильника, и кухонных шкафчиков, а ещё будет нужно попросить Харрингтона показать ей, как пользоваться его плитой и посудомоечной машиной, рассеянно думает Эдди, делая глоток успевшего остыть и варварски подогретого в микроволновке кофе, и замирает. Неужели тётя была права и она просто раздвинула ноги перед богатеньким… или как там она говорила? Эдди прислушивается к себе, но мысль не причиняет боли — так же, как её никогда не задевали слова о том, что она тупая. Она прекрасно знает, что умнее большинства знакомых — как знает и то, что, живи Харрингтоны в трейлере по соседству, была бы только счастливее.       Впрочем, когда тётя заводится, её придирки становятся похожи на ковровые бомбардировки: методичное и равнодушное закидывание упрёками разной степени справедливости с расчётом на то, что хоть что-то попадёт в цель и вызовет ответную реакцию. Правда, Эдди последние три года научилась не отвечать на тётины нападки и сейчас не может понять, что именно её зацепило так, что она сорвалась и без звонка поехала к Стиву.       Хотя позвонить она и не могла — тётя, в порыве праведного гнева срывая со стены телефон, кажется, повредила провод. Именно несчастный телефон и стал формальным поводом для начала конфликта: тётя возмутилась тем, что Эдди каждый вечер своими разговорами мешает ей спать, и сорвалась на бессловесной вещи. Такого тоже давно не было: конечно, потребовалось испортить несколько книг с рецептами, три или четыре пары чулок и даже одну явно недешёвую сумку, чтобы тётушка поняла, что резать гитарные струны и выбрасывать рисунки и заметки Эдди нельзя. Тогда, конечно, чуть ли не единственный раз помог дядя, которого тётя Пэм уважала и даже, кажется, немного боялась, и они договорились: трогать то, что находится в комнате Эдди, нельзя ни в коем случае. Это, конечно, отменило тётину еженедельную уборку, но Эдди прекрасно обходилась без какой бы то ни было уборки вообще, лишь в положенное время меняла постельное бельё.       По-хорошему, позже следовало бы в спокойной обстановке вспомнить, что именно выступило катализатором её вечернего срыва, — конечно, не считая гормонов, от которых ей периодически хочется плакать над всякой ерундой. В четверг её размазало от того, что она взяла в руки некогда подаренных Крисси «Маленьких женщин» — не от описания смертей, переживаний или разлук, а просто от очередного осознания того факта, что Крисси больше нет. Утешения не принёс и «Властелин колец»: всегда дававшая ей силы последняя глава, про отстроенный Шир и счастливую мирную жизнь, не дала желаемого покоя, а на прощальном монологе Фродо («Ты останешься за меня: я завещаю тебе свою несбывшуюся жизнь впридачу к твоей собственной. Есть у тебя Роза и Эланор, будут Фродо и Розочка, Мериадок, Лютик и Перегрин; будут, наверно, и еще, но этих я словно вижу…") она просто упала навзничь на кровать и рыдала так сильно, что слёзы даже затекли в уши, — тихо, почти не издавая звуков, как она умела с самого раннего детства…       Нет, совершенно точно вспоминать вчерашнюю ссору пока не стоит. Но нужно уже собираться — если Харрингтон приедет к двум, к этому времени она должна будет сложить вещи…       Трейлер встречает тишиной и запахом горелых тостов. Дядиной машины нет, и Эдди выдыхает, малодушно радуясь, что разговор с ним откладывается ещё ненадолго.       Вскоре на небрежно застеленной кровати вырастает груда вещей, которые теоретически могут пригодиться ей в ближайшие месяцы, — три неравные кучи. Огромные толстовки точно прослужат до зимы: те, что поновее, идут в стопку «взять обязательно», более заношенные — «может быть». А вот джинсы забирать нет смысла. Хоть и купленные в мужском отделе секонд хенда, они все ушиты буквально по кости, и Эдди уже начинает чувствовать дискомфорт, хотя отражение в зеркале всё ещё говорит, что это всё пока только в её голове.       