Во всех возможных мирах

***       — Ты совсем забыла про меня, Бо… — Крисси появляется будто из ниоткуда, пританцовывая, и грациозно опускается на трухлявую скамейку. В её голосе нет разочарования, только констатация — и ещё грусть и смирение.       — Я не… — Эдди тяжело плюхается рядом, чувствуя, как прогибаются прогнившие доски. Странно, раньше она подобного не замечала, хотя на контрасте с подругой всегда казалась себе ещё более неуклюжей, чем обычно.       — Не надо, — качает головой Крисси. — Я понимаю, у тебя сейчас другие заботы.       Эдди дёргает плечом, не возражая, но и не соглашаясь. Всех забот у неё — неполный рабочий день в библиотеке, да ещё то, что полвека назад назвали бы домоводством: незатейливая готовка, и то не каждый день, закидывание вещей в стиральную машину, а посуды — в посудомоечную. И ещё есть Стив Харрингтон и их общее проклятие, но они, по мнению Эдди, не считаются заботами.       — Мне тебя очень не хватает, — голос, вопреки всем занятиям — впрочем, хаотическим, как почти всё в её прошлом, её почти не слушается. Крисси сидит рядом, касаясь Эдди плечом, такая же тёплая, как в их предпоследнюю встречу, но почему-то совершенно неподвижная, если на неё не смотреть.       — Правда? — подруга слегка отстраняется и наклоняет голову к плечу. Эдди безуспешно пытается поймать её взгляд. — Даже теперь, когда у тебя совсем новая жизнь? Та записка всё-таки сработала, да?       — Откуда ты?.. — Крисси хихикает, и Эдди замолкает, не закончив вопрос. Конечно, она в посмертии должна знать всё, что произошло, даже то, чего не знала при жизни. Или загробный мир работает как-то не так? Или это вообще не загробный мир?       — А сама ты как думаешь? — Крисси встаёт со своего места и огибает столик по широкой дуге, ища взглядом что-то между стволами деревьев. Эдди тоже смотрит в перелесок, но замечает только, что листва не похожа на июльскую — слишком бледная и нежная. И неподвижная — ни ветерка. — Мне пора.       Подруга изящно взмахивает рукой и скрывается за деревьями       — Крисси, подожди… — Эдди бросается следом, продираясь через заросли и чувствуя, как хлещут по лицу гибкие упругие ветки, хотя вокруг столика для пикника за школой отродясь не было никаких кустов. — Ты так и не сказала, как твои дела…       Наверное, спрашивать про дела у мёртвой подруги — самое глупое, что Эдди только говорила в своей жизни, но более удачные слова на ум, как на зло, не приходят       — Ну, у меня наконец-то не болит голова… — доносится из-за деревьев вместе с переливами смеха.       А потом Эдди просыпается. ***       Рука, протянутая на половину кровати Эдди, встречает пустоту. Стива затапливает паника, хотя, конечно, какой-то рациональный кусочек сознания, который в последнее время никогда не спит, будто говорит ему — спокойно, как умалишённому — что она просто встала попить — хотя, вероятнее, перекусить — или в туалет.       Дверь ванной комнаты приоткрыта, свет в ней не горит. Стив нашаривает на тумбочке очки и опускает ноги с кровати. Пол приятно холодит голые ступни, но Стив всё равно суёт ноги в домашние тапочки — слишком сильна привычка.       На кухне темно и пусто, но крошки на столешнице, которых абсолютно точно не было вечером, говорят, что Эдди, как минимум, была здесь в последние несколько часов. Гостиную Эдди, кажется, недолюбливает — во всяком случае, старается не бывать там без него, а значит, из двух этажей и дюжины с лишним помещений остаётся только одно место.       Он действительно находит её в бывшей «малой розовой гостиной», о прежнем цвете которой напоминают разве что фрагменты стен, которые ещё видны из-под рисунков и постеров. Эдди, вполоборота сидя за секретером, перебирает струны гитары. Перед ней лежит разбитая на поля большая картонка — похожие он видел у Дастина и остальных — в углу которой набросан женский силуэт. Даже без бело-зеленой униформы черлидерши Крисси Каннингем вполне узнаваема.       — Похожа…       — Спасибо, — Эдди отставляет гитару и берёт картонку в руки, рассеянно блуждая по ней взглядом. — Я хотела, чтобы Крисси хоть раз поиграла с нами, но она даже карточку персонажа не забрала, сказала, что Джейсон не одобряет подобной хулы на господа…       На последних словах Эдди иронически ухмыляется. Пожалуй, во всей Хоукинс-хай слово «хула» всерьёз мог использовать только Джейсон Карвер…       Стив щурится, пытаясь в неярком утреннем свете разглядеть на табличке хоть что-то. Почему-то это представляется ужасно важным — как видела Эдди Крисси? Как они вообще, настолько непохожие, умудрялись дружить чуть ли не со средней школы?..       — Бард? — одно слово, написанное острым почерком, который по-прежнему вызывает непонятный зуд в затылке, наконец-то поддаётся. — Это же типа музыканты, а Каннингем вроде ни на чём не играла…       — Танец и песня неотделимы, Стиви, — Эдди грустно улыбается. — Я читала, что в глубокой древности они вообще считались единым целым.       — Тогда логично, — кивает Стив, только чтобы хоть как-то отреагировать. Его тревога слегка успокаивается — и снова поднимает голову, когда он видит на углу столешницы секретера ненадкушенный сэндвич, а значит, Эдди заставил встать отнюдь не голод.       — А, да, смешно получилось… — Эдди тоже замечает свой несъеденный перекус. — По привычке сделала с анчоусами и, знаешь, расхотела, пока шла сюда. Ты будешь?       — Давай пополам, — Стив терпеть не может есть до того, как почистит зубы, но оставить сейчас Эдди даже на рекомендованные стоматологами две минуты ему кажется ужасно неправильным: слишком уязвимо она выглядит, встрёпанная со сна и вроде бы заплаканная.       