Во всех возможных мирах

***       Лёгкий запах свежей краски уже практически выветрился, но Эдди всё равно раздувает ноздри и вытягивает шею, чтобы уловить всё до молекулы. Ей наплевать, что подумают мелкие, пока в подвале Уилеров так восхитительно пахнет. Других следов ремонта, затеянного мистером Уилером, почему-то не наблюдается, в дальнем углу подвала и вовсе свален в кучу какой-то хлам, прикрытый тряпками. Хотя, кажется, он разобрал крепость, в которой Эдди отсыпалась после битвы с Векной — а точнее, пялилась на Стива Харрингтона. Тогда она даже подумать не могла, во что всё это выльется и в каком состоянии она окажется в подвале Уилеров в следующий раз. Эдди складывает руки на животе и поправляет резинку шорт — точнее, обрезанных по колено джинсов для беременных: в обычных в середине июля в Индиане не выжить.       На прошлой неделе краской пахло сильнее, но тогда рядом сидел Стив — её «плюс один», и его запах: смесь дезодоранта, лавандового кондиционера для белья и свежего пота — в подвале Уилеров довольно жарко — перебивал остальные. Да и кампания тогда была интереснее, особенно когда с сосны на приключенцев спрыгнула рыжая хромая эльфийка-разбойница. Но на очередную главу Байерсу явно не хватило времени: она выглядит сырой и предсказуемой, с клишированными сюжетными поворотами, и никто не выбрасывает ни 20, ни единицу, чтобы стало хоть немного повеселее. Интересно, почему тогда они все так настаивали, чтобы собраться именно в эту пятницу? Ради этого ей пришлось перенести встречу с дядей — а значит, завтра надо будет вместо ленивого дня в шезлонгах у бассейна или во всё ещё прохладной даже с выключенным кондиционером спальне одеваться в приличные шмотки — задача, с каждым днём становящаяся всё сложнее, — и ехать куда-нибудь в центр города…       Сразу же становится стыдно перед дядей Уэйном, которого Эдди не видела уже добрых полмесяца: лето — сезон отпусков, а неженатый и бездетный (ну, почти) Уэйн Мансон всегда был идеальной кандидатурой, чтобы попросить его выйти в чужую смену. На самом деле, она ужасно соскучилась — восемь лет дядя был главным и практически единственным мужчиной в её жизни… пока на дурацкой шине, изображающей клумбу, Стив Харрингтон не попросил её о небольшой услуге — а потом об услуге побольше попросила уже она сама…       Эдди снова глубоко вдыхает и бросает взгляд на игровое поле, надеясь, что не покраснела так уж заметно. Из раскопанного в куче старой мебели специально для неё кресла-качалки стол видно не очень хорошо, но сегодня она выбирает комфорт. Живот за прошедшие две недели вырос ещё сильнее, и поясница в неудобном положении теперь начинает ныть почти сразу… а найти это удобное положение становится всё сложнее. Дома хотя бы можно закинуть ногу на Стива, но детишки такое, пожалуй, не одобрили бы. Они и так делали недовольные лица и закатывали глаза всю прошлую кампанию, стоило им только даже мимолётно коснуться друг друга, а заметив не до конца сошедший синяк на шее Эдди, Макс очень достоверно изобразила, что её тошнит. Интересно, гремлины реально думают, что они с Харрингтоном просто разово потрахались, чтобы заделать ребёнка, и теперь даже за руки не могут подержаться? Что, она зря тратила силы на речь о любви с первого взгляда?       Эдди ёрзает, поудобнее устраиваясь в подушках, и прикрывает глаза — всё равно на доске не происходит ничего интересного. Перед внутренним взором встаёт парковка Хоукинс-хай, солнечный сентябрьский день и первогодка, вышагивающий так, будто ожидал как минимум красную дорожку до входа…       Щёки начинают гореть сильнее, а между бёдер внезапно жарко тянет. Пиздец как невовремя и неуместно, конечно — в разгар кампании, пусть и крайне тоскливой. И с этим — не с кампанией — ничего не получится сделать в ближайшие часы: Стив сегодня работает во вторую смену, а значит, её ждёт одинокий вечер в пустом доме… Хорошо бы игра затянулась — какая бы унылая она ни была, в подвале Уилеров она хотя бы может отвлечься.       Выдерживать правило не больше одного коитуса в сутки, к которому они с Харрингтоном не так давно вынужденно вернулись, в последние дни просто невыносимо. Эдди не понимает, как это может сочетаться с тем, что у неё практически постоянно что-то если не болит, то растягивается и стреляет (долбаная круглая связка!), бурлит и подёргивается, но факт остаётся фактом: уже несколько ночей она просыпается далеко за полночь и проводит не меньше часа, размышляя, не разбудить ли Стива. Она, конечно, пытается обойтись без его помощи — но в вопросах самоудовлетворения она так же бездарна, как и во многом другом, к тому же живот уже мешает дотянуться до правильных точек, и после нескольких беспорядочных попыток что-то нащупать Эдди снова отрубается, ещё более распалённая и жаждущая. А Стиву обычно достаточно нескольких минут, чтобы довести ее до пика, причём неважно, руками или членом… Интересно, это гормоны или его выдающиеся таланты?       И ещё, конечно, интересно, будет ли так же эффективно, если она всё-таки позволит ему… ртом? Как это правильно называется, когда парень девушке… Надо бы при случае спросить у Робин: подруга наверняка знает, она вообще хороша в терминологии, хоть, насколько Эдди в курсе, пока сугубо теоретик — а ещё всегда делает очень смешные гримасы… Стив периодически предпринимает попытки… «съесть её» — фу, подобный сленг способен отбить всё желание — но Эдди всегда что-то останавливает: то ли стыд, то ли непонятное предубеждение, то ли страх оказаться в максимально уязвимом положении, окончательно отпустить контроль — поэтому всё заканчивается поцелуями внутренней стороны бёдер и низа живота. Когда они трахаются обычным способом — в умной литературе это называется «вагинально» — она не чувствует себя уязвимой или отдающей контроль, даже в самый первый раз не чувствовала, хоть и теряла голову от цунами новых ощущений и была готова орать от ожидаемой, но от этого не менее сильной боли. С другой стороны, отпустить контроль порой ужасно хочется… а ещё ужасно хочется почувствовать полный контроль над Харрингтоном.       — Эдди, не спать! — тормошит её Уилл, который сегодня сидит ближе всех, и не даёт додумать какую-то очень важную, она это чувствует, мысль. — Это немного обидно, знаешь ли, тем более что ты не смотришь и вообще ничего не делаешь…       — Я сейчас занятее вас всех вместе взятых, — Эдди лениво выпрямляется в кресле и выгибает спину — настолько, насколько ей позволяет живот, надеясь, что её голос звучит как обычно, а по лицу нельзя догадаться, о чём она только что фантазировала. — Я выращиваю целого нового человека. А вот ты, дорогой мой Уилл Премудрый, сегодня схалтурил: пещеру можно было бы сделать поинтереснее, а так что — один сундук и тайник в стене, и никакой засады? Вы, судя по полной луне, идёте ночью — и ещё не встретили ни одного самого занюханного тролля? Почему… принцесса Элеонора постоянно кастует свет и тратит на это силы, хотя у вас у каждого по факелу в инвентаре? Скажи на милость — я и вправду должна тратить пятничный вечер на эту порнографию?       Уилл, несмотря на критику, не выглядит расстроенным, только согласно улыбается и кивает. А вот Дастин раздражённо отодвигает от себя фигурки и вылезает из-за стола:       — Я так и знал, что Эдди сразу догадается. Надо было прямо говорить…       — Прямо говорить что? — она смотрит на него снизу вверх, поэтому взгляд не получается в должной степени суровым. Немного унизительно, но, чтобы встать, ей надо выбраться из груды подушек, которые натащили Уилер и супергероиня, а это без помощи представляется слишком энергозатратным…       Ответить Дастин не успевает: дверь подвала распахивается, и маленькая Холли во всю глотку орёт звонким голосом:       — Пицца приехала!       — Ну наконец-то… — едва слышно тянет Макс. Странно — она не выглядит такой уж голодной. Майк и Лукас подрываются со своих мест — наверное, чтобы принять заказ. Эдди с тоской вздыхает: покупную пиццу ей лучше не есть, она всегда слишком солёная. Ничего, у неё ещё остались безвкусные крекеры и, кажется, пара бананов, а дома оставался на удивление хорошо удавшийся пирог из покупного теста с консервированным тунцом…       — Ну так что? — в животе снова что-то бурчит — зря ей напомнили про еду, ох как зря… Эдди на мгновение замирает, пытаясь понять, а точно ли это желудок — ведь шевеления могут ощущаться с шестнадцатой недели, у неё сегодня восемнадцать полных, пузо, как бы сказала тётя, лезет на нос — и ничего. В книжках пишут, что первые шевеления похожи на движения крылья бабочки или плавающих рыбок — но внутри неё всё только бурлит, булькает и подёргивается. — Взялся за пенни, берись и за фунт, Хендерсон…       — Это надо всем вместе, — виновато улыбается Уилл, отвечая вместо Дастина, и Джейн кивает, нервно крутя в пальцах фигурку своей волшебницы. — Но, наверное, после ужина…       — А это уже ужин? — Дастин бросает взгляд на настенные часы. Эдди тоже переводит на них взгляд: стрелки показывают на начало седьмого. Стив по пятницам работает до десяти вечера… Раньше смена длилась до полуночи, но потом кто-то из высокого начальства нанял специальных людей, которые доказали, что лишние два часа работы проката не увеличивают прибыль, скорее наоборот, и Эдди этим специальным людям очень благодарна: по будням, кроме пятницы, Стив заканчивает вечернюю смену в девять, а если Кит не следит за ним коршуном, даже чуть раньше.       — Ну уж точно не обед, — фыркает Мейфилд и начинает освобождать поверхность стола от фигурок, кубиков и бумажек. — Я правильно понимаю, что продолжать мы не будем? Да и, не в обиду Уиллу будет сказано, сегодняшняя серия реально отстой.       — А мне всё понравилось, — пожимает плечами супергероиня. — Хоть где-то мы можем обойти монстров, а не лезть на них, а то я…       Договорить она не успевает: возвращаются Уилер и Синклер, нагруженные коробками с пиццей; стопку Уилера венчает что-то типа пластикового ланчбокса. Краску перебивает пряность пепперони, и Эдди чувствует, как начинают течь слюни.       — Ну что, да? Ну да же? — подскакивает к ним Джейн, не скрывая нетерпения. Эдди слегка ведёт бровью: что, ещё одну из компании неожиданно сразил голод?       — Да, и именно такое, как хотели, — кивает Лукас, опуская коробки на стол. Запах пепперони становится насыщеннее. Она с тоской отворачивается, чтобы не расстраиваться лишний раз, когда Уилер неуклюже тычет ей в колени ланчбоксом и ложкой.       — Мама спросила, всё ли ты ешь, и я сказал, что вроде бы всё, но какое-то жутко пресное, и она сказала, что, значит, пиццу ты вряд ли будешь…       Эдди кивает, перехватывает контейнер, ещё горячий, и принюхивается. Аромат даже через крышку настолько умопомрачительный, что сразу заставляет забыть и о пепперони, и даже о свежей краске. Надо бы попросить у миссис Уилер… у Карен рецепт.       Эдди открывает ланчбокс и, если бы она не была так глубоко закопана в подушки, то обязательно сбегала бы… ну, сползала наверх, чтобы поблагодарить маму Майка лично. Порция овощного рагу с мясом просто огромная, а сбоку в отдельном как бы кармашке лежит кусок поджаренного хлеба. Эдди мгновенно забывает и про унылую кампанию, и про какую-то страшную тайну, насчёт которой так и не смогла разговорить Хендерсона, и про то, что до окончания рабочего дня Стива ещё больше трёх часов. Несколько минут она даже не пытается вслушиваться в разговор за столом: чем её может удивить то, как подростки поглощают пиццу?       Порция оказывается даже слишком большой, но Эдди, делая усилие, всё-таки доскребает остатки соуса, поднимает взгляд — и понимает, что на то, как она ест, не без умиления смотрят шесть пар глаз.       — Чего? — она вздёргивает подбородок и закрывает опустевший ланчбокс. — У вас пицца, у меня пища богов от миссис Уилер, все довольны… Или у меня на лице соус?       — Эдди, послушай… — перебивает её Майк высоким незнакомым голосом. — У нас для тебя кое-что есть… Ну, не только для тебя, даже, скорее, совсем не для тебя, если не считать одежды… Но лучше сама посмотри и, если что, не обижайся, потому что мы нашли только такую кроватку…       — …А у моей мамы был какой-то очень странный вкус, — подхватывает Синклер, чуть ли не извиняясь.       — Но дети — недешёвое удовольствие, — неожиданно суровым тоном добавляет Джейн Хоппер, явно цитируя кого-то из взрослых. — Поэтому мы постарались собрать всё необходимое, чтобы вы…       Эдди хлопает ресницами, всё ещё не до конца понимая, о чём они говорят. Кроватка, странный вкус, недешёвое удовольствие — это вообще к чему?       — Мама перед переездом в Ленору избавилась от всего старого… Но я, если хотите, могу что-нибудь нарисовать в детской, — смущённо вставляет Уилл, заставляя её запутаться ещё сильнее. Нет, Эдди помнит, что Ленора — это вроде где-то в Калифорнии, где Байерсы прожили полгода по правительственной программе или чему-то похожему, логично, что перед переездом на другой край страны лучше избавиться от ненужных вещей… Но при чём тут детская — которой, кстати, у них со Стивом нет…       — От меня ничего особенного нет, но я отработаю нянькой, если потребуется, — ухмыляется Дастин. — Мне было у кого учиться.       — И я, — кивает Мейфилд. — И помыть-покрасить всякое тоже зовите, если что.       Глаза Эдди против воли открываются всё шире, а сохранять невозмутимость становится практически невозможно. Она ненавидит, когда чувствует себя лишней в разговоре, а говорить загадками вообще позволено только ей самой…       — Ну нет, ты так торговалась за каждый доллар и ругалась за каждую царапину, что по факту вложилась куда больше остальных, — смеётся Уилер. — Можно подумать, что выбирала для себя…       — Типун тебе на язык, придурок, — с неожиданной злостью огрызается Макс и отвешивает ему лёгкий подзатыльник — для этого девочке приходится встать на носочки. — Никаких детей — ну, в ближайшие двадцать лет точно.       Эдди против воли фыркает и оглаживает живот. Она когда-то тоже думала так же…       — Но пакет хиппушных платьев за пятёрку тебе сто процентов перепал потому, что та миссис решила, что никакой замужней подруги и в помине нет, — замечает Лукас и слегка берёт рыжую за локоть, будто пытается приглушить её гнев. — Ну так что, идём?       Оказывается, последняя реплика Синклера предназначается ей. Шесть пар глаз — карие, зелёные, голубые — смотрят с нетерпением, и Эдди, недовольно пыхтя, всё-таки выползает из своего кресла, в последний момент согласившись принять руку Хендерсона. Подростки подводят к её той самой куче вещей, за которую глаз цеплялся уже несколько раз, а потом Майк, вероятно на правах хозяина подвала, одним движением сдёргивает с коробок самый большой кусок ткани.       Это не просто хлам — это вообще не хлам. Деревянная кроватка с розовым матрасиком и опорой для балдахина, ванночка, комод в забавных зверушках, погремушки и резиновые утята, стульчик, несколько коробок, подписанных от руки, огромное количество пакетов… Взгляд Эдди скользит по надписям «Одежда — беременность», «Одежда — Эрика 0-12», «Холли, первый годик»… — и недавний разговор внезапно обретает смысл. Гремлины собрали всё это меньше чем за две недели, наверняка подключили родителей, а судя по словам о том, что Макс нещадно торговалась, обошли городские комиссионки и гаражные распродажи… Они тратили своё время и карманные деньги — ради неё и её ребёнка. Они готовы и дальше помогать — вот о чём были слова про покраску или работу няней. Наверное, она должна сказать спасибо — детишки ждут от неё какой-то реакции, но Эдди чуть ли не впервые в жизни теряет дар речи. Детские вещи перед глазами начинают опасно расплываться, а голова кружится, так что она вынуждена опереться о лаковый бортик кроватки.       — Здесь вроде бы всё, что может понадобиться в первые месяцы, но мы так и не нашли нормальную не убитую коляску, — чей-то голос, кажется Синклера, доносится будто сквозь вату. — А мама вообще сказала, коляску надо выбирать самой, потому что кому-то важна ручка по росту, кому-то проходимые колеса или корзина для покупок… Так что лучше смотреть вживую: ехать в какой-нибудь большой магазин и выбирать…       — И прости за то, что дёрнули тебя и начали с этой дурацкой кампании, — добавляет Байерс. — Просто мистер Уилер сказал, что на выходных обязательно выбросит весь притащенный нами хлам…       Майк отвечает таким тоном, что сразу понятно, насколько сильно он закатил глаза:       — Да ну конечно. Эдди бы троих успела родить, пока он сподобился, а с учётом того, что сегодняшний эпизод ты написал за один вечер, всё получилось очень круто…       — …А ещё мы не знали, когда привезут автокресло. Ну то есть миссис Уилер пообещали, что точно сегодня, но там был указан интервал от 10 до 19, и к четырём курьера ещё не было…       — Но мы договорились, что Холли скажет, что привезли пиццу, когда привезут кресло, — подхватывает Джейн, на которой Эдди наконец-то удаётся сфокусировать взгляд. Разрумянившаяся и оживлённая, чуть ли не попискивающая от радости, с отрастающими кудряшками, она очень хорошенькая. Дастин ухмыляется, задевая её локтем:       — Поэтому она вся остыла. Но кое-кто хотел, чтобы у нас был свой тайный знак и чтобы всё было одновременно…       — Потому что один большой сюрприз лучше, чем два поменьше, — нравоучительным тоном говорит супергероиня в ответ. — Там не-ли-ней-на-я зависимость.       Эдди слушает, как подростки перебрасываются колкостями, и толком ничего не слышит, и жалеет, что с ней сейчас нет Стива с его блокнотом: информацию явно надо фиксировать в письменном виде — и просто жалеет, что Стив на работе и не может разделить с ней момент. Гремлины, раздувающиеся от гордости, продолжают что-то говорить: Лукас — о дурацких маминых платьях и тех нормальных, которые они добыли всего за пять долларов, Дастин — о том, что кресло выбирали все вместе и нашли самое современное и безопасное из совместимых с машиной Стива, Макс — что она старалась не брать откровенно мальчиковые или девчачьи вещи, вся детская одежда нейтральных цветов, чистая и выглаженная (на последних словах Байерс делает страдальческое лицо — неужели его запрягли гладить?). По щекам начинают бежать слезы — ручьём, не останавливаясь, затекая за воротник футболки. Сколько Эдди не плакала на людях — восемь лет, десять? Дети замирают, растерянные и испуганные — она может видеть это сквозь слипшиеся ресницы — потом Макс неуклюже и порывисто обнимает её за плечи, и Джейн через мгновение пристраивается с другого бока. Парни озадаченно топчутся на краю поля зрения, явно не зная, куда себя девать.       — Вы так охеренно придумали… — выдавливает Эдди куда-то в мешанину рыжих и каштановых кудряшек, когда становится наконец-то способна немного совладать с собой. — Вы не представляете, что это для меня… А ну идите все сюда!       — Эдди, блин! — с явным облегчением выдыхает Дастин, первым обхватывая руками Эдди и супергероиню, остальные тоже присоединяются к объятию, пусть и более скованно. — Ты нас пиздец как напугала, мы думали, что чем-то тебя обидели…       — Вдруг ты хотела сама всё выбрать или тебе, я не знаю, не понравился цвет кроватки, — разводит руками Уилл Байерс.       — Не поддавайся стереотипам, Уилл Премудрый, ты же не просто так премудрый, — смеётся Эдди сквозь слёзы. — Вы придумали эпичнейшую вещь, или, если угодно, самую металлическую, которая только могла быть…       — Кстати, насчёт металла. Эти странные люди с Седьмой улицы продавали кованую колыбель — надо было её брать, что ли? — с ехидцей вставляет Мейфилд.       Эдди мотает головой. Она уже обожает, пусть и не признается в этом, и деревянную кроватку оттенка светлого мёда, и стульчик с утёнком, вырезанным на спинке, и даже вон ту погремушку, выглядящую как иллюстрация из учебника по химии Нэнси Уилер. А когда к кроватке добавится розовый или голубой балдахин…       Может, раньше она бы и захотела кованую — металлическую! — кроватку, но то ли беременность, то ли регулярные горизонтальные… вертикальные и даже порой диагональные — взаимодействия со Стивом сделали ее очень сентиментальной и предсказуемой, и даже розовый цвет в последнее время кажется вполне логичным для оформления детской комнаты — конечно, для девочки. Очень в стиле Харрингтона… Хотя это же он и сделал её беременной, а значит, в конце концов всё всегда сведётся к Стиву Харрингтону…       Эдди снова начинает плакать — теперь уже куда-то в футболку Дастина. Она чувствует руки на своей спине, волосы девочек и Уилера щекочут ей нос, от рубашки Байерса и головы супергероини пахнет крепким табаком, а запах пота показывает что кто-то даже после возвращения из лагеря не стал чаще мыться… Всё-таки хорошо, что у неё нет стереотипного токсикоза — иначе её бы обязательно стошнило именно в этот трогательный момент.       Однако в горле и вправду собирается комок — не физический, просто, кажется, она очень-очень любит их со Стивом старшеньких. Эдди снова всхлипывает — держать такое в себе невероятно сложно, но признаться ещё сложнее.       — Ты же позвонил Стиву, верно? — вполголоса спрашивает Лукас у Майка, и тот кивает, поджав губы. Стив? Зачем надо было звонить Стиву? То есть, конечно, надо, но бессмысленно: ему работать ещё до десяти, а вечером в пятницу даже Робин вряд ли позволит ему уйти пораньше…       — Просто мы реально испугались: ты рыдаешь уже чуть ли не четверть часа, — Мейфилд показывает мокрое пятно на своей футболке. Вероятно, она спросила про Стива вслух — впрочем, в последние недели подобное случается с ней регулярно. — Дастин хотел позвать миссис Уилер, но потом мы решили, что лучше пусть тебя заберёт Стив — он точно должен знать, как справляться с твоими истериками.       Вот паршивка — разве ж это была истерика? Эдди фыркает сквозь слёзы и вытирает нос о плечо: носовые платки она презирает.       — На самом деле, Харрингтон нам в любом случае пригодится: в машину Эдди не влезет и половина всего этого, — Лукас кивает на гору детских вещей. — И кресло ещё — там коробка как половина кроватки.       Эдди кивает, поджимая губы. Но Стив не бросит работу и не приедет сломя голову к Уилерам, особенно если ему сказали, что она не упала в обморок и не истекает кровью, а просто плачет от дурацкой беременной эмоциональности…       Очередной прострел в низу живота заставляет её громко охнуть. Чёртова круглая связка. Нет, Эдди всё понимает: матка растёт, теперь она будто всегда носит с собой примотанную к животу дыню, изменения в теле не могут не сопровождаться как минимум дискомфортом, но как же это всё, сука, несправедливо…       — Тебе лучше вернуться в своё кресло, — супергероиня с неожиданной твёрдостью направляет Эдди в ту часть подвала, где они играли. — Стив скоро будет.       Эдди и не думает сопротивляться: она действительно успела устать — то ли от слёз, то ли от того, что слишком долго для своего нынешнего состояния провела на ногах. Её больше волнует уверенный тон Джейн: неужели она смогла как-то разглядеть Стива? Вроде для применения сил ей всегда были нужны особые условия: темнота, белый шум, в идеале ванна?       — Ну что, он ещё не начал шевелиться? — нарочито небрежно спрашивает Хендерсон, когда Эдди наконец-то засовывает под поясницу подушку под правильным углом и удовлетворённо растекается в кресле. Жалко, что у них со Стивом такого нет…       — Она! — перебивает Макс. — Это точно должна быть девочка, у Эдди обязательно будут такие же классные, как она сама, дочери…       — Биология за начальную школу, Мейфилд, — кривится Уилер. — За пол ребёнка отвечает сперма… э-э-э… отец, в общем.       Майк явно краснеет — не слишком заметно в тусклом электрическом свете подвала, но, определённо, разговор его смущает сильнее, чем остальных. Интересно, до какой базы они уже дошли с супергероиней. Хотя нет, фу, неинтересно — просто пусть предохраняются ещё лет десять как минимум…       — А кого ты хочешь, мальчика или девочку? — спрашивает Джейн, и Эдди неожиданно осознаёт, что сама она этим вопросом ещё ни разу не задавалась. Да, она поправляет Стива и остальных, когда они говорят об их проклятье «он» — но значит ли это, что она хочет девочку? Какого пола был ребёнок в её первой фантазии о нём — с детским стульчиком и кашей? Какое имя им будет проще придумать — мужское или женское? Или лучше будет подготовить список из нейтральных вариантов, типа Джесси, Райли или Робин?       — Раз Эдди не тошнит, это должен быть мальчик, — авторитетно заявляет Синклер, спасая её и от мыслей об именах, и от необходимости отвечать на вопрос супергероини. — Мама сказала, что со мной её вообще не рвало, а с Эрикой, я помню, ей постоянно было плохо…       — Так это не от пола зависит, а, скажем так, от масштабов личности, — то ли осуждающе, то ли восхищённо фыркает Дастин, и Лукас показывает ему в ответ немаленький кулак. Эдди закатывает глаза — похоже, что леди Эпплджек ещё до рождения была той ещё занозой в заднице, и за одиннадцать лет ничего принципиально не изменилось…       — Можно потрогать? — за репликами парней голос Джейн почти не слышен, но она так умоляюще смотрит на Эдди, что та сразу понимает, чего хочет супергероиня, и согласно кивает. У девочки неожиданно большая рука, больше, чем у Эдди, но такие же обкусанные ногти, как были у неё самой в 15. Она кладёт ладони в районе пупка Эдди и тихо замирает, будто прислушивается.       — Ещё раз говорю, меня не тошнит и вообще почти не тошнило, и я не знаю, почему все так надрачивают на эту утреннюю тошноту, — особенно мерзкие старорежимные врачихи в Мемориальной… Хотя если бы не гадости, которые наговорила им тогда доктор Уэзер, Харрингтон не привёз бы её на внеочередной приём к доктору Коэн — а значит, они не получили бы тех врачебных рекомендаций, которым вот уже полтора месяца следовали даже слишком усердно, пока растягивающаяся круглая связка не намекнула им, что пора возвращаться к режиму «один коитус в сутки». Эдди ёрзает в кресле, слегка сжимая бёдра: времена, когда у неё, фигурально выражаясь, от слова «коитус» всё падало, давно прошли. — Наверное, это как мысль, что все беременные вяжут…       — Но ты и вправду вязала! — Дастин обвинительно тычет пальцем в её сторону. — Ты связала Стиву этот дурацкий шарф. Или ты тогда не знала?..       — Не только знала, но и уже получила предложение руки и сердца, — чтобы вот это вот всё… Эдди с мстительной радостью наблюдает за шоком на лице Хендерсона. А нечего называть её шарф дурацким. — И ты навеки вычеркнут из списка тех, кому я хоть что-то свяжу.       — Тебе всё равно скоро станет не до вязания, — авторитетно заявляет Уилер. — Холли не слезала с маминых рук лет до трёх минимум…       — Как и ты сам, — беззлобно поддевает его Байерс. — Чего? Твоя мама рассказывала.       Ответная гримаса Майка настолько потешно-обиженная, что Эдди ухмыляется, барабаня пальцами по животу. Изнутри предсказуемо никто не отзывается, и это вполне вписывается в рамки нормы, но ей всё равно становится немного грустно. Как там говорила миссис Уилер — в первый раз кажется, что это никогда не наступит, а потом наступает слишком быстро? Эдди не знает, будут ли у неё эти «потом», ей хочется всего сейчас и побыстрее. Тем более что ребёнок, судя по животу, который уже не скрыть никакими футболками и пиджаками, статью явно идёт в отца…       И как же на самом деле приятно наконец-то перестать скрывать своё положение не только перед мелкими. Да, Хоукинс — консервативный маленький котёл с дерьмом, но Эдди последние пару недель спокойно носит футболки, всё плотнее обтягивающие живот, а на работе не запахивает пиджак, больше не боясь ни визитов знакомых, ни осуждающих взглядов начальницы. Пошли все к чёрту: она настоящая «миссис Харрингтон — младшая», с обручальным кольцом, сертификатом о браке и включением в семейную страховку с максимальным покрытием, а то, что ребёнок родится всего через 7 месяцев после свадьбы, для Среднего Запада относительно обычное дело. Впрочем, Эдди, в первый раз не надев на смену пиджак, не удостаивается от миссис Вуд даже удивленно выгнутой выщипанной брови — и лучше так, чем слушать про «булочку в духовке» или «положение, столь естественное для молодой женщины на первом году брака» в кондитерской, где она покупает круассаны…       Общий разговор, хоть как-то связанный с беременностью и будущим ребёнком постепенно затухает, сменяясь обсуждением недавней кампании — и Эдди, к своему стыду, понимает, что пропустила примерно три четверти из того, что происходило на игровом поле, поэтому беседу поддержать не может. Вникать ей, честно говоря, не особо интересно, тем более что после еды и слёз её начинает клонить в сон. Потом парни возвращаются за большой стол, к последней нетронутой пицце — судя по запаху, с грибами, Эдди уже прикидывает, найдётся ли в её подпираемом к рёбрам желудке место хотя бы для одного кусочка, тем более что ей уже три раза предложили оставить порцию, когда её локтя неожиданно деликатно кто-то касается.       — Слушай, Мансон… Эдди… — начинает Мейфилд подозрительно робко для себя самой и отводит глаза, — а почему ты вообще решила это… его… её… сохранить? В Индиане есть клиники Planned Parenthood, ты совершеннолетняя, да и, честно говоря, приводить нового человека в этот грёбаный мир немного рискованно… особенно в этом идиллическом городке, — она сгибает пальцы, изображая кавычки, и кривится.       Эдди замирает — сначала услышав фамилию, от которой успела отвыкнуть, потом — осознав, что на вопрос так или иначе придётся ответить, как минимум самой себе. Рыжая, сама того не зная, ткнула в болевую точку: этот мир никогда не был слишком любезен к Эдди Мансон, и не лучше бы не обрекать ещё одного человека на жизнь в нём?       Мир настолько нелюбезен к Эдди Мансон, что дал ей дядю Уэйна, чудесных друзей… и Стива Харрингтона — пусть и всего до Рождества. Или уже нет?       Она, игнорируя вопросительный взгляд Мейфилд, пытается максимально точно воспроизвести про себя речь Стива после её неудавшегося побега. Вспоминать о том вечере и слегка горько, особенно об отповеди, полученной ею от Харрингтона — полностью заслуженной, как она понимает сейчас, и по-своему приятно: тогда они, кажется, впервые говорили о своих чувствах… как минимум, о части из них, по-настоящему. Стив просил петь «им» — значило ли это, что он был готов терпеть её и после? Да и как, если ей пришлось бы уйти после рождения ребёнка, они собрались дать ему то, чего не хватило им самим?       А вдруг она уйдёт… в другом смысле? Эдди вспоминает недавний разговор с Робин, и по позвоночнику, как тогда, пробегает противная волна мурашек, а к горлу поднимается тошнота, не имеющая ничего общего с токсикозом. Ужасно хочется потрясти головой, чтобы не думать, что всегда существует вероятность… Впрочем, воспоминание не совсем бесполезно: можно ответить рыжей то же самое, что подруге — конечно, с поправкой на формулировку вопроса.       — Знаете, я очень много раз слышала от самых разных людей, как было бы хорошо, если бы я не родилась. Но я родилась, и периодически живу неплохую жизнь, и это несмотря на всё дерьмо, которое есть вокруг, так что пошли они все нахуй. А у этого ребенка, — Эдди скрещивает руки под грудью, то ли обнимая живот, то ли стараясь защитить, и всхлипывает, чувствуя, что сейчас снова рассыплется на осколки, — есть родитель, который стоит четверых, и это не я… Я так, половина максимум…       Мейфилд почему-то шмыгает носом и отводит глаза, супергероиня, которая по-прежнему держит одну руку на её животе, слегка улыбается, а её следующая реплика заставляет Эдди забыть о намерении прорыдать следующие четверть часа:       — И твоё решение точно никак не связано с тем, что ты заставила Стива кидать кубик?       Эдди вспыхивает. Вот зараза — может не только подглядывать, но и складывать два и два.       — Ну, он выбросил натуральные 20, а это абсолютный успех в любом начинании, и кто я такая, чтобы спорить с Игрой?       Паясничанье почему-то удаётся плохо, а голос почти не слушается, но Джейн вроде бы удовлетворяется ответом, во всяком случае кивает и добавляет после паузы:       — Он рад.       — Кто, Ха… Стив? — наверное, более логичным звать собственного мужа по имени — как она уже давно зовёт его про себя. А как он зовёт её в своих мыслях — если, конечно, вообще о ней думает?       — Нет, я про малыша, — девочка мягко улыбается и наконец-то снимает руку с живота. Эдди непроизвольно расслабляется: чужое прикосновение, оказывается, довольно сильно раздражало. Но внимание супергероини вполне понятно: вряд ли раньше в ближнем круге той встречались беременные. Сама Эдди, например, хоть и лет с пяти знала, что означают большие круглые животы, за все двадцать лет жизни касалась только одного — своего собственного. — Он оживился, потому что вы оба здесь…       Оба?..       — Привет, вы как? — Стив, судя по грохоту, буквально слетает со ступенек. Сколько он слышал из их разговора? И как ребёнок смог его почувствовать, когда сама Эдди, в глубине души гордящаяся острым слухом, ничего не заметила? Может быть, Хендерсон не был так уж неправ, говоря, что Изнанка повлияла на их проклятье?.. Или ответ куда проще и беременность притупляет слух и наблюдательность самой Эдди… — Майк сказал, что тебя не получалось успокоить и что вещи не влезут в твою машину, но больше я ничего добиться не смог, только что ты в сознании и крови нет…       — В порядке, Стиви, — Эдди, не вставая, тянется макушкой в его сторону, но Стив не понимает намёка и вместо того, чтобы погладить её по голове, наклоняется и целует в висок. — Просто немного расклеилась, но уже собралась обратно.       И, конечно же, она снова шмыгает носом. Стив дёргает уголком рта, но, к счастью, оставляет комментарии при себе, отвлекается на полминуты, чтобы быстро тряхнуть четыре руки, и возвращается в их женский уголок, усаживаясь на пол прямо у её коленей.       — Привет, детка, — он на мгновение прижимается лбом к животу Эдди, приминая чёлку, и Мейфилд тянет два пальца в рот, закатывая глаза. — Робин отпустила меня с условием, что я отдам ей эти три часа завтра днём, так что…       — Нормально, я как раз собиралась пообедать с дядей, — машинально бросает Эдди в ответ, когда цепляется за крючок в словах супергероини: — Погоди, Джейн, ты сказала — «он»?       — Ну, не совсем… — Хоппер тушуется и слегка краснеет. — Просто «оно» кажется странным и неправильным, что ли. И я не вижу никаких картинок, если что, только чувствую настроение, Ну и… Ему или ей нравится, когда вы вдвоём, особенно когда Стив касается…       — Всё, больше не отвертишься, что тебе жарко, — фыркает Харрингтон, и Эдди заливается краской — не только потому, что она и вправду уже несколько раз выпутывалась из его объятий под предлогом жары, хотя просто в тот момент хотела не обнимашек, а чего-то посерьёзнее — а ещё, возможно, в туалет, но ещё и потому, что рука Стива слегка щекочет ей нежную кожу с обратной стороны колена. И это ещё не самая дурацкая её чувствительная зона…       — Джейн, слушай… — Макс прерывает новый акт своей тошнительной пантомимы и смотрит на подругу каким-то новым взглядом, — а ты никогда не думала о том, чтобы стать врачом? ***       Даже с помощью гремлинов они тратят не меньше часа, чтобы распихать детские вещи по обеим машинам. Детское кресло, при виде которого Стив озадаченно поднимает брови, занимает почти весь багажник Доджа Эдди, на сиденья и на пол девчонки раскладывают пакеты с текстилем, а более крупные штуки решают убрать в машину Стива. Стульчик, ванночка и комод входят почти без проблем, но не влезает чуть ли не самое главное — кроватка.       — Как вы её стащили по лестнице? — спрашивает Эдди, пока Стив и Лукас Синклер, как самые физически крепкие, в очередной раз пытаются втиснуть кроватку в багажник «бимера». Вытаскивали из подвала её вообще впятером, и Эдди могла бы поклясться, что в самом верху Джейн немного помогла парням своими силами.       — Никак, — пожимает плечами Майк, — она от Холли осталась. Мама сказала…       Договорить, что же сказала Карен, он не успевает: к Стиву и Синклеру, уже не запихивающим кроватку, а переругивающимся с Хендерсоном, с недовольным видом подходит мистер Уилер, тяжело вздыхает и посылает Майка и Уилла в подвал за инструментами. Через несколько минут те притаскивают огромный ящик с отвёртками и прочим, и мистер Уилер в пару движений разбирает «камень преткновения» на две решётчатые стенки, две глухие и дно.       — Теперь она войдёт куда угодно, только болты не потеряй, — ворчливо бросает он, ссыпая горсть металлической фурнитуры в банку из-под кофе и протягивая её Стиву. — Надеюсь, что хотя бы собрать сможешь сам.       Стив, чуть ли не малиновый от смущения, кивает и явно задаётся мыслью, почему никто, кроме мистера Уилера, не додумался до того, что кроватку можно было просто разобрать.       Дома детские вещи занимают половину коридора, поднимать их наверх или разбирать коробки и пакеты сил уже нет — их остатки ушли на разгрузку машин, поэтому Стив и Эдди просто ужинают пирогом с тунцом и ложатся спать, даже не пытаясь читать перед сном, не говоря уж о более энергозатратном досуге.       — Нам нужно решить, где делаем детскую… — последнее, что слышит Эдди перед тем, как отрубиться.       Усталость не мешает ей увидеть очередной яркий сон. Обычно Эдди плохо их запоминает, но сюжет этого слишком необычен: ей снится, что они со Стивом и их детьми — их точно больше одного, можно ли считать такой сон вещим? — где-то в Японии, и все говорят с ними через коробочки-переводчики, которые вряд ли изобретут в следующие полвека, и у Стива — не у неё, что было бы более ожидаемо — начинаются роды. Эдди слышала, что беременным периодически снятся роды, и, наверное, это логично — часто снится то, что занимает мысли, но чтобы снилась беременность и роды мужа — это что-то новенькое… Хотя, кажется, похожее было в Стар Треке — хотя Эдди всегда больше любила фентези, чем научную фантастику.       