Хотя, наверное, проще забрать вообще всё — у неё не так много шмоток, при переезде в правительственный трейлер она не без удовольствия рассталась со старым хламом, — и надеяться, что они с Харрингтоном уживутся достаточно мирно.       Если ей по какой-то причине придется вернуться в Форест Хиллс, тётя точно будет рада — не потому, что племянница снова будет жить с ними, а потому, что у той что-то не получилось. Эдди закатывает глаза к потолку и негромко стонет, живо представляя себе тётино злорадство, как раз тогда, когда в приоткрытую дверь заглядывает Уэйн Мансон.       — Милая, ты снова не ночевала дома? — в голосе дяди слышится беспокойство, пусть и неплохо замаскированное. — Или, может, встала на рассвете, чтобы хорошенько порыбачить? Тогда почему меня не захватила?       Эдди против воли хихикает. Дядя одно время увлекался рыбалкой и пытался заразить и её своей страстью, но регулярные подъёмы на рассвете только ради сидения на берегу и наблюдения за поплавком оказались выше сил девочки-подростка — при всей её любви к дяде Уэйну. А сам он почему-то обижался, когда она или дремала на складном стуле, или читала очередную книжку.       — Не ночевала, ты прав. Уехала к… к другу.       Назвать Стива Харрингтона парнем или женихом у неё по-прежнему не поворачивается язык. Интересно, сильно ли проще будет звать его мужем? Эдди отворачивается, чувствуя, как начинают гореть щёки. Впрочем, ей в последние дни постоянно жарко — надо бы всё-таки почитать одну из страшных книг Харрингтона и узнать, как именно их проклятье отражается на её теле. И ей как раз предоставится такая возможность — прямо начиная с сегодняшнего дня…       Чтобы скрыть смущение, Эдди с утроенной энергией начинает перебирать вещи. На глаза попадается клетчатая фланелевая рубашка — тетушка подарила её дяде Уэйну на Рождество 1982-го, а самой Эдди тогда как бы достался набор кастрюль. Всё-таки стремление тёти Пэм вырастить из неё «приличную девушку» было поистине безграничным! Пока Эдди молча открывала и закрывала рот, не находя от возмущения слов, дядя поменял пакеты, сказав, что они с тётей наверняка что-то перепутали, когда подписывали подарки. Эдди смаргивает с ресниц горячую воду — черт, опять… неужели она до… до Рождества будет лить слёзы по любому мало-мальски значимому поводу? — и откладывает рубашку в стопку «взять обязательно» — пока что самую маленькую.       — Ну что ж, ты достаточно взрослая для этого… — дядя замолкает, но все так же стоит в дверном проёме, меря глазами бардак на кровати и пустые ящики комода и письменного стола. — Ты решила устроить уборку или…       — Или. — Эдди вздыхает и пытается выдавить улыбку. — Я типа ухожу из дома. Или съезжаю, вот.       — Памела сказала утром, что вы немного повздорили и ты перенервничала и убежала, но она решила, что ты, как обычно, поехала покататься и проветрить голову, — дядя делает шаг вперёд, и Эдди сдвигает какие-то ветхие футболки, освобождая для него угол кровати.       «Повздорили»! Эдди всегда умилялась этой тетушкиной особенности — делать вид, что ничего не происходит и что на её слова нельзя по-настоящему обидеться, ведь она не говорит ни слова неправды…       — Ну, если ей приятнее так считать, то пусть, — она пожимает плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Может быть, подумаешь ещё немного? — дядя нерешительно касается её локтя, заставляя Эдди выпустить из рук футболку Metallica, в которой она так и не решилась в итоге прийти за аттестатом. — В конце концов, вот такая наша Памела и есть, её не переделать, и ты же знаешь, что в глубине души она тебя очень любит и не желает тебе зла…       — Не знаю! — Эдди взрывается неожиданно для себя самой, чувствуя, как её затапливают отголоски ночной белой ярости. — За семь лет я привыкла, что я безрукая уродина, на которую никто никогда не посмотрит второй раз, но терпеть и слушать, что я шалава, раздвигающая ноги перед первым встречным, я не готова. В конце концов, для этого у меня есть школа.       