Во всех возможных мирах

***             — Так гораздо веселее, Стиви! — широко ухмыляется Эдди, перескакивая через сваленные у подножия лестницы коробки, когда из стереосистемы в гостиной раздаются первые аккорды смутно знакомой Стиву песни. Он только пожимает плечами, берясь за ручку среднего усилителя — большой они все-таки оставили в Форест Хиллс. Ещё вчера, когда они выгружали вещи, Эдди, нервно трепля себя за воротник футболки, спросила, нельзя ли ей выделить под её скам какую-нибудь кладовку подальше от обитаемых мест, и Стив думал недолго: усилители и гитары было решено отправить в малую розовую гостиную.       Дом и так слишком долго походил на мавзолей.       Стив задвигает усилитель в угол — потом, если надо, он его передвинет в соответствии с пожеланиями Эдди, — окидывает взглядом стены, не розовые скорее, а пудровые, спокойного и приятного оттенка, и возвращается вниз как раз тогда, когда Эдди скользит по паркету с истошным «Oh, she's a little runaway!», очевидно подпевая звукам, доносящимся из гостиной. Стив улыбается: говоря, что не умеет петь, она не слишком грешила против истины.       — Учти, ты носишь наверх только одежду! — в очередной раз напоминает он, и Эдди, от неожиданности запнувшись, сначала закатывает глаза, а потом деловито уточняет:       — Туда же, где усилитель?       — Почему? — Стив с трудом борется с желанием упереться руками в бёдра — ведь ему приходится объяснять настолько очевидные вещи. — В спальню. Нашу спальню.       А то с неё станется вспомнить про четыре гостевых.       — Поняла, папочка, — Эдди щурит один глаз и наклоняет голову. Её явно подмывает спросить что-то, но Стив внезапно оказывается не в состоянии думать о наводящих вопросах — как всегда, когда она зовёт его папочкой.       — Отлично. Ты же будешь хорошей девочкой для меня?       Эдди, уже отвернувшись, чтобы подхватить с пола очередную груду вещей, ощутимо вздрагивает и не отвечает, только бросает через плечо непонятный взгляд и, кажется, краснеет. Или ему хочется так думать?       Во всяком случае, кажется, она не обижается.       Когда на пятачке перед лестницей становится чуть свободнее, Стив чувствует себя так, будто одновременно проплыл бассейнов двадцать и отыграл матч против незабвенного Билли Харгроува, а у него ещё и вечерняя смена в прокате. Он бросает взгляд на часы: времени достаточно, чтобы принять душ и разогреть что-то, что найдётся в морозилке. В этот приезд мама почти не готовила, но на фирменную лазанью он рассчитывать вроде бы может.       — No one told me the way I should feel, — с подвыванием тянет Эдди где-то наверху, и Стив снова улыбается. Второй день дом кажется живым — таким живым, каким, возможно, на его памяти никогда не был. Он берёт последнюю коробку — судя по весу, там должно быть что-то типа тетрадей — и относит в «малую розовую гостиную». Наверное, надо придумать ей какое-то другое название…       Пожалуй, то, что вчера они решили не перенапрягаться и оставить разбор вещей до лучших времен, было правильным решением. В Форест Хиллс они закончили ближе к пяти: сначала укладывали вещи в обе машины, потом обедали с мистером Мансоном — «Уэйном», — поправляет Стив сам себя, — потом дядя Эдди позвал его «перекурить» за столик у трейлера… Эдди хотела увязаться за ними, но Уэйн сурово свёл брови над переносицей и сказал, что у них будет сугубо мужской разговор. Эдди фыркнула и не стала настаивать, а Стив начал судорожно вспоминать детали их легенды — на случай, если мистер Мансон решит учинить ему допрос.       Легенда не пригодилась, но допрос всё же состоялся, только вот дядя Эдди спрашивал о будущем: о работе, планах, средствах, на которые Стив собирался содержать семью, — и Стив старался отвечать максимально честно. Он не думал как-то поразить будущего родственника тем, что живёт в Лох Нора или ездит на машине стоимостью в годовой доход средней семьи, напротив, это скорее играло не в его пользу. Прокат мистера Мансона предсказуемо не впечатлил, но Стив, вспомнив, что Эдди говорила про высокие базовые характеристики его «харизмы», и проявив немыслимое для себя прежде красноречие, вроде бы убедил дядю Эдди, что вполне в состоянии содержать и жену, и будущего ребёнка и серьёзно настроен учиться, а работа в прокате позволит ему брать на себя необходимую часть бытовых забот, и, разумеется, Эдди не придётся работать — если, конечно, она не захочет этого сама. Ответы мистера Мансона вроде бы устроили — Стив сделал такой вывод, когда мужчина достал из кармана рубашки пачку сигарет и предложил одну ему. Стив отказался — «Простите, не хочу, чтобы от меня пахло, Эдди это не нравится», — и, кажется, получил ещё одно очко в свою пользу.       После «мужского разговора» его слегка потряхивало — наверное, он не волновался так даже перед разговором с собственными родителями. Хотя сравнивать было бессмысленно: родителей он знал неплохо, мог более или менее хорошо рассчитать их реакцию, знал слабые места и кнопки, на которые при случае можно было надавить, — для мамы это была семья, для отца — поведение «настоящего Харрингтона». Родственники Эдди, особенно её дядя, вызывали у Стива непонятный трепет и страх разочаровать — пожалуй, похожее чувство он испытывал только по отношению к шерифу Хопперу, да и оба мужчины, казалось, были чем-то похожи…       Поставив коробку на комод, Стив оглядывается. «Скам» Эдди занял почти всю розовую гостиную — правда, она и так небольшая, особенно если учесть, что значительное пространство занимает секретер в углу. Сначала он думал куда-то его переставить, но Эдди, только увидев секретер, пришла в абсолютный восторг: восхищенно водила пальцами по изящной резьбе, выдвигала и задвигала ящички и, нажав на неприметную завитушку, обнаружила потайное отделение с газетными вырезками начала пятидесятых, посвященных Дебби Рейнольдс.       — Моя прелес-с-сть! — казалось, Эдди была готова обнять столешницу. — Я такие только на картинках видела!       — Скорее всего, это мамин, — Стив пожал плечами. — Во всяком случае, если в этом доме кто-то и любит Эбби Рейнольдс, то это она. Тебе точно не нужен стол посовременнее?       — Ни в коем случае — если твоя мама не будет против, конечно! — Стив отрицательно махнул головой, и Эдди расцвела. — О-о-о, Стиви, какие кампании здесь можно будет писать!       — Ты же вроде не хотела в ближайшее время проводить свои кампании?       — Проводить — это одно, но составлять-то я их могу!       Глаза Эдди горели подзабытым блеском, и Стив в очередной раз тогда подумал, что ему стоит побольше узнать об игре, которая настолько её вдохновляет… а ещё — что ему хочется самому вызывать такое сияние её глаз.       Сейчас секретер выглядит далеко не так изящно, как накануне: он уже покрыт неравномерным слоем каких-то бумажных огрызков, из изящной подставки для писчих принадлежностей торчат несколько обкусанных ручек, сверху лежит пара кассет с разрисованными от руки вкладышами. Стив не позволяет себе копаться в чужих бумагах, но чужие кассеты — не настолько интимная вещь, ведь правда? Он пробегает глазами список групп, названия которых встречал разве что на футболках Эдди, и снова задумывается, где он мог видеть её почерк, с угловатыми заглавными буквами и изящными строчными. Скорее всего, в школе — у них же наверняка были общие классы и помимо химии?       Стив напрягает память, но не может вспомнить Эдди в школе. Представить — да, но это либо кадры с того дня, когда она получила вожделенный диплом, вскинутый безымянный палец для оркестранток, либо статичная картинка, как если бы Эдди была с ними, когда они взламывали кабинет мисс Келли. Вообразить же её за партой, увлечённо что-то пишущую, — естественно, не имеющее ни малейшего отношения к уроку, — Стиву почему-то не удаётся, и он оставляет попытки, думая, что сейчас есть дела поважнее. В конце концов, ему пора собираться на работу.       