Эдди просыпается на собственных словах «Это наш третий ребёнок, но первых двоих рожала я». Свет фонаря у бассейна почти не проникает сквозь плотно закрытые жалюзи — Стив каждый вечер внимательно следит за этим, что, если честно, слегка подбешивает — но его хватает, чтобы понять, что Харрингтон крепко спит на своей половине кровати. Эдди разочарованно выдыхает, с трудом сдерживаясь, чтобы не растолкать его и не поделиться впечатлениями о сновидении, но ограничивается только лёгким прикосновением к волосам. Ладно уж, пусть спит, тем более что вечером ему пришлось потрудиться: он не позволил Эдди носить ничего тяжелее пакетов с одеждой, хотя уж с пластиковой ванночкой-то она бы точно справилась…       А что обычно снится Стиву?.. Эдди чувствует, как кровь приливает к щекам. Перед глазами встаёт ещё одна картинка из недавнего сна: Стив, с округлым напряжённым животом, шевелящимся под её ладонями, лежит на родильном ложе, или как там это правильно называют, она сидит рядом… Странно, но это не ощущается как фильм ужасов, скорее — как великое таинство жизни. На мгновение Эдди даже завидует — и Стиву из сна, который, получается, в каком-то из миров переживает всё куда раньше её самой, и той себе — из-за позиции вовлечённого наблюдателя, а не… непосредственной участницы, и Стиву настоящему. Интересно, будет ли он касаться её живота с тем же благоговением, что она ощущала в сновидении?       Эдди прикрывает глаза, надеясь снова провалиться в сон и, если повезёт, досмотреть, кого и через какие пути родит Стив, но вместо этого перед глазами встаёт вечер, когда она впервые в прямом и переносном смысле открыла перед ним спину. Хотя он теперь утверждает, что знал о её шрамах с самой первой ночи — точнее, с момента после битвы с Векной, когда она, практически ничего не соображая от усталости и боли, переодевалась прямо при нём и, как приличная девушка, стояла, повернувшись спиной.       …Получается, тем утром она соврала Робин: о том, чтобы потрахаться, они даже не заикались — признание мелким выпило все силы, поэтому они просто медленно и вдумчиво, если можно так сказать, целовались в душе, потом мыли друг другу волосы, делали из пены короны и клоунские носы… а потом вода стала ощутимо холоднее, и им пришлось ускориться, Стив толкнул Эдди под душ первой, а сам споласкивался в уже совсем ледяной воде… — и всё это ощущалось таким правильным, домашним и логичным, что не на шутку пугало. Потом Стив попросил разрешения намазать её лосьоном от растяжек, а Эдди взвизгивала и отталкивала его успевшие замёрзнуть руки. Они кое-как оделись, забрались под одеяло, Стив героически достал из тумбочки «Чего ждать, если ждёшь ребенка…», переложил закладку на раздел «семнадцатая неделя» — и Эдди провалилась в сон, не дождавшись, пока высохнут волосы — абсолютный нонсенс!       Вторым нонсенсом за те сутки стало пробуждение. Эдди с самого начала выбрала для себя быть «большой ложкой» — чтобы лишний раз не показывать спину и иметь возможность прикасаться к Стиву на своих условиях — но тогда она проснулась оттого, что Стив обнимал её сзади, его руки блуждали под подолом футболки, оглаживая живот, к ягодицам прижимался стоявший колом член… — обычное утро в последние недели, вот только Эдди со стыдом пополам с каким-то болезненным удовольствием осознала, что накануне заснула, забыв надеть трусы…       Воспоминание сметает остатки сна — и разжигает желание, которое никогда до конца не гаснет. Эдди засовывает руку под пояс трусов, на мгновение замирает, прислушиваясь, но Харрингтоны внутри и снаружи, видимо, крепко спят. Самую чувствительную точку она находит быстро, пальцы почти сразу берут нужный темп, скользят неприлично легко — кажется, она уже проснулась мокрой. Её что, возбудил странный сон?       Эдди раздражённо выпутывает ноги из одеяла. Кожа уже начинает гореть и плавиться, одновременно с этим по позвоночнику пробегают мурашки. Ну же, ну… Она почти до боли сводит бёдра, подкручивает поясницу, делая угол ещё чуть правильнее, ускоряется, уже не только чувствуя, но и слыша, как непристойно хлюпает смазка — и ничего. Пружина закручивается всё туже, вагончик достигает высшей точки русских горок, взлетают, чтобы замереть в «свечке», качели…       К чёрту всё, завтра выходной.       Она перекатывается на половину Стива — он всегда ложится слева, будто защищая их с ребёнком от опасностей, которые могут прийти со стороны окна, будь то демогоргон или Джонатан Байерс с фотоаппаратом наперевес, притирается сосками, по ощущениям, грозящими порвать футболку, к его спине и на мгновение замирает, разглядывая родинки. Темнота в спальне уже не такая густая — вероятно, приближается рассвет… или её глаза привыкли к темноте.       Или просто она уже выучила наизусть расположение всех родинок Стива.       Эдди невесомо проводит кончиками пальцев по слегка влажной коже, цепляясь шершавыми подушечками за волоски. Ей, как обычно, хочется соединять точки в созвездия, ну, кроме тех, которые можно соединить в неприличные картинки — а ближе к пояснице есть и парочка таких. Но в основном это созвездия — невидимые из Индианы, возможно, вообще невидимые с Земли или существующие только в её воображении…       Стив Харрингтон — не просто ее безопасное пространство. Не просто дом. Стив — ее галактика.       Она всегда это знала, но сформулировала впервые. Осознание одновременно освобождающее — Эдди Харрингтон, урождённая Мансон, по-прежнему предпочитает не врать, в том числе себе — и пугающее до мурашек на макушке. Но Эдди уже давно перемолота в пыль, и она всегда в глубине души знала, что раствориться без следа для этой пыли — вопрос времени. Меньше чем через полгода ей, скорее всего, придётся учиться жить заново, собирать себя не по пылинкам — по каплям, по взвеси водяного тумана, обычного для июльской Индианы… но пока за окном середина июля, в фотоальбом завтра добавится фотография с номером «18», и это даже не половина, и можно позволить себе просто не думать о зиме, которая наступит неизбежно, но очень нескоро.       Эдди прикрывает глаза и мажет губами по коже Стива где-то между лопаток, глубоко вдыхает — лавандой он сейчас почти не пахнет, только чистой разгорячённой кожей — и ведёт кончиком языка вверх, по чуть выступающим позвонкам к волоскам на затылке, чувствуя привкус соли. Стив дёргает плечом, но, кажется, продолжает спать. Это и расстраивает, и подстёгивает: ей до сих пор сложно проявлять инициативу самой, но, пока Стив спит, она чувствует себя очень смелой. Эдди делает ещё один вдох, вплотную прижимается животом и грудью к голой коже и, задержав дыхание, запускает пальцы под ткань чужих трусов. Стив последние ночи спит в боксерах, больше напоминающих шорты, и Эдди уже настроилась на то, что несколько таких пар переедут в её ящик для белья… если, конечно, налезут на неё.       — Прости, но…       Эдди не узнаёт собственный голос — хнычущий и умоляющий, сорвавшийся почти сразу. Но это не мешает ей скользнуть рукой по пока ещё мягкому члену, накрутить на палец жёсткие, гораздо жёстче, чем у неё самой, каштановые завитки, и почувствовать, как Стив, не проснувшись, начинает возбуждаться. Шершавые подушечки слегка цепляются за бархатистую нежную кожу, вагончик русских горок балансирует, замерев перед финальной петлёй, что заставляет сильнее сжать пальцы. Левая рука слушается чуть хуже, зато Эдди не боится, что она подведёт, как когда-то правая.       Она снова проводит от основания члена до головки, находит большим пальцем капельку предэякулята. Эдди спиралью размазывает жидкость по отверстию уретры, чуть задевая её коротким ногтем, и едва слышно шепчет:       — Стиви, пожалуйста… Прости, что бужу, но мне очень надо, правда…              — Ничего, я только рад…       Эдди от неожиданности вздрагивает и убирает руку. Да, она сама хотела, чтобы Стив проснулся, причём как можно скорее, но когда это случается, ей внезапно хочется притвориться спящей. Раньше она никогда не заходила так далеко — если не считать их самый первый раз, конечно.       — …ловить каждый момент, — не очень чётко продолжает между тем Стив. — Пользоваться тем, что можно, ну, без презерватива. Как только ребёнок родится, нам придётся предохраняться хотя бы некоторое время… И, наверное, будем использовать другую марку — вся эта история с Троянским конём и прочим не особо вдохновляет. Да, и погодки — это очень тяжело, а тебе надо будет восстановиться. Хотя, если честно, я бы хотел, чтобы ты беременела снова и снова, иногда мне снится, что ты кормишь одного нашего ребёнка, а твой живот снова полный и круглый, как сейчас, или даже больше…       Эдди замирает, не понимая, на самом ли деле Стив это говорит или ей снится новый странный сон, так что весь смысл его слов доходит до неё далеко не сразу — а когда доходит, её затапливает обжигающей волной, даже не волной — лавиной. Возбуждение накатывает с новой силой, воображаемые качели скрипят в верхней точке — и проворачиваются «солнышком». Эдди с силой зажмуривается и прикусывает губу — слушать то, что говорит Харрингтон, совершенно невыносимо, хочется заткнуть уши и убежать… и в то же время хочется, чтобы он продолжал: каждый образ, каждое слово отдаётся сладкой болью в низу живота — и не такой сладкой в груди.       — Если ты вообще захочешь спать со мной и после, когда не будет ни гормонов, ничего… — Стив перекатывается с правого бока на спину, его голос становится чётче. — И захочешь от меня детей… в обычных обстоятельствах. Не обязательно шестерых… хотя шестеро было бы в самый раз: кудрявые, темноволосые и музыкальные, такие же красивые, как ты…       Наконец-то она заставляет себя открыть глаза — чтобы увидеть, что веки Стива по-прежнему сомкнуты, а значит, он говорит во сне… и улыбается. Тонкий хлопок боксеров стоит «палаткой». Эдди возвращает руку — теперь правую, раз уж он так удачно развернулся — на член Стива, уже полностью твёрдый, проводит вверх-вниз, впитывая контраст бархатной тонкой кожи и грубых, никогда не сходящих до конца мозолей.       — «Детей — не меньше шести! — Я мечтала о дюжине»… — едва слышно шепчет она и чувствует, как по щеке к уху скользит слезинка.       — Это откуда? — спрашивает Стив абсолютно обычным, без капли сна, голосом, перехватывая ее руку — точнее, не перехватывая, а накрывая своей и направляя.       — Наверное, настало время приобщить тебя к высокому искусству анимации, — вполголоса отвечает Эдди, по-турецки садясь в кровати, но каким-то чудом умудрившись так и не выпустить из захвата восхитительно готовый член. Слова Стива, сказанные во сне, а значит, не по-настоящему, будто набатом отдаются в голове — набатом, звук которого вызывает вибрацию во всем теле, а образы продолжают стоять перед глазами: круглый живот, ребёнок на груди… Эдди засовывает свободную руку в собственные трусы. Где-то там давно разгораются сверхновые — сегодня она сама если не галактика, то звёздное скопление…       — Иди сюда, — говорит Стив и одним движением затягивает её на себя. Эдди взмахивает руками, пытаясь поймать равновесие, вдруг они навредят ребенку, предсказуемо чуть не падает на него, но Стив не даёт ей упасть… и отстраниться тоже не даёт, а аккуратно придерживает, пока между ними не остаётся только упругий почти пятимесячный живот… и отнюдь не туристическая палатка. Эдди стонет, снова не узнавая собственный голос, и подтягивается чуть выше, притираясь лобком к горячей даже через два слоя ткани плоти, и молясь, чтобы ебучая круглая связка не напомнила о себе в ближайшее время.       — Зачем ты вообще надеваешь на ночь трусы, если их все равно почти каждый раз приходится снимать? — в голосе Стива слышится мягкая насмешка — и одновременно с этим такая нежность, которую уже не получается игнорировать даже такому профи, как она. Эдди выгибается, выписывая бёдрами восьмёрку, её ночная футболка уже сбилась и задралась, так что концы волос щекочут поясницу, и практически простанывает:       — Предлагаешь не надевать? — идея не лишена смысла: далеко не все трусы остаются на ней всю ночь — как, впрочем, и на нём самом.       — Настаиваю, — выдыхает Стив, приподнимаясь на левом локте, правая рука скользит в трусы Эдди — для разнообразия, по бедру, через штанину. — Всё равно они сразу намокают.       Кажется, он находит её клитор быстрее, чем она сама… Эдди захлёбывается воздухом, чувствуя, как качели, едва замедлившиеся, снова начинают раскачиваться. Она буквально может слышать хлюпающие звуки — непристойные до такой степени, что у неё поджимаются пальцы на ногах. Стив прав — трусы наверняка уже промокли насквозь, даже с учётом уплотнённой ластовицы.       — Только если ты тоже будешь спать без трусов, — парирует она, слегка поражаясь собственной смелости. — Сам понимаешь, я за равноправие — хотя бы в отдельно взятой постели.       Чтобы сделать свои слова более весомыми, Эдди возвращает ладонь под палатку, крепче сжимает её на члене и с силой проводит до самой головки, где кожа чуть более грубая. На мгновение замирает — и делает то, что давно хотела: спускает нахрен эти ебучие трусы. Член, блестящий от смазки и увитый венами, заметно пульсирует.       — За равноправие, значит, — тянет Стив хрипло, но Эдди по голосу понимает, что он улыбается. Впрочем, ничто не мешает ему сильнее обхватить её бедро свободными пальцами, а большим продолжить хозяйничать в её трусах, порой нажимая так, что перед глазами вспыхивают звёзды. — Тогда как ты смотришь на то, чтобы попробовать сверху?       — То есть… оседлать тебя? — Эдди не сразу подбирает нужное слово, да и получается не очень внятно, потому что Стив вычерчивает спирали на ее лобке, будто бы нечаянно то и дело касаясь клитора, отчего её каждый раз простреливает электричеством, а сама она занята тем, что обводит ногтями контуры самых заметных вен. — Вот так просто?       Это один из их самых содержательных постельных разговоров за всё время — и одновременно один из самых непристойных. Обычно они, особенно Эдди, обходятся стонами, кивками или невнятными угуканьями, ну и Стив, конечно, периодически называет её своей королевой — чего только не сболтнёшь на пике, она сама однажды чуть не призналась… Но сонное откровение Стива будто рушит какой-то невидимый барьер между ними — или этот барьер вообще был только со стороны Эдди, уже полтора месяца отказывающейся признаваться себе, что их секс почти сразу вышел за рамки простого выполнения врачебных рекомендаций или утихомиривания шкалящих гормонов беременности?       — А должно быть непросто? — а теперь в голосе Стива звучит искреннее недоумение, в начинающем рассеиваться полумраке Эдди видит, как дёргаются его брови под неизвестно когда успевшей намокнуть чёлкой. Впрочем, её собственная чёлка уже давно плотно облепила лоб и виски. — И не говори, что не думала об этом, потому что я постоянно…       Стив не договаривает, обеими руками подхватывая её под ягодицы и медленно опускает на член — слишком, мучительно медленно, контролируя каждый миллиметр, на который входит. Эдди обиженно хнычет — она хочет всего и сразу, на всю длину, глубину, что там ещё — но Стив только улыбается и абсолютно блядски облизывает нижнюю губу, так, что её хочется немедленно прикусить до крови, стереть ухмылку с его красивого лица… но полностью насадиться на член хочется всё-таки больше.       Стив отпускает руки, когда проходит не меньше вечности. Это… глубоко, кажется, куда глубже, чем у них получалось до этого, даже с учётом обеденного стола. Ощущение заполненности и завершённости, тот самый недостающий кусочек паззла, вроде бы то же, но с другого ракурса — как и открывающийся перед ней вид. Эдди выдыхает, чувствуя, как пересохло горло, и пытается сглотнуть, но её верхние слизистые оболочки сейчас больше похожи на пустыню — наверное, потому, что все жидкости внизу. Качели балансируют в «свечке», рискуя рассыпаться сразу, как их отпустит… или улететь в стратосферу.       