Он скоро поймёт, что ты ничего из себя не представляешь.       Эдди вздрагивает, будто от пощёчины, но, к счастью, дядя этого не замечает, заметно смутившись. В их с тётей ссоры — с криками и руганью, с периодическим битьем посуды, хлопаньем дверями и тётиными типа сердечными приступами — он предпочитает не вмешиваться, пока они не трогают его коллекцию чашек. «У Пэм непростая судьба и тяжелый характер», — обычно говорит он, оглаживая усы, тем более что уже через несколько часов после скандала они обе делают вид, что ничего не произошло, причем тетушка, вероятно, и вправду в это верит.       И всё-таки, что именно в этот раз мешает Эдди так же сделать вид, что ничего не случилось? Гормоны, заставляющие реагировать на всё чересчур остро? То, что «ковровая бомбардировка» всё-таки достигла цели, по-настоящему ранив её? Или то, что с недавних пор ей, кажется, есть куда идти?..       Эдди часто думала, насколько лучше им с дядей было бы только вдвоём, без тёти, как в её первый год в Хоукинсе, но служба опеки в её тринадцать слишком напугала дядю Уэйна тем, что изымет у него племянницу и поместит в фостерную семью: «Очевидно, вы, как одинокий мужчина, не способны справляться с заботой о девочке-подростке». Уэйн Мансон связался с двоюродной сестрой покойной невестки сразу же после этого разговора, не продумав никаких других вариантов, и, к удивлению обоих, Памела Кинкейд согласилась переехать в Хоукинс, благо что в местном детском саду как раз была подходящая для неё вакансия.       Интересно, почему человек, настолько ненавидящий детей, всю жизнь проработал воспитателем? Или Эдди путает здесь причину и следствие?       — Дочка, что насчёт подышать воздухом? — дядя хлопает себя по карманам, и Эдди понимает, что его тянет закурить. Ей знакомо это чувство: когда куришь, проблемы будто растворяются в сигаретном дыме, утекая в вентиляцию или по ветру. Эдди кидает очередные джинсы в стопку «выбросить» и согласно кивает.       — Эдди, милая, вы и раньше часто ругались с Памелой, и обычно всё заканчивалось максимум несколькими ночами у Рика, — дядя Уэйн садится на край лавки и достаёт пачку сигарет. Эдди мнётся рядом, чувствуя себя на экзамене и осознавая, что ей мучительно не хватает слов, — воистину, болезнь, передающаяся половым путём! Она чувствует вину перед дядей, всё ещё не рассказав ему правду, и понимает, что с его стороны её уход из дома выглядит не более чем подростковым бунтом, не слишком достойным двадцатилетней.       А ещё ей действительно неловко, что она переезжает из Форест Хиллс в Лох Нора будто бы только ради того, чтобы поменять убогий трейлер на дом с четырьмя гостевыми спальнями…       — Бери, если хочешь, — дядя протягивает ей пачку и подмигивает. — Не «Camel», извини, но уж какие есть. Или угости своими, что ли…       Эдди опять чувствует, что краснеет. Они с дядей всегда очень тщательно делали вид, что она не курит, хотя он, конечно, прекрасно понимал всё и порой выгораживал её перед тётушкой.       — Спасибо, дядя. Я вроде как бросила, — Эдди неловко улыбается и садится с наветренной стороны: сигаретный дым она — или правильнее говорить, их проклятье? — по-прежнему не выносит. — На самом деле, дело не только в ссоре с тётей… Помнишь… мальчика, с которым мы ужинали на прошлой… ну, как бы уже позапрошлой… неделе?       — Дорогая, я еще не настолько стар, чтобы забыть, что происходило на прошлой неделе, — дядя иронично усмехается в усы. — Тем более это был первый парень, которого ты пригласила на ужин за все двадцать лет жизни.       Эдди едва сдерживается, чтобы снова не всхлипнуть. Дядя Уэйн всегда держался так, будто вырастил её с рождения, а не получил в Чикаго из рук соцработника чуть больше восьми лет назад. Она тогда дичилась, помня, что от незнакомцев ничего хорошего ждать не приходится, не оттаяла даже после посещения Макдональдса, а в его стареньком фургончике, на обратном пути в Хоукинс, ей и вовсе стало плохо, и если бы дядя Уэйн не сталкивался с такими приступами у сослуживцев по Корейской операции, он бы не на шутку испугался. Фургон в итоге пришлось продать — Эдди паниковала каждый раз, когда была вынуждена в него садиться…       — В общем, я ночевала у него, — продолжает Эдди, неглубоко вдыхая с опаской — вдруг полуденный ветерок, немного облегчающий жару, не до конца сносит дым крепких дядиных сигарет, и с нежностью смотрит на морщинки в уголках глаз дяди Уэйна, — а потом он предложил, чтобы я вообще перевезла вещи и всё такое…       — Съезжаться с парнем — серьезный шаг. Мне понравился этот твой… Стивен, да? — дядя начинает медленно, обстоятельно, слова падают если не камнями, то тяжёлыми градинами, и Эдди кивает, проглатывая замечание, что он не её. — Но начинать жить вместе после полугода отношений, даже если у вас всё хорошо, не слишком ли рано? Я правильно понимаю, что это твой первый мальчик?       У Эдди подводит живот, а к горлу подкатывает противный липкий ком, не имеющий никакого отношения ни к запаху табака, ни к её состоянию. Ей надо подобрать такие слова, чтобы максимально успокоить дядю и одновременно не сильно завраться. А то она и так периодически забывает, что они с Харрингтоном типа встречаются с сентября.       Но не врать больше необходимого всё ещё является одним из постулатов доктрины Мансон, а значит…       — Дядя, я не просто съезжаюсь с парнем… Я типа… выхожу за него, — Эдди с усилием проталкивает между губами слова и буквально чувствует, как красные пятна расползаются по её щекам и дальше, уходя под воротник футболки Judas Priest, пахнущей незнакомым кондиционером для белья — так, как обычно пахнут вещи Стива… Она делает паузу, улыбается, не показывая зубы, и продолжает, чувствуя, как внутри всё обрывается. — По той же причине, по которой все женятся после полугода отношений…       Лучше пусть дядя узнает от неё, чем от тёти Пэм. Он этого заслуживает.       — Дочка? Ты сейчас серьёзно? — кажется, дядин голос слегка дрожит. Эдди прикусывает губу и снова вымученно улыбается, моргая повлажневшими ресницами.       — Серьезнее некуда. Мы уже были у врача, мне дали распечатку ультразвука, но это как смотреть телек с неподключенной антенной — одни помехи… — она хихикает, чувствуя, как с плеч падает ещё одни камень, а воспоминание о визите к доктору Коэн, как всегда, возвращает ей спокойствие. — Впрочем, если хочешь, я взяла экземпляр и для тебя…       — Разумеется! И когда мне ждать внука? — дядя Уэйн аккуратно тушит сигарету и убирает недокуренную половину обратно в пачку. Эдди благодарно улыбается и придвигается к нему ближе, как в детстве, кладя голову на плечо и вдыхая терпкий запах табака и машинного масла от его рабочей куртки. Странно, но он не вызывает отвращения… Дядя крепко обхватывает её за плечи, и она наконец-то разрешает себе думать, что всё, может быть, идёт как положено…       — Если по-умному посчитать, то чуть раньше Рождества, так что в этом году я без подарка…       — Господи, девочка, это я вам должен буду дарить подарки, — дядя грубовато треплет её по макушке и, кажется, не сердится. — А свадьба когда?       