Его — их — спальня выглядит почти по-обычному, разве что на полу Стив замечает незнакомую пару домашних тапочек. Ну конечно, усмехается он, тапки наверняка не дают надлежащей скорости или мешают разгону… В шкафу тоже относительный порядок — особенно если сравнивать с тем, что там было накануне, когда Эдди просто запихнула свои вещи на заранее освобождённые им полки. Тогда ему показалось, что шкаф едва закрывается, но сейчас, переложенная аккуратнее, стопка тёмной одежды едва ли занимает половину выделенного места. Кажется, он еще не сказал Эдди, что она может беспрепятственно брать его вещи… И, наверное, им надо будет озаботиться чем-то специальным — или ещё есть время?       Стив выбирает джинсы и очередную безликую футболку, мельком ловя себя на шальной мысли, позволит ли Эдди носить её одежду— вдруг ему когда-то захочется шокировать окружающих еще сильнее, чем за последнюю неделю, — и направляется к двери в ванную, когда та внезапно распахивается, выпуская клубы пара и чуть не расшибив ему нос. Он, выругавшись, делает шаг назад.       — Ой, — в восклицании Эдди слышится неподдельное раскаяние. Стив замечает на ней свои старые спортивные штаны и слегка усмехается: кажется, кому-то его разрешение совсем ни к чему. — Извини, я не думала…       Стив преувеличенно страдальчески стонет, потирая лоб, и Эдди подаётся вперёд, вроде бы даже привстав на цыпочки и напряжённо разглядывая его лицо. Стив смотрит в ответ, пользуясь предоставленной возможностью: в любое другое время он опасается, взглянув на Эдди чересчур пристально, в очередной раз услышать от неё ироничное «Стиви, ты пялишься…»       Под его внимательным взглядом Эдди, кажется, слегка смущается, и Стив внезапно осознаёт, что они в доме только вдвоём и стоят на расстоянии всего в пару дюймов друг от друга. Мысль, конечно, удивительно своевременная — после двух ночей в одной постели и нескольких совместных трапез — но Эдди, отодвигающаяся к краю кровати, то ли боясь его потревожить, то ли опасаясь ненароком коснуться, это совсем не то, что Эдди, оживлённая и раскрасневшаяся после душа, со влажными волосами, оставляющими на выцветшей рубашке тёмные пятна…       Она отшатывается назад так же резко, как вышла из ванной комнаты, и упирается спиной в дверной косяк.       — Позволишь пройти? — удивительно, как хрипло звучит его собственный голос…       — Д-да, — Эдди прикусывает губу и боком протискивается мимо него в комнату, где явно сразу же начинает чувствовать себя более уверенно. — У тебя через сколько смена?       — Ещё примерно полтора часа, — Стив старается не думать, зачем Эдди спрашивает о том, сколько — у них — остаётся времени, но в голову лезут мысли разной степени откровенности, которые, естественно, не имеют ни малейшего шанса стать реальностью. Кажется, ему придётся провести в душе больше времени, чем он рассчитывал изначально…       Стив нервно комкает в руках одежду, стараясь незаметно прикрыть пах. Что ж, теперь настало его время смущаться…       — Тогда ответь мне на очень важный вопрос, Стиви, — продолжает Эдди, вроде бы не заметившая его смущения, — еда для завтрака не на завтрак — это…       — Отлично! — Стив слегка кривит душой: в плане еды он довольно консервативен, Робин до сих пор периодически проходится по его школьной привычке завтракать бейглами с одной и той же начинкой, — но Эдди любит шутить про еду и девочку из трейлерного парка, а значит, привередливость будет неуместна.       Широкая улыбка Эдди даёт понять, что он угадал:       — И это правильный ответ, который очень облегчит нашу совместную жизнь!       Хлопает дверь спальни, с лестницы доносится шлёпанье босых ног, и Стив едва сдерживается, чтобы не догнать Эдди и… заставить надеть тапки, всё так же сиротливо лежащие на полу спальни? Хотя бы попробовать попросить не носиться сломя голову по лестницам — правда, он не уверен, что в этом случае она не освоит быстрый спуск по перилам? Или предложить присоединиться к нему в душе?..       Он хлопает дверью ещё сильнее, чем Эдди мгновением раньше. «Совместная жизнь» оказывается одновременно и легче, и сложнее того, что Стив когда-то мог себе представлять, и он не уверен, что его готовность завтракать пиццей или ужинать тостами что-то радикально изменит.       Шум воды, как всегда, помогает сосредоточиться и хотя бы попытаться разложить по полочкам то, что происходит. В первый день ему было не до неловкости или рефлексии: едва выгрузив вещи из машин и освободив пару полок в шкафу, Стив снова поехал на работу — он пообещал, что отвезёт домой Робин, почти без вопросов поменявшуюся с ним сменами, — а когда вернулся, Эдди уже спала, обняв подушку и высунув из-под одеяла ногу в клетчатых пижамных штанах. На его тумбочке горела ночная лампа, прикрытая какой-то тёмной футболкой, чтобы свет не бил в глаза, и от такого, в сущности, неуклюжего и маленького жеста заботы у Стива перехватило горло. Он по недавней привычке воспользовался гостевой ванной и, ложась после душа, не сразу погасил свет, а несколько минут перед этим рассматривал Эдди, успевшую развернуться лицом в его сторону. Тёмные кудри закрывали почти всё её лицо так, что был виден только кончик носа и тени от ресниц на бледной щеке, а ещё — округлое маленькое ухо с серёжкой в форме музыкальной загогулины, название которой почему-то вылетело у него из головы, и он скользил взглядом по лабиринту завитков, пока не заснул, чуть не забыв выключить лампу. Почти всё нынешнее утро же было посвящено разбору вещей, и, пока Стив поднимал их с первого этажа, Эдди раскладывала пожитки по полкам шкафа, ящикам комода и секретера, так что они почти не оставались в одном помещении — до «столкновения» в спальне.       Стив прислоняется к прохладному кафелю душевой кабины и протяжно выдыхает, с трудом поборов желание побиться затылком о стену.       «Некоторые истории начинаются не с начала», — сказала Эдди вечность назад, и он бы не вспомнил этой довольно странной фразы, если бы она была сказана в иных обстоятельствах — да что греха таить, он не помнил большей части их разговора втроём с Байерсом, а от вспышки ревности ему до сих пор было не по себе… С другой стороны, если бы полтора косяка не заставили его вывернуться перед Эдди наизнанку, она бы тоже не сказала ему… ничего.       Что не уйдёт. Что выбирает его. Что даст ему шанс всё исправить…       Но пока он не имеет ни малейшего представления, как воспользоваться этим шансом, чтобы всё не испортить ещё сильнее…       Стив никогда не испытывал проблем с тем, чтобы очаровать понравившуюся девушку — про доску Робин во время месяца работы в Scoops Ahoy он предпочитает не вспоминать, виня в неудачах то ли нелепую униформу, то ли временную потерю уверенности в себе после провала в колледж. Но что делать, если очаровывать нужно ту, которая меньше чем через неделю станет его женой? Которая уже носит его ребёнка — и не после выдуманного полугода отношений, не лишённых флёра романтики, и даже не в результате свидания на одну ночь, а после собственной достаточно рассудочной просьбы стать её первым мужчиной? Как надо действовать, когда история началась так?       Стив вздрагивает, когда вода становится ощутимо прохладнее. Что ж, холодный душ тоже можно считать своеобразным знаком того, что ему пора перестать думать о всяких глупостях…       Стив надевает джинсы и футболку, пальцами прочёсывает волосы, откидывая назад отросшую чёлку. Воротник от влажных кончиков сразу же промокает, и он раздражённо ведёт плечами, надеясь, что майская жара высушит волосы достаточно быстро.       