В другую галактику.       — Впрочем, трусы можно и не снимать, — констатирует Стив, возвращая её на землю, и слегка подаётся бёдрами назад, вжимаясь в кровать, слегка выскальзывая, потом снова вперёд и вверх. Электрические искры становятся полноценными разрядами, Эдди наклоняется вперёд, прохладный воздух касается кромки кожи живота между краем футболки и резинкой трусов. Оказывается, Стив просто оттянул ткань — насквозь мокрую, поэтому особенно эластичную, с его хлопковыми боксерами так не получилось бы — и вошёл в неё… прямо так. Это ощущается куда более развратным, чем то, что пару недель назад она совершенно без задней мысли забыла на ночь надеть трусы…       — Теперь попробуй подвигаться сама.       — А я ничего… не сломаю? — Эдди чуть приподнимается, пытаясь поймать его взгляд, но Стив неожиданно запрокидывает голову с едва слышным стоном. Ответить чётко и по возможности обстоятельно явно стоит ему всей выдержки:       — Не сломаешь, если не будешь резко менять направление. И держи, хотя бы поначалу, ритм, иначе мы… рассинхронизируемся. Можно под какую-нибудь песню… Ну и постарайся не чихать и не кашлять…       Последние слова Эдди не дослушивает, возвращаясь в исходную точку и шире разводя бёдра, потом снова чуть приподнимаясь. Как назло, на ум не идёт ни одна подходящая песня, поэтому она пока импровизирует. Результаты импровизации становятся очевидны слишком быстро: Стив подбрасывает руку к голове и, кажется, прикусывает палец, его глаза плотно закрыты, веки слегка подрагивают, а лицо то и дело искажается гримасой. Она впервые видит его таким уязвимым.       Полностью отказавшимся от контроля.       Разве не об этом она мечтала накануне, сжимая бёдра в подвале дома Уилеров — и не знала, что это её желание сбудется так скоро, буквально этой же ночью?       Этой ночью…       Она пропускает «вступление», которое недолюбливает, и куплет с рваным ритмом, переходя в голове сразу к припеву:       I was made for lovin' you, baby       You were made for lovin' me       And I can't get enough of you, baby       Can you get enough of me?       Внутри начинает пульсировать всё сильнее, спираль закручивается так туго, что противоречит всем законам физики. Член Стива заполняет её всю, без остатка, и, кажется, даже выбивает из головы случайные мысли. Эдди плавится, растворяется, разбивается — и снова собирается воедино, мурашки щетинятся иглами, а перед глазами пляшут алые пятна… Она почти готова к ещё одному заходу на припев, хотя мышцы ног начинают постепенно уставать. Но вид Стива, стонущего под ней, беззащитного, уязвимого и невероятно, до раскрошенного сердца любимого, вдохновляет на продолжение и открывает второе дыхание. О чем там надо думать, чтобы выдержать ещё чуть-чуть? О Тэде Уилере, о мелких? Бейсбол, который обычно рекомендуют, неразрывно связан с битой-легендаркой, а значит, безусловно сексуально привлекателен…       Эдди слегка замедляется, когда в голове начинает проигрываться более спокойное соло. Она почти силой заставляет себя держать глаза открытыми — чтобы запомнить всё до последней детали: прилипшие ко лбу каштановые волосы, заломленные брови над по-прежнему закрытыми глазами, язык, то и дело облизывающий губы, пот, бисеринками выступивший на усеянной родинками коже, и заросли на груди, которые порой так смешно щекочут нос… хлюпанье телесных жидкостей, аккомпанирующее музыке в её голове, запах, который ни с чем не перепутать, тяжёлое дыхание, неизвестно откуда взявшаяся терпкая сладость на её собственных губах, трение изнутри и снаружи…       Эдди протяжно стонет, подаваясь вперёд и касаясь животом дорожки волос, уходящей от пупка к лобку, не такой густой, как на груди, но всё равно представительной. Стив внезапно распахивает глаза и запускает руки под и так задравшуюся футболку: то ли останавливает её, то ли пытается обнять. Это считается резким движением?       — Сними это, — он уже не стонет, а почти хрипит, — пожалуйста. Хочу видеть тебя всю…       Эдди останавливается. Снять футболку сейчас — как лишиться последней брони, открыться до конца, передать часть контроля. Это совсем не то, что разрешить Стиву увидеть её полностью обнажённой в душе — или то же самое? Тем более что спереди шрамов почти нет, только от демобатов, этим Харрингтона не удивишь, — а грудь и живот он и так регулярно видит…       Эдди нерешительно ёрзает на члене, выбивая у Стива очередной хрип, но всё-таки берётся за подол футболки и стягивает её одним движением. В спальне даже с закрытыми жалюзи уже достаточно светло, чтобы можно было разглядеть всё, что пожелаешь. Стив молчит, блестя глазами с подушки, и облизывает верхние зубы. Эдди расправляет плечи и отбрасывает волосы за спину, проводит языком по внезапно пересохшим губам, внезапно не зная, куда девать руки…       — Ты прекрасна…       Дежурный постельный комплимент действует неожиданно: Эдди чувствует нарастающий спазм и напрягает мышцы бёдер. Как там Стив говорил, пока не до конца проснулся — надо пользоваться случаем?       Она втягивает живот и тянется к тонким чётко очерченным губам, игнорируя готовую раскрутиться спираль. Конечно, первым делом она кусается — быстро, аккуратно и чувствительно, а сам поцелуй выходит горячим, но смазанным и коротким — сохранять три точки соприкосновения — одну соприкосновения, две соединения — совсем непросто, особенно если стараться втягивать живот, а сбившееся ещё во время… песни дыхание перехватывает в самый неподходящий момент, так что Эдди разрывает поцелуй, чтобы не зайтись в приступе кашля.       — Ну и что ты делаешь? — шепчет Стив куда-то ей в макушку, пока она пытается отдышаться, нависнув на ним и опираясь на руках, кончики её волос в полумраке почти неотличимы цветом от волос на его груди. — Затыкаешь мне рот, да?       Эдди возмущённо отстраняется, забыв про запрет резких движений, но, кажется, в этот раз всё обходится. Стив поднимает руку, проводит ей по груди, сминает сосок, заставляя её поперхнуться воздухом. Экстремальная чувствительность первых недель улеглась, сейчас такие ласки просто чертовски приятны, но… Эдди машинально прикрывает грудь рукой. Но прибавился минимум размер, появились новые растяжки, а ареола расползлась на добрый дюйм и потемнела, из розовато-бежевой став почти малиновой — наверное, это может показаться уродливым…       — Ты прекрасна. Абсолютно идеальна. Сейчас и всегда, беременная и нет, в одежде и без неё — ты самая красивая, и я буду повторять это столько раз, сколько нужно, чтобы ты поверила…       И её вагончик русских горок, уже уставший балансировать в верхней точке, срывается в мёртвую петлю и на всех парах несётся к финишу. Эдди прикрывает глаза, отдаваясь ощущению фантомной скорости, и запрокидывает голову, выгибаясь, оргазм проходит по ней судорогой, будто выжигая внутри всё ослепительно-белой вспышкой, исчезают звуки и запахи… но она все равно чувствует, как Стив, практически рыча, горячо и долго изливается в неё…       — А какую песню ты выбрала, если не секрет? — хрипло говорит Стив куда-то ей в висок через несколько — или довольно много минут. — Просто ритм лёг чертовски идеально, надо запомнить…       Эдди лениво улыбается и ничего не отвечает, только легко целует, снова прикусывая, угол челюсти с особенно любимой ею парой родинок. Название песни слишком похоже на признание, так что пусть пока оно остаётся секретом, который она обязательно раскроет — когда-нибудь потом.       Сейчас, субботним июльским утром, когда до Рождества больше двадцати недель, а они со Стивом просто потрясающе трахнули друг друга, это потом кажется абсолютно неизбежным и даже обязательным.