В голосе дяди Уэйна Эдди слышится неуверенность. Неужели он переживает, позовут ли его, простого рабочего из Форест Хиллс, на свадьбу в Лох Нора…       Ха! Пусть бы только попробовали не позвать!       — В следующий понедельник, в четыре, — Эдди выворачивается из-под дядиной руки, потому что ей снова становится жарко, и сдувает со лба чёлку. По-хорошему, стоило бы завязать волосы в «хвост» — в летнюю жару они ощущаются шерстяным воротником — но для того, чтобы она вышла на люди с собранными волосами, нужен повод не меньше, чем грядущий локальный апокалипсис… — Это будет гражданская церемония, в мэрии. Надень лучший пиджак и не опаздывай!       — И почему на ней нельзя повести к алтарю? Я всегда об этом мечтал: как веду мою красавицу по проходу в церкви, а впереди стоит самый лучший парень, но он всё равно не заслуживает и твоего мизинца, — дядя усмехается в усы и снова тянется за пачкой сигарет, но тут же отдёргивает руку. — Но с гражданской церемонии тоже можно получить красивые фотографии… Знаешь, твои родители прислали мне одну с их свадьбы, и я всегда надеялся, что фотография с твоей будет стоять рядом. Жаль, что они этого не увидят…       Дядя тяжело вздыхает и замолкает, вероятно вспоминая покойного брата и невестку. Упомянутая фотография и сейчас наверняка стоит на тумбочке в закутке дяди Уэйна, Эдди раньше часто её рассматривала, пока не выучила наизусть: серые колонны какого-то правительственного здания в Бостоне, скупо украшенные к скорому Рождеству ёлочки, припорошённые снегом, кажущаяся незнакомой пара — мужчина с тёмными вьющимися волосами, прикрывающими уши, в светлом костюме, и женщина, невысокая и хрупкая, в белом широком платье с поясом под грудью. Такими Эдди родителей совсем не знала: отец вскоре после её рождения отрастил длинные волосы и начал носить усы, а мама, наоборот, отрезала косы. Ещё Эдди помнила, что мама была рыжая, но на чёрно-белой — или выцветшей за столько лет — фотографии этого различить уже не удавалось. Сзади была надпись «С приветом от Уолли, Джин и кое-кого ещё, Бостон, 08.12.1965» и рисунок — две руки, обведённые по контуру, вложенные одна в другую, с тщательно прорисованными кольцами на безымянных пальцах. Эдди иногда вкладывала собственную руку внутрь контура маленькой, и они почти полностью совпадали…       Пожалуй, не стоит говорить дяде, что, перебирая вещи, Эдди всерьёз планировала выбрать наиболее «свадебные» джинсы и футболку… Впрочем, впереди ещё целая неделя, и если Байерс действительно пообещал им свадебную фотосессию, а Бакли всё так же гениально разбирается в секондах и комиссионках, то у неё ещё есть возможность не разочаровывать дядю ещё больше, раз уж она и так лишила его шанса повести себя к алтарю…       — Если я сегодня с ночной смены, то в среду можно будет переговорить с Диком, Нильс тоже не должен отказать, а ещё у меня оставались дни отпуска… — негромко и бессвязно на первый взгляд бормочет дядя всё то время, что Эдди думает о старых и новых фотографиях, но она понимает, что он просто пытается высчитать в уме, как будет работать в следующий понедельник. — Кто еще будет? Ваши друзья? Из твоей группы? Та милая девочка, что пару недель назад оборвала весь телефон?       — Да, а ещё её подруга, которая готовила меня к химии, и её парень. Знаешь, мы… старались не афишировать отношения, особенно пока я ещё училась. Разные места в пищевой цепочке, всё такое…       — Не рассказывай мне, дочка: не думаю, что за последние тридцать-сорок лет в этой системе что-то сильно поменялось…       Эдди улыбается, морща нос. Всё-таки у неё мировой дядя.       