Сэндвич оказывается на редкость мерзким — кроме анчоусов, там обнаруживается сладкая горчица — но Стив героически жуёт его, присев на угол столешницы, до момента, который наконец-то кажется ему подходящим, чтобы задать вопрос:       — Дурной сон?       — Нет. Не знаю. Крисси.       Про то, что её раннее пробуждение было как-то связано с Крисси Каннингем, уточнять, по мнению Стива, было излишне — иначе зачем Эдди раскопала среди своих бумаг её карточку?       — Просто Крисси? Или всё-таки Векна?       — Говорю же, не знаю, — в голосе Эдди прорывается раздражение. Она бросает ревнивый взгляд на остаток сэндвича в руке Стива, потом заинтересованный — на свою часть, мгновение колеблется и всё-таки откусывает почти половину за раз. — Думаю, просто моя память о ней.       — Ты уверена? Векна может быть очень убедительным.       Эдди отвечает не сразу и снова спокойным голосом — вероятно, раздражение было в немалой степени связано с голодом, последние недели накрывающим её в самые неожиданные моменты.       — Крисси упомянула одну штуку, про которую точно не могла знать. Так что это всё моё воображение, не больше.       — Это не отменяет Векну. Он мог подсмотреть это в чьей-то еще голове.       — Не слишком ли сложная схема ради ничтожной меня? — фыркает Эдди пренебрежительно. — И, кстати, если Векна и подсмотрел эту штуку, то только в моей собственной голове… вместе с куда более любопытными картинками, так что сам виноват.       Стив прикусывает щёку изнутри и прикрывает глаза. Беспечность Эдди порой по-настоящему выводит его из себя — она явно недооценивает всей опасности твари, которую в марте они одолели только чудом, а ведь она теперь отвечает не только за свою собственную жизнь… Но он уже понимает, что взывать к её осторожности бесполезно. Стив оттягивает воротник пижамной футболки, который, кажется, душит его не хуже изнаночных лоз.       — Ладно, Стиви, не парься. Я слишком стара для Векны — трогать людей за двадцать он опасается, он больше по тинейджерам. Вообще-то у меня есть теория, что, раз у него не было нормального детства и школьной жизни, он, так скажем, компенсирует. Собирает свою собственную старшую школу — спортсмена, задрота из журналистского кружка и… черлидершу…       На последнем слове нарочито бодрый голос Эдди дрожит и срывается, она всхлипывает и утыкается лбом в его бок. Стив кладёт одну ладонь на пушистую макушку, другой начинает перебирать слегка влажные волосы на её затылке. Его пронзает острое чувство собственной бесполезности и неуместности. Чем он может помочь, кроме как неловко гладить тёмные кудри и надеяться, что их разговор был достаточно серьёзным, чтобы у него не встал, что было бы пиздец как некстати?       Да блядь… Стив едва сдерживается, чувствуя, как в низу живота неотвратимо теплеет и тяжелеет. Надо срочно переключиться на что-то мерзкое или хотя бы абсурдное…       — Э-э-э… Это у Векны прямо «Клуб «Завтрак» собирается. А Мейфилд тогда как попала в такую тёплую компанию?       Эдди издаёт полусмешок-полувсхлип и отстраняется. Её глаза подозрительно блестят, но голос, когда она отвечает, уже не дрожит:       — Спорим, он всегда мечтал научиться кататься на скейте? И, кстати, раз уж ты вспомнил — у вас же есть в прокате этот самый «Клуб «Завтрак»?       Скачки с темы на тему отлично отвлекают от мыслей об утреннем сексе — и от воспоминаний о вечернем сексе на столешнице секретера тоже. Стив откидывает со лба волосы и поправляет сползающие очки.       — Вроде был. И я знаю, что у Робин точно есть кассета.       Эдди протяжно стонет и закатывает глаза:       — И она при этом после разговоров о спортсменах и «тяжелых случаях» заставила меня смотреть своё французское занудство?!       Стив пожимает плечами, не вполне понимая, о чём она сейчас говорит. Впрочем, это довольно обычное для него чувство, с которым в последние недели он начинает понемногу примиряться: он уже знает, что, если спросить, Эдди почти всегда постарается объяснить, что она имела в виду… Кажется, вот и наметились планы на субботу — как минимум, на её часть.       — Ну что, значит, после завтрака поедем в прокат за кассетой? — говорит он, делая шаг к выходу. Эдди медлит, и он протягивает ей руку — возможно, ей уже тяжело вставать без помощи: из-за роста ребёнка и изменения фигуры смещается центр тяжести, прочитал он на днях. Эдди руку принимает — ее пальцы холодные, хотя в комнате тепло и даже душновато — но не двигается, будто не решаясь покидать своё «безопасное пространство».       — Ок, но сначала… давай заедем в одно место. ***       Кладбище Роан Хилл встречает их неожиданной прохладой. Изнуряющая жара, обрушившаяся на Хоукинс на прошлой неделе, здесь практически не ощущается. Пока Эдди выбирает в киоске цветы, Стив старается не смотреть в сторону холма, где похоронен Билли Харгроув, но воображение всё равно дорисовывает ему силуэт Макс Мейфилд, висящей в воздухе. Что-то он зачастил на кладбище — это уже второй раз за последние три с небольшим месяца, а до этого, если не считать запоздалые похороны Барб Холланд, он не бывал тут годами…       — Ты знаешь, куда идти? — спрашивает Стив, когда Эдди наконец-то останавливает выбор на корзинке мелких пёстрых цветов. Альма, их экономка, кажется, называла такие перуанскими лилиями.       — Да, Джози мне объясняла, — Эдди, не оборачиваясь, направляется куда-то в глубину кладбища — к облегчению Стива, в противоположную от холма Билли сторону.       — Они с Крисси тоже дружили? — Стив почти уверен, что Эдди сейчас не расположена разговаривать, но тишина — абсолютная, практически могильная или даже мёртвая — давит на уши.       — Не особо, даже не приятельствовали. Джози была на похоронах как представительница школьного совета.       Могила Крисси отличается и от помпезного саркофага Барб, и от лаконичного надгробного камня Билли. Эдди по-турецки усаживается на коротко подстриженную траву перед стелой из белого мрамора, достаёт из своего неизменного рюкзака карточку персонажа и ставит её и корзинку с цветами прямо под надписью с именем и годами жизни Кристины Элизабет Каннингем, бесцеремонно отодвинув в сторону остальные букеты и венки, уже слегка подвядшие.       — Это всё, конечно, выбросят сразу, как заметят, если не Лора, то Джейсон, но я чувствую, что так будет правильнее…       Стив кивает, хотя понимает, что Эдди не видит его жеста — и вряд ли ей вообще нужно его одобрение.       — Мне уйти?       Эдди поворачивается к нему и бледно улыбается, пряча глаза под чёлкой. Удивительно — за последние недели она почти перестала так делать, во всяком случае, когда они были наедине.       — Боишься, что я начну делиться подробностями нашей интимной жизни?       — Не очень, если в лестных для меня выражениях, — пожимает он плечами. — Я буду недалеко.       Эдди мгновение молчит, прикусив губу и явно хотя что-то сказать, потом кивает. На секунду Стиву кажется, что она не хочет его отпускать, но это, конечно же, обычный в последние недели самообман, что он ей нужен. Он отходит на пару десятков шагов, когда видит приметный и знакомый с детства памятник — скорбящего ангела. На сдержанном и строгом кладбище округа Роан он, должно быть, такой один, а значит…       — Любуешься? — Эдди вырастает за его плечом бесшумно, будто подошла, вообще не касаясь земли. Странно — дома она постоянно топает, спотыкается и что-то роняет. — По мне, так редкая безвкусица. Но извини, если это кто-то из твоих близких, тут же наверняка полно твоих родственников. Ах нет, ваше величество, они же в фамильном склепе?       Эдди давно не проходилась по его семье, родословной и материальному положению — но когда она чувствует себя не в своей тарелке, она всегда становится или резкой и язвительной, или начинает говорить двусмысленности, больше всего похожие на флирт. Стив уже выучил это и теперь старается не питать чрезмерных надежд и обижаться, хотя в глубине души его и царапает насмешливый тон. И ей определенно не стоит пока знать, что в Бостоне у семьи Картеров, из которой происходит его мать, действительно есть семейный склеп, где покоятся его дедушка, дядя и тётя.       — Тут недалеко лежат родители отца, — Стив не знает, нужен ли Эдди его ответ, но ему по-прежнему неуютно в кладбищенской тишине. Ну а на подначку лучше не отвечать. — Умерли в конце шестидесятых, я их почти не помню и не то чтобы сильно скорблю, если ты вдруг хочешь выразить соболезнования. А у тебя?       — Тоже. И Синтия, дядина… ну, наверное, подруга. Я её не знала, она умерла за пару лет до моего переезда в Хоукинс. Зайдём к твоим бабушке и дедушке, а потом к ней? Чёрт, надо было купить больше цветов…       — Так, от ангела три ряда вперед и немного на запад… — бормочет Стив себе под нос, отсчитывая могилы. Эдди молча идёт следом, снова спотыкаясь на ровном месте и периодически хватая его за локоть, чтобы не упасть. Широкий надгробный камень Питера Харрингтона —старшего и Эвелин Харрингтон, урождённой Кляйн, темно-серый и монументальный, выглядит так же, как пять лет назад, когда он в последний раз был здесь с родителями, однако когда до него остаются считанные ярды, Стив замечает вещь, которой точно не было в прошлый раз.       У подножия памятника теперь есть небольшая табличка из розоватого, в прожилках, мрамора с выбитыми на ней словами. Краска с камня совсем смылась, а возможно, ее никогда и не было, и Стиву второй раз за утро приходится прищуриться, чтобы прочитать надпись.       «Сладких снов, малышка. 7 июня 1971».       Он моргает, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжёлый горячий ком. У него не просто могла бы быть сестра — у него, пусть всего один день, была сестра…       — Прости, я не знала. Мои соболезнования. — Эдди невесомо касается его плеча. — А почему тут нет имени?       Её слова, конечно, просто обычная вежливость, но от них становится немного легче, а любопытство не кажется неуместным — молчать почти физически тяжело, надо говорить хоть что-то, чтобы вытеснить из головы неизбежные мысли, что не все дети рождаются благополучно.       — Нерождённым детям не дают имена. Вроде даже есть такой закон.       В памяти всплывает сцена из далекого прошлого — как он сейчас понимает, пятнадцатилетней давности, где отец орёт — по-другому не скажешь — на кого-то в строгом чёрном костюме, но собеседник невозмутим и бесстрастен. Наверное, сотрудники похоронных бюро привыкли и не к такому…       — Но это же не документ, здесь всё должно зависеть от пожеланий семьи…       — Наверное, — тяжело роняет Стив, не зная, что больше сказать. Тишина наползает, душа, и Стив буквально каждой клеточкой тела чувствует, что разговор, каким бы неприятным он ни был, нужно продолжать.       Почему он или забыл почти все, или сохранил воспоминания в искаженном виде?       — Я был уверен, что тем летом мне было пять…       — А получается, что четыре? — Эдди теперь держит его за руку крепко, возможно, даже слишком. Впрочем, он не против, если она оставит ему пару и таких синяков… К тому же боль всегда помогала ему заземлиться и почувствовать себя живым — не поэтому ли он раньше раз за разом лез на рожон, даже если противник был многократно сильнее?       — Мы с тобой были не такими уж отстающими учениками, чтобы ошибиться в подсчётах, — Стиву даже удаётся улыбнуться. — Наверное, просто в моей памяти смешались все каникулы, что я проводил у бабушки и дедушки. Не у этих, в Бостоне.       А после сотрясений мозга последних лет в памяти перемешалось вообще всё. Хотя, справедливости ради, бостонские каникулы всегда были практически одинаковыми: большой дом, сад с домиком на дереве, купленным по каталогу, пара визитов с бабушкой к ее подругам, где приходилось слушать светские сплетни и терпеть пощипывания за щёку, редкие выходы в зоопарк или ботанический сад с дедом — лучшие моменты каникул, а ещё свой собственный фейерверк на четвёртое июля и целый август в трауре, когда бабушка скорбела по старшему сыну, погибшему в 1945 году в Японии. Наверное, то, что родители в итоге стали жить так, будто ничего не случилось, было более правильным, чем затянувшаяся скорбь миссис Картер.       — Интересно, какая бы она была? — он сказал это вслух, и стало немного легче. Розовощекий младенец, тоддлер со смешными хвостиками, вредная младшая школьница типа Эрики Синклер…       — Хм-м, семьдесят первый. Ровесница гремлинов. — Эдди не использует прошедшее время, и это почему-то кажется правильным. — Они могли бы дружить. Уж её-то они научили бы играть в «Подземелья и драконы», если твои родители не считают это хулой на господа… Или я бы научила — хотя вряд ли девочка Харрингтон стала бы несчастной потерянной овечкой и вступила в «Хеллфаер».       — Ты бы в любом случае могла её научить, по-родственному, — говорит Стив в ответ, и Эдди скептически фыркает. Сначала ему становится обидно: он же не сказал ничего смешного, да и место не располагает к веселью — но потом включается логика. Если бы его сестра была жива, он мог бы не начать встречаться с Нэнси, не сдружился бы с Дастином и остальными, жил в блаженном неведении о том, что происходит под Хоукинсом, возможно даже, переехал в Бостон, как настаивала бабушка… Любая из этих переменных могла полностью исключить их с Эдди… жизнеутверждающий секс и его последствия.       — О да, а ещё ты мог бы поиметь самый страшный кошмар старших братьев: она бы влюбилась в одного из засранцев. Тоже по Уилеру бы сохла, — Эдди меняет тему, когда молчание затягивается. Стив с трудом борется с желанием стукнуть себя по лбу. Почему Эдди сказала именно про Майка Уилера? И «тоже»? Она слишком хорошо владеет словом, чтобы допускать случайные оговорки, он это уже понял. Это что, намёк на его прошлые чувства к Нэнси?       В очередной раз его настигает зыбкое ощущение, что Эдди его ревнует, но это вряд ли может быть правдой. Скорее, она выбрала объект любви для его несбывшейся сестры исходя из собственных вкусов на парней. Но как кто-то в здравом уме может сохнуть по такой занозе в заднице, как Уилер?       — Лучше бы по кому-то другому, — морщится Стив с лёгким отвращением, не зная, как ещё дать понять Эдди, что поводов для ревности нет и никогда не было, а его абстрактные планы вернуть Нэнси — между прочим, к чему сама Эдди довольно настойчиво его подталкивала — и ошеломительной глупости и неуместности разговор о шестерых детях были вызваны не более чем отчаянием и периодически накатывавшим страхом остаться одному.       С обоими чувствами он был хорошо знаком и научился справляться, но в марте всё ощущалось особенно остро и привычные методы временно перестали помогать — может, это тоже влияли какие-то флюиды, источаемые Векной в период его высокой активности?       — Хорошо, кто бы оскорбил твои братские чувства по минимуму? — Эдди заинтересованно вскидывает бровь. — Синклер, наверное?       — Уилл Байерс, — Стив предусмотрительно называет не только фамилию, но и имя, а то мало ли, вдруг Эдди додумает, что он бы радостно свёл гипотетическую сестру с Джонатаном, чтобы устранить конкурента за Нэнси. Вариант с Уиллом кажется максимально нейтральным: Стив едва ли за всё время перебросился с ним лично парой слов, но он вроде умный, достаточно симпатичный и не козёл.       — Нетривиальный выбор, — Эдди смотрит чуть в сторону, будто что-то обдумывая, потом отворачивается. — Я бы даже сказала, максимально неподходящая кандидатура, но, увы, мы не выбираем, в кого влюбляться… Зайдём теперь к Мансонам?       Место упокоения бабушки и дедушки Эдди находится не сразу — Эдди направляется в более старую часть кладбища, с могилами в основном тридцатых годов. Там зелено, пахнет сыростью и совсем не страшно, так что ком в груди Стива потихоньку рассасывается. Он даже начинает подшучивать над никогда не виденными странными именами типа Эбенейзер или незатейливыми образчиками слезливой кладбищенской поэзии.       — Остаюсь я тебя любя        Пусть будет пухом тебе земля, — зачитывает он с придыханием, и Эдди усмехается:       — Я совершенно бездарна в стихосложении, но если всё будет совсем плохо, пойду в местные поэты. Кстати, мы почти пришли.       Надгробья Мансонов почти не видно под пышным мхом — старая часть кладбища, в отличие от холмистой более новой, расположена во влажной низине с соответствующей растительностью. Эдди, не боясь запачкать руки и джинсы, небрежно опускается на колени, отодвигает мох и снова нервно смеётся:       — Как думаешь, кого разводили Виктор и Вайолет Мансоны, если они назвали детей Уэйн и Уолтер? Пожалуй, я беру назад всё то, что я говорила про своё имя — оно хотя бы не на «Х», спасибо папочке.       — Твоего отца звали Уолтер? — Стив уверен, что слышал какой-то другой вариант, но кому, как не дочери, виднее. В любом случае, последняя страница его некогда белого блокнота довольно давно не обновлялась, а имя отца — это, как ни крути, достаточно важная информация.       — Уолтер Алан. Он всегда предпочитал второе имя, Ал, и, знаешь, я его понимаю. Жаль только, у меня нет такой же опции: оба моих достаточно пиздецовые. Чёрт, я и пяти минут не продержалась, — Эдди встаёт с колен и шипит что-то ругательное, отряхивая джинсы. Мшистая зелень с них не только не отчищается, но и почему-то довольно сильно бросается в глаза даже на тёмной грубой ткани.       — А мать? — момента удачнее придумать сложно — неизвестно, когда ещё речь может зайти о родителях Эдди, учитывая, с какой неохотой она раскрывает перед ним личные кусочки своего прошлого. После вчерашнего разговора Стив и надеяться не мог, что повод узнать ещё немного о её прошлом предоставится так скоро. Нейтральная, ненужная или странная информация — пожалуйста: она не без удовольствия рассказывает о необычных людях или достопримечательностях, которые видела в детстве, но стоит коснуться чего-то более серьёзного, как она переводит тему, иногда довольно резко.       — Джиневра Элизабет, — отвечает Эдди после небольшой паузы. Вероятно, она прикидывала, не исчерпан ли на сегодня лимит откровений. — Хотя отец чаще звал её Джин или Джинджер, но это потому, что она была рыжая.       Стив дёргает уголком рта: мать с королевским именем дала дочери королевское имя — и не может не думать о том, как они назовут их ребёнка и сколько копий сломают по этому поводу. Но перед глазами против его воли всплывает табличка из розового мрамора, на которой безучастный человек в чёрном запретил указывать имя. Он жмурится, чувствуя, как начинает ломить виски.       — Поехали домой? — прохладные пальцы касаются его кожи чуть выше локтя, и Стив открывает глаза. В горле пересохло, поэтому он просто кивает в ответ. Кажется, в машине должна быть вода: Эдди в последнее время начало укачивать на пассажирском сиденье, но пара глотков обычной воды неплохо помогала — а когда однажды воды не оказалось, они долго стояли на обочине в одном из перелесков, пока Эдди не вернула свой обед, назвав его подношением какому-то Ралатхилу или типа того. — Я хотела зайти к дядиной подруге, но поняла, что не представляю, где она, была там только один раз. И, честно говоря, страшно хочу жрать.       Стив кивает, снова прикрывая глаза. Головная боль разливается от висков к затылку, и он теперь надеется, что в бардачке есть не только вода, но и что-то типа «Тайленола» — таблетки покрепче, которые приходится пить в особенно сложные дни, он хранит в шкафчике на кухне. К выходу с кладбища они идут в молчании, которое Эдди нарушает, уже берясь за дверь «бимера».       — Знаешь, я тут шла и думала… По поводу имени для нашего проклятия…       Кажется, она снова начала читать его мысли.       — Да уж, сегодня мы видели и обсуждали чересчур много разных имен, — Стив выдавливает улыбку, вспоминая Эбенейзера. Впрочем, остальные варианты были довольно приличными: Виктор, Кристина, Питер, а Элизабет — даже два раза… Наверное, Эдди хочет предложить одно из них.       — Я не представляю, как вообще надо называть детей, и боюсь, что мы накосячим так же, как мои предки, — Эдди мнётся у машины, снова раздражённо ковыряя зелёное пятно на коленке и не смотря на него, — но давай договоримся: никаких имён в честь покойников. Пожалуйста!       Стив энергично кивает, и, кажется, даже виски начинает ломить немного меньше. В глубине души он хотел попросить её о том же самом. ***       «Клуба «Завтрак» в прокате не оказывается. Келли, как всегда работающая по субботам, огорчённо разводит руками: с началом каникул даже новинки прошлого года снова стали популярны, а уж фильмы, вышедшие в восемьдесят шестом, Кит вообще предлагает выдавать по предварительной записи, чтобы избежать конфликтов и жалоб вышестоящему начальству. Эдди слушает и сочувственно кивает: Келли ей почему-то симпатична больше всех остальных коллег Стива, конечно, за исключением Робин. Раньше она никогда не чувствовала особой близости с почти домохозяйками средних лет — неужели это потому, что она постепенно превращается в одну из них?       Харрингтон, с самого кладбища раздражённо потирающий то виски, то затылок, прерывает поток жалоб, попросив «Огни Святого Эльма» — если Эдди, конечно, не имеет ничего против, там всё равно чуть ли не те же самые актёры. Эдди пожимает плечами — «Огни» так «Огни», их она тоже не смотрела.       Впрочем, на фильме сосредоточиться не получается: героев слишком много, так что она не может запомнить имена персонажей и отношения между ними и быстро теряет нить сюжета — но героически высиживает рядом со Стивом почти два часа. Ему фильм, кажется, нравится, но Эдди не спрашивает. Ей вообще в кои-то веки тяжело говорить: горло будто сковано невидимым, но тугим обручем, а перед глазами, стоит только прикрыть их, всё ещё стоит розоватая мраморная табличка. Попытки переключиться и думать о чём-то другом работают с переменным успехом: джинглы из рекламы не помогают, зато яростная уборка душевой и сражение с пододеяльником, из которого Эдди, изрядно потрёпанная, всё-таки выходит победительницей, заставляют отвлечься почти на час.       Это какое-то совсем новое для неё чувство — иррациональный, всепоглощающий страх, он накатывает волнами, периодически сменяясь прогестероновым спокойствием, к которому Эдди успела привыкнуть за последние недели. Именно благодаря моментам передышки ей, кажется, удаётся держать лицо перед Харрингтоном. Не стоит его расстраивать ещё сильнее — и так видно, что он сильно переживает из-за сестры. Неудивительно — с его-то чадолюбием.       