На втором этаже тихо, но снизу доносится какое-то громыхание. Стив почти уверен, что шум на самом деле и вполовину не такой громкий, как ему кажется, но он слишком привык к тишине в доме. Звук приводит Стива на кухню, к не самой ожидаемой им картине: Эдди сноровисто стучит ножом по разделочной доске, поминутно отвлекаясь, чтобы помешать что-то на плите. Пахнет жареным луком и специями, из магнитофона на барной стойке приглушенно играет что-то тяжёлое и, естественно, незнакомое.       Эдди нервно дёргает лопатками, почувствовав взгляд, но больше никак не реагирует на его приход. Она дорезает помидоры, отправляет их в сковороду и снова всё перемешивает, затем наконец-то оборачивается и широко улыбается:       — Смотри, как я умею!       Стив уже хочет сказать, что и так знает, что она хорошо готовит, но Эдди хвастается не кулинарными способностями — или не совсем ими: она берёт со столешницы яйцо и аккуратно выбивает его в сковороду — одной рукой.       — Потрясающе, — с искренним восхищением говорит Стив. Если бы он попробовал провернуть подобный трюк, он бы заляпал белком всю кухню. Эдди тем временем добавляет в блюдо оставшиеся яйца и закрывает сковородку крышкой.       — Надеюсь, ты не имеешь ничего против шакшуки? — Она щёлкает кнопкой магнитофона, останавливая песню, и теребит завязки фартука, который надевает уже не в первый раз.       — Нет, конечно, не выключай…       — Стиви, что, по-твоему, такое «шакшука»? — Эдди прищуривается и наставляет на него деревянную лопатку, которую всё ещё держит в руке.       — Ну… это группа? Которую ты только что слушала? — предполагает Стив: слово он слышит впервые в жизни. Эдди звонко смеётся, кажется, впервые с воскресенья… или даже с пятницы?       — Очевидно, коллеги, как мы и подозревали, пациенту показан начальный курс правильной музыки. Шакшука — это то, что мы сейчас будем есть, фактически такая ближневосточная яичница. — Она снова поворачивается спиной, помешивая ту самую шакшуку, Стив ждёт продолжения про группу, но Эдди только молча достаёт из шкафчика тарелки.       — А что за музыку ты слушала? Кстати, можно было не выключать… — торопливо добавляет он, чтобы не забыть, и Эдди бросает удивлённый взгляд через плечо.       — Я думала, тебя раздражает такое…       Стив улыбается и качает головой:       — Если не очень громко, то почему нет?       — И если я не подпеваю, конечно, — Эдди улыбается в ответ. — Но иногда я забываюсь, прости. Это была Metallica, последний на данный момент альбом…       Она раскладывает «восточную яичницу» — Стив успевает забыть название — по тарелками и ставит их на барную стойку — рядом, они всегда сидят рядом, а не напротив, и эта маленькая традиция почему-то его ужасно радует.       — По рецепту предполагается еще чеснок, но я решила его не добавлять, — Эдди забирается на барный стул, задевая его плечом, и задумчиво расчерчивает блюдо вилкой. Стив гонит с языка глупую шутку про поцелуи, когда она продолжает: — Ты всё-таки работаешь с людьми, и как бы меня ни бесил Кит, клиенты такого не заслуживают…       — Но так они бы держались на почтительном расстоянии, — фыркает Стив, тоже начиная есть: до начала его смены остаётся чуть больше получаса.       — Так докучают поклонницы? — Эдди наклоняет голову и смотрит из-под ресниц с мягкой насмешкой. — В следующий раз буду иметь в виду…       Стив уже открывает рот, чтобы продолжить безобидную пикировку — и, возможно, попробовать снова вызвать в тоне Эдди ревнивые нотки — ведь не почудились же они ему, в самом деле? — но неаккуратно наколотый на вилку помидор несколько корректирует его планы, оставляя на светлой футболке небольшое, но заметное рыжее пятно.       — Да твою мать, — Стив не может сдержать раздражённого восклицания: ему нравится эта футболка, а пятна от овощей никогда толком не отстирываются.       — Что такое? — Эдди подаётся вперёд, легко касаясь его груди и слегка разворачивая от себя маленькой ладонью, и Стив резко вспоминает, что так и не воспользовался душем одним из главных для себя в последние недели способов. — Чёрт, неприятно. Ну, ничего страшного, снимай.       Стив слышит её слова будто со стороны, смотрит на тонкие пальцы на своей груди и будто плавится под ними, хотя они почти наверняка прохладные, как всегда.       — Стиви, ты так ошарашен моей просьбой раздеться? — насмешливый голос Эдди слегка приводит его в чувство. Стив чувствует, как на скулах загораются красные пятна, и рывком стягивает футболку, с трудом сдержавшись, чтобы не бросить её в Эдди — так, как когда-то он, повинуясь странному порыву, бросил в неё жёлтый свитер, сейчас почти наверняка вернувшийся в его шкаф. Кожа, до которой Эдди дотрагивалась мгновение назад, всё ещё будто горит, и Стив, отдав футболку, косится на собственную грудь, словно ожидая увидеть там если не ожоги, то отпечаток ладони.       — Так, свежий помидорный сок, значит, горячую воду исключаем… — вполголоса говорит Эдди, священнодействуя у раковины. — Немного мыла, потереть — и вот!       — Ты не перестаёшь меня удивлять, — Стив неслышно слезает со своего стула и делает пару шагов в её сторону. — Сначала готовка, а потом ещё и это.       — А, это я не тебе говорила, что моим любимым школьным предметом было домоводство? — отвечает Эдди через плечо с негромким смешком, и Стив качает головой: точно не ему. — Значит, Бакли или Уилер… Шакшука, например, — это вроде был урок, посвященный мировым культурам, ну а выведение пятен — азы, которые должна знать каждая приличная американская жена.       Если есть в мире три слова, максимально не подходящие для описания Эдди Мансон, то вот они — приличная американская жена. Стив улыбается, возвращаясь на место и снова приступая к трапезе.       — Она успеет высохнуть, пока я доем?       — Я старалась не мочить сильно, так что будем надеяться, — Эдди, судя по звуку и долетевшим брызгам, встряхивает футболку, затем шлёпает по плитке в его сторону: она всё ещё босиком. — Да, пожалуй, надёжнее будет, если ты продолжишь трапезу топлесс…       Она прерывается на середине фразы. Стив резко оборачивается, чуть не свалившись с высокого стула. Вилка падает с неожиданно громким в наступившей тишине звуком.       В кухне нет ничего подозрительного: всё та же знакомая ему до последней царапины столешница, пол, расчерченный ромбами солнечного света, и Эдди Мансон, огромными глазами смотрящая куда-то в его сторону.       — Эдди? Что-то случилось? Ты замолчала, и я…       Она тяжело сглатывает и прижимает к себе его футболку, почему-то отводя глаза.       — Извини, я не хотела смотреть…       — Но ты же там всё видела, — он пытается свести всё к шутке, но Эдди только напряжённо поджимает побледневшие губы. Стив снова оглядывает себя, но не замечает ничего необычного: родинки на плечах и грудных мышцах, густые волосы — интересно, правда, что бритьё груди в старшей школе привело в итоге к тому, что он так… зарос? (по легенде, отсутствие волос на теле помогало быстрее плавать, но, кажется, кто-то из парней сборной просто пустил слух, что это сексуально и нравится девушкам) — шрамы на рёбрах и ниже, а ещё те, которые он не видит, на спине…       Шрамы! Конечно, Эдди их неоднократно видела и даже сама перевязывала, но он согласен, что они выглядят, мягко говоря, неприятно. Правда, Робин как-то пошутила, что те, которые на спине, похожи на следы от некогда бывших у него крыльев…       — Извини, я не хотел, — Стив повторяет её собственные слова и едва сдерживается, чтобы не обхватить себя руками, прикрывая рубцы на боках, и тянется к футболке. Чёрт с ней, что она ещё мокрая…       — Нет, ничего, — Эдди встряхивает волосами и скрещивает на груди руки. — Я просто думала, они будут не такие…       Не такие — заметные? Отвратительные? Пугающие? Стив невесело улыбается, натягивая противно влажную футболку и ныряя под стойку в поисках вилки.       — Не такие, как у меня… — едва слышно заканчивает она и — Стив может поклясться — всхлипывает.       — Но тебя же почти не покусали? Благодаря корсету… как ты там его назвала? — Стив внезапно теряется и пытается если не свести всё к шутке, то переключить внимание Эдди на что-то не столь драматичное. Он смутно припоминает россыпь белых и ярко-розовых отметин на бледной коже, периодически видит — и иногда специально ищет взглядом — тонкий шрам на виске, но всё это и вполовину не так серьёзно, как то, что украшает его торс. Или он видел не всё?       «Длинные штанины и рукава, пожалуйста», — шелестит память едва слышно.       — Да, точно. Бронелифчик. — Эдди фальшиво улыбается и кулаком трёт глаз, и Стив понимает, что сейчас ему лучше предложить какую-нибудь другую тему.       — Чем собираешься заниматься? — вопрос не блещет оригинальностью, но Эдди, кажется, рада переключиться, — во всяком случае, она возвращается на свой стул и, как обычно, подгибает ноги под себя.       — Разбирать вещи? Ума не приложу, откуда у меня столько барахла… — она едва заметно приподнимает уголки губ, и Стив чувствует облегчение. — Если закончу до твоего прихода, то думала порисовать. Опробовать секретер, так сказать…       — О, тогда, может быть, как-нибудь оживишь это? — Стив кивает в сторону своего блокнота, лежащего на барной стойке, неожиданно осознавая, что каждый раз, когда он видит белую обложку, он думает о рисунках Эдди на ней.       — Что, сегодня без конспектов?       Стив слегка кривится:       — Сегодня смена с Ником, а при нем я страшные книги не читаю — он ещё слишком мал для подобного. Так что либо слушаю бесконечные рассказы про футбол, либо мы смотрим фильмы…       Стив до сих пор не может определиться, что хуже: монологи про спорт, в котором он ни черта не понимает, или просмотр сопливых подростковых мелодрам, большим любителем которых оказался новый сотрудник видеопроката.       — М-м-м, — задумчиво тянет Эдди, принимаясь за давно остывшую яичницу, — а вот и планы. Захватишь что-нибудь?       — Вечер кино? — Стив в пару движений опустошает тарелку, в этот раз избегая накалывать на вилку помидоры: мокрое пятно на футболке всё ещё неприятно льнёт к коже. — И еду на вынос? Не знаю, как для тебя, а для меня фильм под домашнюю еду звучит как что-то жутко неправильное.       Эдди подпирает щеку рукой и фыркает:       — Вот так берёшь и обламываешь все планы по демонстрации моих кулинарных талантов, да, Стиви?       — У тебя ещё будет много возможностей впечатлить меня, — Стив выплёскивает в кружку остатки сваренного утром кофе и выпивает его практически залпом: оставшегося до смены времени едва хватит, чтобы без нарушений доехать до проката. — Что насчёт мексиканской кухни?..       Когда он возвращается после смены с двумя буррито, огромной упаковкой начос и кассетой «Назад в будущее», Эдди, улыбаясь почти робко, протягивает ему ставший гораздо более ярким блокнот. Стив не высказывал никаких пожеланий, отдав всё на откуп её фантазии — уж в ней он никогда не сомневался, но Эдди смогла по-настоящему удивить его. Вероятно, вспомнив об их разговоре в машине, разноцветными ручками она нарисовала рождественскую ель: среди игрушек он видит, помимо традиционных шаров, звёзд и свечей, летучих мышек, похожих на ту, что украшает его машину, лошадь-качалку, игральную кость наподобие той, что он когда-то бросал, развёрнутую «двадцаткой», ожидаемые гитару и биту с гвоздями, а ещё — изящную колыбельку, похожую на ту, что в его детстве иллюстрировала сказку про Спящую Красавицу. Стив улыбается, ведя пальцем по рисунку, когда замечает строчку знакомым почерком, змеящуюся по верху, — будто название для его конспекта: «Легенды забытых королевств». ***       Стиву тоже снятся кошмары — она понимает это на их четвертую совместную ночь.       Она, конечно, могла это предполагать — в теории: всё-таки Харрингтон варится в дерьме, связанном с Изнанкой и не только, не первый год и уже не обладает адаптивными механизмами детской психики, как мелкие. Но предполагать — одно дело, а видеть своими глазами — совсем другое.       Стив не кричит, как сама Эдди, и это гораздо хуже: крик, как правило, будит и её, и окружающих, но кошмар обычно заканчивается. Нет, Стив только болезненно жмурится и мечется по кровати, влажные от пота волосы облепляют лоб, он что-то повторяет сквозь стиснутые зубы. Эдди удаётся разобрать отдельные слова: «Пошел прочь», «Назад!», «Стой!» — и даже ее отрывочных знаний о прошлых приключениях Стива Харрингтона достаточно, чтобы понять: ему приходилось говорить или думать это слишком часто…       Понимая, что не должна просто наблюдать, Эдди, однако, в первые мгновения после пробуждения чувствует странную робость, будто запрещающую ей тревожить сон Стива. Однако просто наблюдать скоро становится выше ее сил, но что правильно делать в такой ситуации, она не имеет ни малейшего представления. Просто разбудить, конечно, самое очевидное решение, но Эдди знает по себе: недостаточное. Кошмар тогда не уходит, а остаётся на задворках сознания, будто прячется за неплотно задернутыми шторами и выглядывает оттуда, пытаясь улучить удобный момент и вернуться, пусть даже в искажённом виде.       Сон вне трейлера — недостаточное условие. Ты ещё должна быть не одна.       Её внутренний голос раньше никогда не говорил словами Харрингтона, но сейчас она вынуждена согласиться с ним: кошмары любят одиночество, её-то уж точно. И Эдди решается.       Она неловко подползает поближе к Стиву и, стараясь всё-таки не разбудить его, слегка обнимает за плечи. Метания постепенно затихают, негромкое бормотание прекращается, и Эдди, чувствуя себя чуть более уверенно, запускает пальцы в шевелюру Стива, перебирает вспотевшие волосы и начинает что-то успокаивающе шептать, сама не понимая, что именно.       И тут происходит то, что может потянуть на её персональный кошмар: Стив открывает глаза.       — Привет… — Ей всегда казалось глупым, когда в любой неловкой ситуации говорят «Привет», но сейчас она сама не может придумать ничего оригинальнее.       — Что ты делаешь? — хриплым после сна голосом спрашивает Стив. Он тоже не слишком оригинален. Надо перестать касаться его, выпутать руки из его волос, отодвинуться на свою половину, возможно, сбежать, как минимум, в ванную… — но Боадикка Мансон проигрывает очередную битву с самой собой.       — Прогоняю дурной сон, — Эдди криво улыбается, не уверенная, что в почти кромешной темноте спальни можно разглядеть хоть что-то, но надеется, что улыбку можно будет услышать в голосе. — Вот так…       Она легко дует Стиву в середину лба, будто её дыхание может прогнать кошмары, которые, судя по всему, осаждают его не первый год.       — Спасибо, — тихо отвечает он. — Наверное, это из-за фильма…       «Назад в будущее»? Эдди сводит брови к переносице. Они посмотрели его в два приёма, во вторник и в среду, и Стив никак не давал понять, что его что-то беспокоит.       — Но ты ведь видел его раньше?       — Не весь, — Стив откашливается, его плечи вздрагивают под руками Эдди. — И, скажем так, при весьма специфических обстоятельствах…       Эдди ждет продолжения рассказа, но Стив замолкает, не делая, однако, попыток отодвинуться. Кажется, его до сих пор слегка потряхивает и он льнёт к её несмелым прикосновениям, которые объятиями можно назвать с очень большой натяжкой.       — Знаешь, в женском движении не так давно возник термин «безопасное пространство»… — негромко говорит Эдди, когда молчание начинает казаться ей неуютным. — Если в общих чертах, он обозначает место, где каждый может, не опасаясь осуждения, насмешек или отрицания, говорить обо всём, о чём хочет. Можно добавить ещё один пункт — не вспоминать обо всём сказанном за пределами этого пространства. Как ты смотришь на то, чтобы объявить эту кровать безопасным пространством?       Плечи Стива под её руками снова слегка вздрагивают — кажется, он так выражает что-то типа согласия… или безразличия?       — Мои сны — не самая приятная тема, — наконец-то цедит Стив. — Но, если хочешь, можем поговорить о твоих.       Эдди неприятно цепляет его тон, но она прекрасно знает на собственной шкуре, каково возвращаться в реальность после кошмара, неважно, с чем или кем он связан.       — Мне снятся… или наши приключения на каникулах… — Эдди глубоко вдыхает, чувствуя, как к горлу подкатывает ставший привычным комок. Она до сих пор избегает говорить о мартовских событиях, даже называть их прямо. Неожиданно становится понятно, что она сидит, наверное, в самой неудобной позе из всех возможных, подогнув одно колено и практически упираясь другим в грудь Харрингтона, но менять положение именно сейчас — значит разрушить хрупкие, едва наметившиеся стены их собственного «безопасного пространства», и поэтому она настраивается терпеть. Главное — в самый ответственный момент не сорваться в туалет. — …Или автокатастрофа.       — Та самая? — тон Стива слегка меняется, становится если не теплее, то, безусловно, мягче, и Эдди чувствует, как её предплечья касается чуть шершавая ладонь.       — Я, к счастью, попадала всего в одну, — ей всё-таки удаётся ответить нейтральным тоном, хотя уточнение ощутимо сбивает её решимость.       — Тогда очень не рекомендую ездить с Мейфилд, — Стив издаёт что-то, что можно принять за смешок, и Эдди выдыхает. Кажется, у неё получается… правда, что именно, она пока не понимает.       Впрочем, думать на несколько шагов вперёд никогда не входило в основные постулаты доктрины Мансон — иначе она бы не оказалась там, где оказалась, — в спальне Стива Харрингтона…       — Приму к сведению, — кивает Эдди. — …Я не знаю, почему в фургоне было столько стекла: у нас всегда был только самый минимум посуды. Бутылки, наверное?       — Ты у меня спрашиваешь? — с неожиданной нежностью во всё ещё хриплом голосе уточняет Стив.       — У себя, — Эдди сжимает его левую руку, чувствуя, как под пальцами бугрятся мышцы. — Самое смешное, что я так и не поняла толком, что случилось… я спала… а потом я уже на полу, и фургон больше не едет, и вроде бы он несколько раз перевернулся… а из руки, знаешь, вот здесь, — Эдди кивает в сторону хвоста своей королевы, как всегда, уверенная, что её защитница бережёт их покой, — торчит что-то светлое… Я и правую руку выбрала, чтобы прикрыть шрам…       Стив выпутывается из неловких объятий Эдди и сам обхватывает её за плечи, не давая продолжить. Ну, она, кажется, успела сказать основное…       — Ш-ш-ш-ш, — успокаивающе шепчет он и будто баюкает её. — Всё закончилось. Ты здесь. Ты в безопасности. Безопасное пространство, помнишь?       Эдди неожиданно всхлипывает и утыкается ему в изгиб шеи. Её утешения пошли совсем не по тем рельсам, по которым планировалось изначально…       — А мне снится, что я не успеваю… или что тварюшка Хендерсона не узнаёт его… что лифт падает… что демопсы не уходят к вратам… что Дастин и мелкая приходят слишком поздно… что ты не застёгиваешь жилет… — голос Стива звучит сбивчиво и неразборчиво, теряясь в её волосах, часть слов Эдди скорее угадывает, чем слышит. — Не знаю, зачем я рассказываю, — тебе ни к чему думать о таком, особенно сейчас…       Эдди хочется его ударить — или хотя бы донести простую мысль: чем больше она сможет узнать о всякой изнаночной нечисти, тем в большей безопасности будет, — но она сдерживается: оставлять на почтительном расстоянии, оттеснять за спину, если угодно, и туда же — не напрягать своими проблемами — для Стива Харрингтона — это форма проявления заботы.       Как минимум, для нынешнего Стива Харрингтона. Эдди не имеет ни малейшего представления, как тот Стив, которого она наблюдает почти два месяца в непосредственной близости, вообще допустил, что в дело о загадочном бункере русских под Старкортом оказалась замешана десятилетка… даже если эта десятилетка — Эрика Синклер.       — Не знаю, зачем говорю всё это, — повторяет Стив, вероятно толкуя её молчание на свой лад, — но точно не за тем, чтобы помериться страданиями.       — Страдания не измеряются, они либо есть, либо их нет, — торжественность фразы несколько смазывается из-за зевоты, которую Эдди не удаётся сдержать. — Просто, наверное, каждому рано или поздно хочется поделиться?       — Наверное, — она чувствует мягкое давление на плечи и не сопротивляется, когда настойчивые руки бережно укладывают её на подушку. — Особенно когда для этого появляется специальное место…       ***       Стив просыпается от того, что не может вдохнуть. Кажется, что грудь что-то сдавливает, а нос и рот забиты непонятной субстанцией, но ощущение не имеет ничего общего с хвостами демобатов или лозами Векны.       В памяти всплывает загадочный «демон сонного паралича», о котором как-то рассказывала Робин. Кажется, он ночами садится на грудь своей жертве — хотя почему «он»? В разных культурах этот демон разного пола, а где-то вообще гигантская лошадь… Однако непосредственно на груди у Стива ничего нет, а давление смещено в сторону плеча.       Демон задремал ночью и… сполз?       Кажется, от недостатка воздуха он начинает бредить. Стив с усилием открывает глаза, прогоняя остатки сна. Спальню заполняют сизые сумерки, но перед глазами почему-то всё равно стоит чернота. Он глубоко вдыхает и отплёвывается: непонятная субстанция оказывается всего-навсего пушистыми тёмными волосами.       Ну конечно. Это никакой не демон сонного паралича — это всего лишь Эдди, которая от стресса всегда становится очень тактильной, особенно когда не может себя контролировать. Сейчас она лежит, зарывшись лицом практически в его ключицу, так, что он даже может почувствовать лёгкую щекотку её дыхания. Стив косится вниз и вправо и пытается развернуть плечо так, чтобы при этом не потревожить Эдди, которая, судя по тому, как затекла его рука, проспала в этой позе чуть ли не всю ночь.       Пытаться заснуть дальше вряд ли имеет смысл: судя по тому, как светло за окном, до будильника остаётся не больше получаса. Стив аккуратно высвобождает из-под одеяла левую руку и выпутывает лицо из мягких вездесущих кудрей. О подобном минусе совместного сна он не думал.       Он с трудом удерживается от того, чтобы не рассмеяться. Как будто он вообще глубоко задумывался о том, к чему может привести совместный сон.       Например, к этому… Стив внезапно ощущает, что Эдди не просто утыкается лицом ему куда-то туда, где шея переходит в грудные мышцы, где, если приглядеться, до сих пор можно различить след от хвоста душившего его демобата. Она в принципе прижимается к нему всем телом, а их ноги практически переплетены, и он чувствует тонкую фланель её пижамных штанов бедром… и не только. Стив жгуче краснеет, пытаясь убедить себя, что это всего лишь утренняя физиология, происходящая с ним вне зависимости от компании в постели: такое как-то случилось при Робин, и она всё утро отпускала не самые остроумные шутки. Утешение не работает — особенно потому, что он совершенно не представляет, какой может быть реакция Эдди. Будут ли это тоже плоские шутки — то ли чтобы смягчить неловкость, то ли чтобы усугубить её — или игнорирование, оскорблённое или непринуждённое?       Стив трусливо сбегает в душ, предпочитая не проверять.              