К началу третьего ей практически удаётся справиться с горой вещей на кровати — правда, часть из них просто перемещается на пол, и Эдди, поминутно чертыхаясь, перепрыгивает через них, мечась по трейлеру в поисках коробок, сумок и скотча. Книги и кассеты уже упакованы: дядя собрал стопками и аккуратно перевязал бечёвкой всю её библиотеку, слишком обширную для второгодницы из трейлерного парка, но что поделать — она всегда любила читать…       Когда раздаётся стук в и так открытую дверь, Эдди неприязненно смотрит на усилители, стоящие в углу, и ей кажется, что они отвечают ей взаимностью. Самый большой, размером со стиральную машину, брать с собой нет никакого смысла: он годится только отпугивать летучих мышей, даже на концертах в «Убежище» в высшей степени непритязательная публика понимает, что с этим усилителем явно что-то не так, — но и насчёт маленьких она не уверена. Они со Стивом не обсуждали кучу вещей, и её игра на электрогитаре — неплохая, но, мягко говоря, громкая — одна из них.       — Привет, — доносится от двери, и Эдди понимает, что так и не отреагировала на стук. Она оборачивается и видит, как Стив нелепо машет ей пальцами — как миллион лет тому назад, когда с Бакли, Уилер и мелкими привозил добровольной изгнаннице пиво и хлопья в хижину на озере, — и не может сдержать улыбку. — Помощь нужна или я уже могу грузить всё в машину?       — Начинай с книжек, — Эдди кивает в сторону упакованных дядей Уэйном стопок, рассудив, что багажник харрингтоновского «бимера» в любом случае чище, чем её Доджа. Наверное, если она возьмёт с собой самый маленький усилок и скажет, что будет играть только во всеми законами разрешённое время, Стив не будет против?       Стив в ответ на её цветистые заверения только морщит лоб и спрашивает:       — А почему не все? Тем более что у тебя же вроде должно быть две гитары?       — Одна акустическая, её не надо подключать, — Эдди кивает в сторону своей старушки-«драконобоицы», которую надо укладывать одной из последних — она слишком хрупкая, чтобы оказаться под грудой остального хлама.       — Не, я про ту, которую вытащил для тебя… — Стив, опираясь на дверной косяк, неловко оглядывается через плечо, но дядя кажется увлечённым очередными спортивными новостями, — оттуда… Ты ещё сказала, что это чей-то злой близнец…       — О-о-о, да, это был злой близнец моего чернокнижника, — Эдди взмахивает рукой в сторону письменного стола, где, окружённый хаосом, но несломленный, стоит её малыш. — Но он, как мне было сказано, «фонил», так что его забрали на опыты, представляешь?       Вторую гитару, пусть даже трофейную, с Изнанки, ей по-прежнему немного жалко. Конечно, люди этой Стинсон обещали вернуть её после исследований, но Эдди не слишком доверяет правительству…       — Вот уроды, — фыркает Стив, затем вглядывается в остатки неупакованных вещей и с неприкрытым интересом тянет: — Слушай, а что это у тебя там? Это же не…       — Нет, — отрезает Эдди, чувствуя, что в очередной раз за сегодняшний день заливается краской. — Тебе кажется.       — Конечно, — миролюбиво соглашается Стив, подхватывая очередную стопку книг. — Как знаешь. Мне кажется.       Он уходит к машине, а Эдди, проклиная себя за неосмотрительность, тщательно заталкивает его жёлтый свитер, некогда брошенный прямо ей в руки, поглубже в кучу шмоток «взять обязательно». Позже она его обязательно вернёт — в конце концов, кажется, он ей больше ни к чему, ведь она как минимум до Рождества получает безлимитный доступ к остальным вещам Стива — или это касается только старых футболок сборной по плаванию?       