Кажется, Эдди впервые в жизни употребила это слово без иронии.       В один из спокойных моментов, как всегда по субботам, Эдди позирует у стены, приподняв футболку, а потом, сама подписав снимок («Стиви, если я правильно поняла, ты решил собирать артефакты, а не оставлять потомкам зашифрованные послания?»), долго рассматривает фотографии. Их уже пять — из сорока, ну или из тридцати, если учесть, что отсчёт начался с одиннадцати. Или не из сорока: в машине по дороге с кладбища Стив коротко рассказал, что его сестра просто родилась сильно раньше срока…       А вдруг с ребёнком уже что-то не то? В памяти всплывает резкий голос доктора Уэзер: «Приём через четыре недели, если там вообще будет что смотреть». Эти четыре недели практически истекли, а у Эдди по-прежнему нет токсикоза, и из всех признаков — только забеги в туалет, сменившиеся забегами к холодильнику, блаженная заторможенность и почти постоянное желание трахаться.       А, ну да. Ещё ставшие невероятно чувствительными сиськи и неотвратимо растущий живот. Эдди, как пасьянс, раскладывает перед собой фотографии. Снимок с цифрой «15» явно демонстрирует, что «небольшое яблоко» прошлой недели совершенно точно подросло до «средней груши» — но, возможно, это всё потому, что она сейчас ест минимум пять раз в день, и это не считая перекусов? Или тогда росли бы не только живот и грудь — а в остальном она вроде бы такая же худая, как в марте…       Чуть ли не впервые после свадьбы за весь день они ни разу не трахаются. Сразу после возвращения домой Стив закидывается таблеткой из кухонного шкафчика и скупо жалуется на головную боль, самой ей тоже в кои-то веки ничего не хочется: страх и кладбищенские настроения приглушают даже по-прежнему зашкаливающие гормоны. Но в сидении или лежании рядом в обнимку, без секса, но с его возможностью есть своя тягучая, немного болезненная прелесть. Стив что-то напряжённо ищет в своих «страшных книгах», Эдди лениво пролистывает однотомник «Властелина колец», подаренный Стиву гремлинами, — кажется, она готова читать его с любого места, кроме самого конца путешествия Фродо и Сэма к Роковой горе, которое всегда кажется ей невероятно унылым. Когда приходит время спать, Эдди забирается в постель, немного опасаясь, что кошмары вернутся — не у неё, так у Стива. После рассказа о приключениях в бункере русских прошлая ночь была беспокойнее предыдущих, но они оба были к этому готовы — а к тому, что они видели утром на кладбище, по мнению Эдди, подготовиться было невозможно. У него даже нет минут передышки из-за благословенных гормонов, только таблетка Допергина или чего-то подобного. Эдди обнимает его со спины, настроенная, если понадобится, не спать всю ночь, но засыпает первой, едва уткнувшись носом в пахнущую лавандой футболку.       В воскресенье легче не становится. Эдди то поминутно кладёт руку на грудь, чтобы проверить, не снизилась ли чувствительность, то замирает, пытаясь уловить шевеления — вдруг их проклятье даст о себе знать раньше положенного, при этом перед Стивом пытаясь вести себя как обычно. Конечно же, получается плохо: её нервозность Харрингтон замечает уже за завтраком.       — Пойдём, — он берёт её за руку и уводит из-за стола, от тарелки с остывающими пышными панкейками, приготовленными им с утра, обратно в спальню, которую они покинули едва ли час назад, раскладывает подушки у спинки кровати, садится в них сам и делает приглашающий жест. Эдди опускается на край кровати, стараясь не смотреть на Стива — и на то, что, кроме коротких домашних шорт, на нём только кокетливый фартук в кружевах. — Рассказывай.       Они почти месяц не использовали кровать как «безопасное пространство» в первом, в каком-то смысле, исходном значении — как место, где они могут рассказывать друг другу обо всём, что на душе. На самом деле, они только однажды именно говорили здесь — ещё до свадьбы, когда Стив рассказывал о своих снах. Теперь, кажется, настала её очередь делиться сокровенным.       Эдди глубоко вдыхает и закрывает глаза. В спальне тихо, слышно только напряжённое дыхание Стива и шум ветра в кронах каштанов, в изобилии растущих вокруг дома Харрингтонов. И ещё — как стучит в ушах её собственный пульс.       Молчать вечно, к сожалению, не получится, хотя Стив её не торопит. Эдди сползает на пол, теперь опираясь о кровать спиной, чтобы сделать вероятность того, что он сможет поймать её взгляд, минимальной. На глаза попадаются «пыльный кролик», несколько потерянных носков и трусы, которые, возможно, валяются там ещё с их «второй брачной ночи». Велик соблазн завести генеральную уборку или хотя бы отнести вещи в прачечную — убежать, что она умеет делать в совершенстве, но Эдди затылком чувствует обеспокоенный взгляд и почти шёпотом с трудом выдавливает из себя два слова — на большее её пока не хватает:       — Я боюсь.       Сзади раздаётся шуршание, кровать слегка скрипит, а потом на её плечи тяжело ложатся руки, которые она за этот месяц, кажется, запомнила до последнего волоска, родинки и шрама.       — Карвера? Сплетен от Эрики и разговора с мелкими? Или… того, что будет ближе к Рождеству?       Мимо, мимо и… наверное, тоже мимо. Должно быть, Стив перечислил свои собственные страхи. Но Эдди боится совсем другого — хотя последний страх Стива, безусловно, имеет право на существование.       — Боюсь того, что с нашим ребёнком случится то же, что с… твоей сестрой.       