Он выходит из ванной спустя четверть часа, но постель уже пустая, и Стива предсказуемо затапливает волна страха. Он всё-таки сделал что-то не то и Эдди ушла? Рациональная часть мозга твердит, что он просто разбудил её шумом воды в душе, а валяться в постели без сна Эдди не любила, Стив за четыре неполных дня вместе уже понял это.       Стив ещё раз оглядывает небрежно заправленную кровать и внезапно слышит какие-то звуки, доносящиеся из-за приоткрытой двери в коридор, вроде бы со стороны гостевой ванной. Так же быстро, как было со страхом, его накрывает облегчением, он напрягает слух и, кажется, даже может различить слова. Cover me with kisses, baby Cover me with love…       В кои-то веки песня ему знакома — Стив и сам порой напевает Blondie в душе. Он против воли улыбается, вспоминая, как Эдди переругивалась с Робин по поводу «настоящей музыки», а сейчас вроде бы не имеет ничего против «ненастоящей». Затем ему на глаза попадаются свёрнутые в шарик тёмные носки — кажется, его.       Стив фыркает и поднимает их, чтобы отправить в бельевую корзину. Ему не жалко вещей, но неужели Эдди удобно носить носки не своего размера? Или это — её способ освоиться на новом месте? Пометить территорию?       Тогда у неё есть много способов адаптации. Стив снова улыбается, забирая с комода чайную чашку и банановую кожуру.       Эдди, как воздух, заполняет собой всё доступное пространство, — правда, проявляется это порой в специфических формах. Её вещи всё ещё не разобраны до конца, и Стив постоянно натыкается то на незнакомые книги, то на кассеты… А ещё, как сейчас, собирает по дому чашки, носки, кожуру и косточки, выуживает из разных мест тапки, а Эдди раз за разом оказывается босиком…       Кажется, это должно раздражать, но Стив, напротив, испытывает чувство, сопоставимое с восторгом. Пятый день подряд он чувствует себя по-настоящему нужным.       Раньше Стив был нужен только в минуту опасности — да и он никогда толком не мог сказать, была это действительно необходимость или он просто оказывался в нужном месте в нужное время. Неожиданно сильный для Нэнси и Джонатана демогоргон у Байерсов, сбежавший питомец Дастина, пропавшая после таинственной гибели Крисси Эдди, адрес которой оказалось возможным узнать только через базу проката, — на его месте мог оказаться любой другой, никому там не был нужен именно Стив Харрингтон.              Про родителей он вообще старался не думать: иногда ему казалось, что они вспоминали о нём, только когда он попадался им на глаза. Такова была политика отца: не надо больше необходимого нянчиться, надо растить мужчину — настоящего Харрингтона. Конечно, так было не всегда, и лет до двенадцати Стиву было грех жаловаться: на него никогда не поднимали руку, исполняли все хотелки — в пределах разумного, конечно, пони ему так и не купили, и он в итоге был благодарен: что бы он делал сейчас с недолошадью? А потом отец решил, что Стив вырос и, вероятно, больше не нуждался во внимании и заботе. Разумом Стив понимал, что это было связано с судьбой дяди Джона, младшего брата Питера Харрингтона, самодовольного и балованного, судя по редким оговоркам мамы. Отец о брате не говорил никогда.       А с Эдди Мансон впервые в жизни Стив чувствует себя нужным постоянно. Он отвечает на её вопросы разной степени странности («Чёрт, почему мне постоянно жарко?» — «Ну, твой обмен веществ сейчас выше примерно на четверть…») — и это еще одно новое чувство: когда он что-то знает, а остальные нет, — он помогает разбирать вещи, двигает мебель в бывшей малой розовой гостиной («Приятный оттенок», — говорит Эдди на его опасения, что интерьер несколько не в ее стиле), объясняет, как пользоваться бытовой техникой, видеомагнитофоном, котлом для горячей воды…       А ещё Стив уже несколько дней возвращается не в пустой дом. Он больше не один — но это не столько радует, сколько наоборот: это пугает до шевеления волосков на затылке, он боится всё испортить и поэтому старается быть идеальным, не представляя, получается ли у него. Что вообще будет идеальным для Эдди Мансон? Зачем он ей — такой… такой…       Стив не тешит себя мыслью, что мог как-то заинтересовать её собой. Эдди — одна из самых самодостаточных персон, что он только встречал, и сначала он думал, что она как остров. Но Эдди Мансон не была островом — она была целым континентом. Созвездием. Галактикой. И ему просто хочется стать первооткрывателем — но что он сам может предложить ей, кроме смазливой мордашки… и высоких характеристик харизмы?       Стив невесело усмехается, отправляя кожуру в измельчитель и ставя кружку в посудомойку. Сейчас запустить её или уже после завтрака? Во вторник они ужинали буррито, но в среду к его возвращению из проката был готов ужин, вроде бы незатейливый, но отличающийся от того, что Стив готовил сам для себя. Эдди назвала блюдо «почти что ирландским рагу», и Стив пошутил, что они идут по кухням народов мира, а потом почти робко решил уточнить, с чего Эдди вдруг решила что-то приготовить, — ведь она так же, как накануне, могла попросить его захватить что-нибудь из одной из забегаловок или разморозить запасы. Эдди фыркнула и сказала, что всерьёз намерена сразить его собственными кулинарными талантами, и Стив не понял, в шутку она это говорила или всерьёз, когда она, внезапно погрустнев, добавила:       — Я люблю готовить, если посуду мыть не мне. А ещё мне просто скучно…       Это Стив прекрасно понимал: Эдди фактически два дня просидела в новом огромном доме, где из развлечений только моментально надоедающий разбор вещей, так что готовка и вправду выглядела неплохой альтернативой. Похоже, она не вкладывала в неё никаких вторых и третьих смыслов…       Из-за шума кофемашины Стив пропускает момент, когда Эдди, шлёпая босыми ногами по полу, тоже спускается на кухню.       — Сегодня завтрак с тебя, — с зевком заявляет она, останавливаясь у барной стойки и почёсывая одну ногу пяткой другой, клетчатые пижамные штаны при этом задираются чуть ли не до колена. — Разделение труда, всё такое.       Стив согласно кивает, отправляя в тостер пару кусков хлеба. Эдди не выглядит выспавшейся — но он никогда и не думал, что она могла оказаться ранней пташкой… Впрочем, сейчас в нём скорее говорят стереотипы.       — Я тебя разбудил? — извиняющимся тоном начинает он, ставя перед Эдди кружку с кофе, где молока чуть ли не две трети. — Проснулся до будильника, ну и…       Стив внимательно следит за её лицом, но не замечает и тени смущения или сомнения — напротив, Эдди улыбается почти беспечно.       — В каком-то смысле. Знаешь, я теперь очень однозначно реагирую на звук льющейся воды…       — Оу, прости… В следующий раз я пойду в гостевую ванную…       — Не надо, — Эдди делает глоток и с подозрением косится сначала на свой кофе, потом на Стива. — Не хочу доставлять тебе неудобства…       «Ещё больше, чем сейчас», — будто повисает в воздухе.       — Ты не доставляешь, — Стив старается говорить максимально серьёзно и в то же время непринуждённо. — Но ладно, мне и самому не хочется уходить в гостевую, там нет подогрева пола.       — Гениальное изобретение, — улыбается Эдди снова, принимая у него тарелку с тостом — арахисовое масло и банан, классическое и беспроигрышное сочетание. — Спасибо!       — Что-нибудь ещё? Оливки, анчоусы, салями?       — Стиви, от твоих гнусных инсинуаций — и только от них — меня начинает тошнить, — Эдди прищуривается, делая глоток кофе. — Но, на самом деле, я радуюсь, что пока обхожусь без… экзотики.       — В книжке вроде бы пишут, что странные вкусовые предпочтения могут проявиться и во втором триместре, — Стив садится рядом со своим кофе, и Эдди ревниво заглядывает в его чашку. — И тебе тоже спасибо.       — За что? — вопрос выходит нечётким: Эдди как раз вгрызается в свой тост и говорит с набитым ртом. Впрочем, такие условности её наедине со Стивом не волнуют, как он уже сумел убедиться.       — За то, что разбудила. И вообще, за разговор и… идею. Наверное, мне этого и вправду не хватало.       — Обращайся, — небрежно бросает Эдди, взмахивая взъерошенными волосами, — судя по всему, она ещё не причесывалась, — но Стив уже достаточно хорошо может читать по её глазам, чтобы понимать: ей важна его благодарность. Он делает ещё один глоток остывающего кофе, когда внезапно замечает календарь на холодильнике. Сегодняшнюю дату — 29 мая — сопровождают два восклицательных знака.       — Да что за херня… — Стив ловит удивлённый взгляд Эдди и сразу же объясняет: — У Хендерсона сегодня день рождения…       — Черт, я совсем забыла. Но он вроде бы ничего не говорил?       Стив пожимает плечами, доедая остатки тоста:       — Он обычно не отмечает… ну, насколько я знаю. Последние дни школы, всем не до праздников…       — Но подарок? — Эдди смотрит вопросительно. — Ему сколько, пятнадцать или уже шестнадцать?       — Если бы я знал, — фыркает Стив. Да уж, хороша нянька — но он и вправду никогда не задумывался, сколько лет младшему другу. — Вроде пятнадцать… Посмотришь что-нибудь прикольное в Инди, если будет время?       — От нас двоих? — Эдди ёрзает на стуле и отводит глаза. — Думаешь, пора?       Стив вздыхает. Он не больше самой Эдди хочет говорить обо всём детям, но прекрасно осознаёт неизбежность этой беседы. В конце концов, скрываться просто не очень красиво по отношению к друзьям…       — Нам в любом случае придётся ему рассказать. Это не так страшно, как кажется…       Наверное.       Эдди, похоже, разделяет его неозвученный скептицизм:       — Не страшно говорить со взрослыми адекватными людьми. А ему пятнадцать!       — Думаешь, он не знает, что люди занимаются сексом? — формулировка не слишком удачная — можно ли сказать, что они занимались сексом? — но Эдди вроде бы не обращает внимания, парируя только:       — В таком случае мы для него не люди!       Стив усмехается и предлагает решение, лежащее на поверхности:       — М-м-м… а если предложить вписаться Робин? Подарок от нас троих уже не так подозрителен…       — Ты совсем не хочешь напрячься и порадовать братишку самостоятельно? — тянет Эдди, преувеличенно внимательно разглядывая что-то на дне своей кружки: кажется, она успела допить кофе.       — Это тебе он братишка, мне — максимум подопечный, — отмахивается Стив. — Всегда чертов бэбиситтер, помнишь?       — Ничего, это полезный опыт, — улыбается Эдди. — Кстати, а что…       Договорить она не успевает: её перебивает резкая трель телефона.       — Надеюсь, у них по-настоящему важное дело, — недовольно ворчит Стив, выходя в коридор. — Резиденция Харрингтонов.       — Ух как всё серьёзно, резиденция, — гнусавит с того конца провода Кит. — Звоню сказать, что сегодня утренняя смена начнётся в двенадцать, без оплаты выпавших часов. Эти косорукие ублюдки повредили проводку, так что…       — Понял, — перебивает Стив. Вступать в словесную перепалку ему не хочется: перенудеть Кита он не в состоянии, это даже Робин удаётся не всегда, а вот если немногословно соглашаться, есть шанс закончить разговор быстро. — Это всё?       — Да, Нику я позвоню сам, так что…       — Пока, — невежливо обрывает разговор Стив и вешает трубку.       — Что-то на работе? — Эдди неслышно возникает совсем рядом, держа в руках кофейную кружку — его собственную. Стив не знает, то ли отобрать у неё лишнюю дозу кофеина, то ли восхититься такой наглости.       — Ага, смена начнётся в двенадцать. Можем пока что-нибудь посмотреть вместе… Или тебе надо опять поиграть в «пятнашки» с комодом и усилителем? Или пойдёшь… досыпать? — добавляет он, видя, как Эдди снова зевает во весь рот.       — Ну, я теперь всегда зеваю, не обращай внимания, — отмахивается она, чуть не расплескав кофе. — И я не люблю спать днём, больше нет, да к тому же у меня и времени особо нет: мы с Бакли и Уилер договорились сегодня съездить в Инди…       — Точно, ты вчера говорила… — Стив и вправду вспоминает что-то подобное — упоминание о поездке под поедание карамельного попкорна и неловкости от столкнувшихся в миске рук. — А поближе нельзя?       — Вообще мы едем практически наугад, но в Инди шанс найти необходимое всё-таки выше… — Эдди неожиданно не то чтобы смущается, но Стив совершенно точно может разглядеть румянец на её щеках даже в рассеянном свете коридора. Интересно, за чем они собрались ехать?       — Кстати, Стиви, а почему это в твоей порции ощутимо больше кофеина? — Эдди делает ещё один глоток из его кружки и недовольно сводит брови. Стив сначала думает сделать вид, что не понимает, о чём она, но в итоге сдаётся:       — Не знаю, может быть, потому, что это не я беременный?       — И это пиздец как несправедливо, как я сейчас думаю… — Эдди кривит уголок рта и возвращается за барную стойку.       — Выражения? — неуверенно говорит Стив, идя следом и попутно думая, делать ли себе новый кофе — или его тоже постигнет судьба первого. — Ну, помнишь, ты просила меня контролировать твой язык…       Эдди вскидывает брови, смотря на него с непонятным выражением, и Стив задумывается: это потому, что она не помнит свою просьбу, — или потому, что у него получилось ужасно двусмысленно.       — Ты можешь лучше, Стиви, у тебя изрядный опыт родительства, — наконец-то тянет она своим вполне обычным тоном, и Стив выдыхает. Кажется, план по двусмысленностям он этим утром перевыполнил.       Однако слова Эдди наталкивают его на новую мысль.       — Кстати, о родительстве. Мои в итоге не смогут приехать: отец неожиданно уже на Аляске, а мама решила опять попытать счастья и попробовать достучаться до бабушки…       На этот раз во взгляде Эдди Стив видит удивление, но сейчас погружаться во все перипетии семейных отношений клана Картеров ему не хочется. А ещё там совершенно точно есть если не радость, то облегчение, которое перекликается с его собственным. Наверное, он должен был чувствовать обиду: родители пропускают свадьбу единственного сына — но обиды не было, только какое-то опустошение.       Тем более что родители, решив игнорировать церемонию, помнят о другом, и вот это гораздо обиднее: наряду с документами о дедушкином трастовом фонде поверенный семьи передал ему брачный договор для будущей миссис Харрингтон — стандартный, по которому стороны в случае развода остаются при своих добрачных средствах. Стив пока не показывал его Эдди — не из страха, что она неожиданно откажется от брака, нет, в ней он не сомневался, — просто не было повода. Однако брачный договор натолкнул его на мысль, которая всегда была настолько очевидна и на поверхности, что Стив даже удивился, когда сформулировал её окончательно.       Завещание.       Если он составит завещание на жену и ребёнка… или детей, он слышал про случаи, когда один ребенок на УЗИ неожиданно оказывался двойней, — не то чтобы он на такое рассчитывает, но Эдди же любит говорить, что она невезучая… или это всё-таки везение? В общем, супруга и дети, рождённые в браке, будут иметь гораздо меньше проблем, вступая в наследство, чем чужая женщина и незаконнорождённый, пусть даже признанный ребёнок… и это если он застанет его рождение, чтобы признать.       Наверное, в девятнадцать лет странно думать о завещании, но за свои девятнадцать Стив уже несколько раз не знал, доживёт ли до рассвета… и каждый раз его «приключения» становились всё опаснее.       — Земля вызывает Стива! — Эдди звонко щёлкает пальцами перед его лицом — почти так же, как обычно делает Робин — но выглядит не раздражённой, как та, а скорее испуганной — во всяком случае, она куда бледнее, чем несколько минут назад. Стив встряхивает успевшими высохнуть волосами и виновато улыбается:       — Извини, я задумался…       — Не пугай меня так, если можно, — говорит Эдди неожиданно глухим голосом, и Стива с опозданием накрывает мысль, что он мог напомнить ей о том, что случилось с Крисси. — Мне, наверное, надо собираться — мы договорились на десять…       Стив кивает, чувствуя себя максимально неловко, и надеется только, что Эдди не успела разволноваться слишком сильно.       Эдди поднимается наверх, так и не допив свой-его кофе, и Стив, поколебавшись минуту, подтягивает к себе остывшую чашку. Наверху тихо — Эдди больше не поёт.       Сидеть в пустой кухне Стиву довольно быстро надоедает, и он решает вернуться к чтению «Ходячего замка» — он не открывал подаренную Макс книгу чуть ли не неделю. На столешнице, однако, её не обнаруживается, в гостиной тоже — зато Стив находит ещё одну пустую чашку — значит, она где-то наверху, скорее всего, в его спальне.       Их спальне.       Стив поднимается на половину лестничного пролёта, когда до него доносятся звонкие ругательства — не яркие и цветистые, как он привык слышать от Эдди, а вполне однозначные:       — Блядь! Это какой-то пиздец же…       Дверь в спальню приоткрыта, и Стив решает не стучаться: вероятность, что он застанет Эдди без одежды после душа, слишком мала. И действительно, Эдди стоит посреди комнаты не только полностью одетая, но и в окружении нескольких кучек вещей на полу, в которых Стив вроде бы опознаёт джинсы.       — Что-то не так? — максимально нейтральным тоном спрашивает он, видя, что Эдди не выглядит так, будто у неё что-то болит: она скорее в лёгком бешенстве. Впрочем, это понятно по её лексикону.       — Всё не так, Харрингтон! — Стив вздрагивает от звука собственной фамилии: он успел отвыкнуть слышать её от Эдди. — Посмотри — это вообще что, блядь, такое?!       Стив оглядывается, не замечая вокруг ничего подозрительного, скользит глазами по вещам на полу, переводит взгляд на Эдди — она кивает куда-то вниз. Он смотрит чуть ниже — и видит, под затянутой узлом чуть выше пупка футболкой Black Sabbath, расстёгнутые пуговицы джинсов.       Не просто расстёгнутые, понимает он спустя пару мгновений. Не сходящиеся на добрый дюйм.       — За каких-то три дня! С понедельника я не надевала джинсы — и теперь они все мне малы! — Эдди выглядит так, будто сейчас расплачется. — Эти были моей последней надеждой…       — Ну, это естественно, что к одиннадцати неделям фигура начинает меняться, тем более что ты невысокая и стройная… — успокаивающим тоном говорит Стив, вспоминая, что он читал буквально накануне. — Возьми что-то из моих вещей или…       Есть ещё комод в «комнате для скама» с вещами начала семидесятых… Стив едва сдерживается, чтобы не фыркнуть: пожалуй, «малая розовая гостиная» было более удачным названием.       — Я. Не. Ношу. Вещи. Не. На. Пуговицах. — чеканит Эдди и снова беспомощно берётся за пояс джинсов, поворачиваясь к зеркалу на дверце шкафа. Стив уже хочет возразить: она провела три дня в его спортивных штанах, она прекрасно спит в низе от фланелевой пижамы — но Эдди уточняет сама:       — Я не показываюсь на людях в них, так будет вернее.       — Но почему? — на автомате спрашивает Стив, не отрывая взгляда от отражения её рук и того, что между ними, и с трудом борясь с тем, чтобы не встать на колени и не коснуться губами едва наметившегося живота — новое, дикое и трудно контролируемое чувство. Впрочем, Эдди Мансон с самого начала пробуждала в нём какие-то первобытные инстинкты…       — Потому что их слишком легко снять, — отвечает Эдди так, будто это само собой разумеется, но Стив не даёт себе времени обдумать её слова: его уже захватывает новая идея.       — Мы должны каждую неделю делать фотографии! — он не бог весть какой фотограф, но навести на цель видоискатель старого «полароида» он всегда умел. Но Эдди неожиданно для него вспыхивает и отвечает ломким голосом:       — Харрингтон, ты дурак!       — Знаешь, Мансон, ты теперь тоже будешь Харрингтон, так что, может, начнём звать друг друга исключительно по именам? — не выдержав, огрызается Стив. Честно говоря, ему не очень понятно её возмущение. — Эдди тебя устроит или предложишь что-то другое? И повтори, пожалуйста, по буквам своё полное имя. И да, я дурак.       Эдди переводит взгляд со своего отражения на его — теперь они смотрят в глаза друг другу через зеркало — и начинает смеяться, но смех быстро сменяется слезами. Стив бросается к ней и, бережно поддерживая за плечи, сажает на кровать.       — Что мы творим, а?       Стив не находит лучшего ответа, кроме как легко коснуться губами её виска — туда, где под волосами она прячет шрам — тщательно делая вид, что это ни в коем случае не поцелуй…       — Не так я себе всё представляла, Стиви… — шепчет Эдди едва слышно, но, кажется, больше не плачет. Стив зарывается носом в её волосы, вдыхает знакомый запах кувшинок и слегка улыбается: она хоть как-то представляла это…       Объявленная накануне безопасным пространством кровать и вправду успокаивает — во всяком случае, Стив чувствует, что плечи и спина Эдди под его руками расслабляются. Он мог бы просидеть так вечность, наслаждаясь моментом близости и собственной нужности — и гоня из головы мысль, что, если бы не он, Эдди не пришлось бы проходить через всё это…       — Ну и что делать с этими грёбаными джинсами? — говорит Эдди куда-то ему в шею и слегка отстраняется, и Стив немного разочарованно выдыхает. Впрочем, он почти уверен, что знает, как решить проблему с несходящимися пуговицами.       — У тебя есть резинки для волос?       Кудри Эдди спускаются куда ниже лопаток, и, будь на её месте любая другая девушка, вопрос казался бы очевидно глупым, но когда Стив видел Эдди с собранными в узел волосами — всегда низкий узел, не хвост и не коса — она собирала их не резинками, а закалывала тем, что подворачивалось под руку, обычно ручками или карандашами. Но, конечно, вряд ли в ночь битвы с Векной она тоже использовала ручку…       — Э-э-э, вроде были? — Эдди озадаченно смотрит на него, потом нервно поправляет чёлку. — Только при чём тут они?       — При том, что… — Стив встаёт с кровати, Эдди поднимается следом. — Сколько пуговиц не сходится?       — Прямо никак — две, — послушно отвечает Эдди, — но я всё ещё не понимаю…       — Тут проще показать, — Стив пожимает плечами. — Так где твои резинки? Две минимум…       Эдди недоверчиво косится на него напоследок, но всё-так уходит к себе в комнату, где несколько минут чем-то гремит и, кажется, рвёт картон. Ну да — она до сих пор не разобрала все коробки.       Вернувшись, Эдди с иронической улыбкой протягивает на раскрытой ладони две резинки — одну чёрную и изрядно растянутую, вторую — вроде бы новую, ярко-малиновую (кажется, цвет называется «фуксия», мелькает в голове у Стива) и в блёстках.       — Ты хочешь повеселить меня, завязав хвостики?       — В другой раз, — Стив забирает у неё резинки и опускается на колени. Полоска кожи между завязанной узлом футболкой и поясом джинсов по-прежнему притягивает взгляд, но он волевым усилием пытается смотреть только на тёмную ткань. Кажется, в том фильме было так…       Он протягивает чёрную резинку через прорезь, затягивает её петлёй и набрасывает её на пуговицу, повторяет то же со второй…       — Вуаля! Принимай работу…       Голос должен звучать бодро и беспечно, но он подозрительно срывается. Стив, будто загипнотизированный, проводит пальцами по нежной коже живота, по едва наметившемуся изгибу, касается резинки трусов — Эдди снова надела его собственные, — и робко скользит рукой под футболку, каждое мгновение ожидая, что Эдди отстранится, отшутится, убежит…       — Ты такая красивая… — и она, рвано вдохнув, тоже опускается на колени, и их глаза оказываются на одном уровне, и…