Интересно, Харрингтону бы польстило, если бы он как-нибудь — чисто случайно и не от неё, конечно, — узнал, что в хижине Рика она спокойно спала не только потому, что после трёх суток почти без сна одной нормальной ночи в подвале Уилеров было явно недостаточно? Нет, кошмары отступали, только когда Эдди зарывалась лицом в мягкую жёлтую ткань и вдыхала терпкий запах кожи и пота, смешанного с дезодорантом, делая себе, как она думала, последнее послабление перед финальным рывком в школе. А потом она наконец-то получит вожделенный диплом и пошлёт Хоукинс далеко и надолго, оставляя позади и глупую школьную влюблённость. Про то, что их «секс перед концом света» может иметь непредсказуемые — хотя, конечно, весьма регулярные последствия, Эдди вообще тогда не думала: Харрингтон утверждал, что среагировал вовремя, а не доверять ему у неё не было причин. Некоторые годами так предохраняются, как та же Крисси, — и ничего… Да, свитер должен был стать маленьким трофеем, напоминавшим о её… приключениях — что бы она ни подразумевала под этим словом, если угодно — последним воспоминанием о том, что в её жизни когда-то на самом деле был Стив Харрингтон…       А потом, примерно в середине апреля, Эдди в очередной раз видит медленно едущую по Форест Хиллс бордовую БМВ, и ей хочется смеяться, а ещё — выйти навстречу, съязвить, спросив, не заблудился ли Стив, с ногами забраться на капот «бимера», может быть, предложить скидку на травку или даже угостить его косяком… — но Эдди просто кусает губы, смотря сквозь неплотно задвинутые шторы в гостиной, как Харрингтон снова уезжает из трейлерного парка, и безуспешно пытается справиться со страхом. В Изнанке и в ночь после битвы с Векной она вела себя по-другому, но тогда, без малейших идей, как оттуда выбраться, а потом — как победить, у Эдди попросту не было сил бояться ещё и реакции Стива, и поэтому можно было широко улыбаться, притираться к будто обжигающей голой коже и без оглядки на то, как они будут общаться дальше, преднамеренно и не очень смущать его, или огрызаться и дерзить, или просить всякое, от «перетащить потустороннюю гитару в реальный Хоукинс» до «стать её первым мужчиной»…       Но они больше не в Изнанке — и поэтому общение лучше не продолжать. Так безопасней и по-своему удобнее: лучше не пробовать с кем-то сближаться, чтобы не быть отвергнутой. Она слишком хорошо знает: «Человек, который одинок, не может быть покинут». Правда, раз за разом она делает исключение, от Сэм до Дастина сотоварищи, и вроде бы даже не ошибается. Так что и со Стивом они наверняка могли бы стать хорошими друзьями… и плевать, что после каждой «дружеской» встречи ей пришлось бы подклеивать и так разбитое некогда вдребезги сердце.       Теперь ей придётся клеить сердце намного чаще… или смириться с тем, что его перемелет в пыль.       — Книжки вроде бы закончились, какие будут распоряжения дальше? — за спиной раздаётся бодрый голос, и Эдди с усилием расправляет плечи.       Что ж, в пыль так в пыль.       Следующий час превращается в постоянное хождение между её комнатой и парковкой, и Эдди в очередной раз благодарит судьбу, что дверь нового трейлера и пятачок для парковки не видно от Мейфилд-Харгроувов. Объяснить, почему с перетаскиванием её вещей помогает именно Стив, было бы не так просто. Дядя Уэйн тоже предлагает свою помощь в погрузке и перевозке, но в итоге они сходятся на том, что в кузове дядиного пикапа можно будет при необходимости довезти то, что не войдёт в их две машины. Каждую сумку, пакет или свёрток Харрингтон взвешивает в руках, решая, нести самому или всё-таки позволить сделать это Эдди, и это страшно бесит, но Эдди злится молча. Кажется, дядя Уэйн замечает её копящуюся ярость, потому что мягко посмеивается, смотря на её гримасы. А ещё дядя периодически начинает сверлить Стива пристальным взглядом, и тот забавно дёргает плечами и пытается казаться невозмутимым.       Когда Стив, прикинув вес её «малыша», собирается нести его в машину самостоятельно, Эдди, чуть ли не шипя, практически вырывает гитару у него из рук. Дядя Уэйн усмехается в усы, Стив упирает руки в бёдра и закатывает глаза — ровно такую реакцию она и ожидала от обоих. «Усадив» Warlock на заднее сиденье своей машины и пристегнув ремнём безопасности, Эдди возвращается к трейлеру, но в последнее мгновение опускается в одно из старых кресел под навесом. Ноги и спина сразу же начинают ныть, и Эдди откидывается на спинку, стараясь усесться поудобнее. К несчастью, как только тело слегка расслабляется, сразу же возвращаются воспоминания о дне накануне.       Не тешь себя надеждой, он с тобой только из чувства долга и, возможно, из жалости…       Ей внезапно перестаёт хватать воздуха, перед глазами расплываются чернильные кляксы, а некая рациональная и никогда не затыкающаяся её часть отстранённо замечает: «А вот и оно…» Кажется, именно это замечание стало последней каплей, заставившей Эдди накануне вечером сломя голову убежать из Форест Хиллс. В кои-то веки тёте удалось задеть её за живое. Она закрывает лицо ладонями и пытается прогнать из головы будто выжженные на подкорке слова.       Может быть, она ночью приехала к Стиву именно потому, что подсознательно хотела, чтобы он их опроверг?       А опроверг ли он их?       Эдди закусывает губу и ощущает во рту металлический привкус, хотя боли не чувствует. Цепочка с медиатором будто душит её, и она с усилием сдёргивает её с шеи, сжимая в руке. Просто надо дышать, она прекрасно знает это в теории, но без чужого руководства выплывает с огромным трудом. Эдди проталкивает воздух в лёгкие и вспоминает технику, о которой ей когда-то рассказала Крисси.       Она видит медиатор, зажатый в ладони, татуировку на правом предплечье, дядин пикап, сероватые простыни миссис Харгроув и облако в форме шляпы…       Она может потрогать щербатые деревянные полы чего-то типа террасы, на которой сейчас сидит, свой медиатор — или если она его видит, то это не считается? — хорошо, пусть будет нагретый металл цепочки, обветшавшую обивку кресла и… Ладонь с медиатором скользит к животу, и Эдди, как всегда, становится спокойнее, но упражнение надо довести до конца.       Она слышит отдалённый шум чьей-то газонокосилки — редкий, даже экзотический в трейлерном парке звук — и два голоса, доносящиеся из-за приоткрытой двери. Эдди осталось два шага, чтобы завершить технику, но она невольно начинает подслушивать.       — …Ну, Стивен, если вдруг что не так — помни, у меня есть дробовик, — пожалуй, за восемь с лишним лет Эдди никогда не слышала в дядином голосе такой суровости. Наверное, он совсем запугает Харрингтона…       Однако по ответной реплике Стива совершенно нельзя сказать, что он хоть сколько-нибудь испугался, скорее наоборот: кажется, он… смеётся?       — Отлично, мистер Мансон. Значит, вы проследите, чтобы Эдди в последний момент не сбежала из-под венца?       Она и без дробовика не сбежит, хочется сказать Эдди, но ей мучительно интересно, что же Стиву ответит дядя.       — Прослежу, — звук, донёсшийся до Эдди, не может быть не чем иным, как крепким похлопыванием по спине. — Зови меня Уэйн, сынок. Моя племянница может показаться диковатой и колючей, но у неё золотое сердце…       — Я знаю, — просто и с неожиданной серьёзностью отвечает Стив.       Оказывается, сердце может разбиться в пыль не только от боли…