Голос её практически не слушается, последние слова вообще получается сказать только шёпотом, и Эдди не уверена, что Стив всё расслышал. Но хватка на плечах становится сильнее — ещё чуть-чуть, и могут остаться синяки. Эдди горбится, упираясь лбом в согнутое колено, и осознаёт, что в ближайшие недели эта поза перестанет быть ей доступна… если всё будет идти хорошо.       Эдди ждёт, что Стив начнёт утешать её, говорить бесполезные правильные слова, но его ответная реплика её озадачивает:       — У тебя же вторая положительная?       Эдди недоумённо кивает, надеясь, что Стив разберёт её ответ по траектории макушки, — она знает о своей крови всё со времён аварии — но не понимает, при чем здесь это.       — У мамы с… сестрой была какая-то несовместимость, что ли, по крови, — Харрингтон начинает сбивчиво, почти так же тихо, как она, но постепенно его голос крепнет. — Я родился нормально, потому что у меня резус-фактор как у мамы. Я вообще, если что, универсальный донор, ну или как это называют, когда первая отрицательная группа крови… Вот.       Эдди против воли немного улыбается. Конечно, Стив Харрингтон не мог оказаться никем иным — только универсальным донором.       — А второй раз маме не повезло, если можно так сказать, — продолжает Стив после паузы. — Но это не наш случай. Не наш и не нашего проклятья.       Голос Харрингтона всегда теплеет, когда он говорит о будущем ребёнке — наверное, так было с самого начала, но сейчас это особенно заметно. Эдди с трудом перебарывает желание потереться щекой о его костяшки пальцев.       — Это точно? Откуда ты это знаешь? — скрыть недоверие в голосе ей не удаётся. Вообще в последнее время он часто её подводит, показывая больше того, что она хочет показать…       — Если бы ты читала то же, что и я, тоже бы знала, — Стив говорит это с мягкой насмешкой — ещё бы, в кои-то веки он оказывается более начитанным. Ну и что с того, что она любит — и почти каждый вечер в последние дни, если он, конечно, работает не допоздна — читает вслух совсем другие книги? — Сейчас, подожди…       Руки с её плеч пропадают, кровать снова чуть поскрипывает, а потом Эдди слышит шуршание страниц.       — Как раз вчера нашёл в справочнике, смотри: «После первых родов организм резус-отрицательной матери начинает вырабатывать антитела, которые могут негативно повлиять на течение последующих беременностей». Наверное, в семидесятые про это ещё не знали…       Эдди дёргает плечом. Она всегда полагалась на печатное слово больше, чем на что бы то ни было ещё, но именно сейчас ей хочется, чтобы Харрингтон выкинул к чёртовой матери свои книжки и снова просто обнимал её. Но, конечно, она этого никогда не скажет.       — Нам с тобой это точно не грозит. Тут дальше пишут: «Однако резус-положительная мать и резус-отрицательный отец — безопасный расклад для любого числа беременностей».       Тон голоса Стива опять слегка меняется, когда он доходит до «любого числа беременностей». Интересно, он снова думает о шестерых детях? Конечно, ему можно спокойно мечтать о подобном: это же не ему проходить через «утреннюю тошноту», беготню в туалет, зверские приступы голода и растяжки, которых, впрочем, Эдди пока вполне благополучно избегает — уж не из-за подходящей к концу второй бутылки лосьона ли?       С другой стороны, пока это не такая большая цена за то, что в ней буквально растёт целый новый человек — с пальцами на руках и ногах и наверняка родинками… И Эдди не настолько игнорирует специальные книги, чтобы не знать: она переносит беременность легко, легче большинства — но значит ли это, что она захочет и сможет поучаствовать в исполнении мечты Стива?       И, несмотря на то, что она почти уверена, что Стив уже любит их ребёнка, будет ли он вообще хотеть от неё других, запланированных детей?       Эдди раздражённо запускает пальцы в волосы. Меньше всего ей сейчас хочется думать о будущем, но мысли о том, что их ждёт после Рождества, всё равно полностью прогнать не получается.       — Всё в порядке? Хочешь поговорить о чём-то ещё?       Эдди мотает головой. Сухая информация из справочника неожиданно приносит облегчение — страх не проходит совсем, но становится меньше, будто его удаётся укротить. Она вспоминает, что накануне Стив успокоился и расслабился как раз после того, как несколько часов провёл за листанием своих книг. И, конечно, выпил убойную таблетку от мигрени.       — Тогда пойдём вниз. Там, наверное, всё остыло…       Эдди думает, что у неё по-прежнему нет аппетита, но холодные панкейки из магазинной смеси, слишком сладкие и какие-то резиновые, всё равно кажутся ей одним из самых вкусных блюд, которые она только ела. ***       До приёма в 16 недель остаются считанные дни, но время тянется, как резиновое, и неизвестно, принесёт ли он успокоение или подкинет дров в топку тревог. Весёлый голос автоответчика говорит, что кабинет доктора Коэн закрыт до сентября по случаю отпуска сотрудников, что тоже не добавляет Эдди душевного равновесия: неизвестно, кто теперь будет их успокаивать после всех гадостей, которые им практически гарантированно наговорит доктор Уэзер.       Гормоны, однако, берут своё: «безопасным» становится и огромный стол в столовой, дающий настолько новый и непривычный угол, что Эдди впервые забывает следить, чтобы футболка не задиралась слишком высоко, и кончает, буквально выстанывая имя Стива — раньше ей как-то удавалось сдерживаться.       Но даже осознания того, что уровень гормонов не падает, скорее наоборот, не спасает до конца. Промучившись пару дней и наконец-то сформулировав для себя, что ей в кои-то веки хочется поговорить о себе и своём состоянии с кем-то, кто владеет не только теоретической информацией, Эдди ловит себя на том, что готова откровенничать даже с миссис Вудс, и, не дождавшись окончания смены, набирает на служебном телефоне номер Уилеров.       — Мама, мама, мы же возьмём книжку про принцесс, правда? — детский голос прорезает тишину библиотеки. Пара посетителей в читальном зале обменивается недовольными репликами, но миссис Вудс никогда не делает замечаний посетителям дошкольного возраста. Эдди снимает форменный пиджак и накидывает на плечи свободную хлопковую рубашку: Карен Уилер с младшей дочерью приехали ровно к окончанию её смены. Миссис Вудс оформляет для них новинку про принцессу Мелисанду, и Холли воодушевлённо пританцовывает, с предвкушением разглядывая и вправду очень красивую обложку. Губы Эдди сами собой растягиваются в улыбке — наверное, именно так и должны вести себя счастливые дети: говорить в полный голос, смеяться, читать то, что хочется, а не «по плану», без оглядки на то, что кто-то будет выискивать хулу на каких-нибудь богов в детских книгах.       — Сладкое или солёное? — вместо приветствия спрашивает миссис Уилер, когда они выходят из библиотеки. Эдди щурится на уже июльском солнце — чёрт подери, завтра у них с Харрингтоном месяц со дня свадьбы! — и чешет в затылке:       — Это какой-то тест?       Карен негромко смеётся, беря дочь за руку — другой рукой девочка по-прежнему прижимает к себе книгу:       — В каком-то смысле да. Считается, что если беременная предпочитает сладкое, то у неё будет девочка, если солёное — мальчик…       Эдди фыркает. У неё вроде бы до сих пор не появилось никаких специфических пристрастий, она не ест мел или зубную пасту, но выбрать или сладкое, или солёное — только что-то одно — представляется выше её сил. К счастью, миссис Уилер понимает всё без слов.       Место, куда приводит её миссис Уилер, оказывается неожиданно знакомым: именно здесь они со Стивом пили отвратительный кофе после того, как оформили брачную лицензию. К сожалению, столик, за которым они тогда сидели, оказывается занят, хотя посетителей совсем немного, чему Эдди по привычке радуется. А потом Карен кивает женщине за стойкой, и Эдди с опозданием думает, сможет ли кто-то догадаться об истинных причинах её встречи с домохозяйкой с Мейпл-стрит.       С другой стороны, молитвами бывших одноклассниц, не иначе, по Хоукинсу вот уже почти месяц и так циркулируют самые разные слухи, от довольно близких к правде, что они с Харрингтоном поженились по залёту, до абсолютно немыслимых — что Эдди за баснословные деньги вынашивает ребёнка для родителей Стива.       Право, уж лучше бы её по-прежнему считали сатанисткой и ведьмой.       Меню в кофейне всё такое же бликующее, как и весной, а очки Эдди с собой не захватила: шрифт на старых формулярах довольно крупный, так что в библиотеке ей пока удаётся обходиться без них, а вот читать вечерами «Властелина колец» без очков не получается — издержки однотомного издания. Но сделать выбор легко — всего лишь никакого кофе и самый большой сэндвич из тех, что есть в меню. Карен Уилер заказывает себе и дочери какао с небольшими пирожными, и Эдди, мгновение помедлив, тоже решает, что какао будет в самый раз.       Манерой вести беседу Карен чем-то напоминает ей Линду Харрингтон, но не тем, что вскользь упоминает что-то, что недоступно большинству жителей Индианы, типа итальянского мороженого в самой Италии, а нейтральной вежливостью и внимательностью. Они говорят о погоде, немного о книжных новинках для детей, о том, что Нэнси совсем скоро уезжает в колледж (на этом моменте миссис Уилер промакивает глаза салфеткой), и только когда сэндвич заканчивается, Эдди наконец-то решается рассказать о своих страхах.       Карен отвечает, приглушив голос:       — Всё в порядке, пока нет ничего ярко-алого.       Эдди требуется несколько секунд, чтобы понять, что она говорит о крови.       — Как только начнёт шевелиться, станет ещё проще — тогда просто следишь за движениями и всё. Они ещё так смешно реагируют на сладкое и на холодную воду — возятся и будто негодуют, — Карен мягко улыбается и бросает взгляд в сторону Холли, которая с увлечением то ли читает книгу о принцессе, то ли, что вероятнее, разглядывает картинки. — У тебя же сейчас месяцев пять?       Эдди закатывает глаза, пытаясь сообразить, сколько в 16 неделях месяцев, потом неуверенно предполагает:       — Э-э-э, скорее четыре?       — Ого, какой здоровячок растёт, — восхищённо поднимает брови женщина. Конечно, её, после троих детей, не обманут маневры с безразмерными футболками и широкими рубашками. — В первый раз кажется, что это никогда не настанет, а в следующие наступает слишком рано. Шевеления, я имею в виду.       «Следующие разы» под большим вопросом, если Эдди даже не уверена, что после рождения этого ребёнка они продолжат спать вместе. Как ни крути, это во все времена было обязательным условием…       Эдди прикусывает губу, чувствуя, как к глазам подкатывают слёзы. Вот от чего бы она с удовольствием отказалась, так это от плаксивости: на днях она неожиданно для себя оплакивала слишком удавшийся сэндвич, потому что он такой красивый — и обречён быть съеденным.       — А когда родится, станет хуже, — продолжает Карен и грустно улыбается, и Эдди впервые видит морщинки в уголках тщательно накрашенных глаз. — Тогда становится страшно постоянно, с младенцем и ребёнком чуть полегче, пока он с тобой, с подростком порой практически невыносимо… Они убегают ночью из дома, грубят учителям, дерутся, прячут в подвале русских шпионов…       Женщина осекается и окидывает встревоженным взглядом зал кафешки. Эдди удивлённо вскидывает бровь: она не знала, что про русских шпионов известно кому-то из родителей, кроме Джойс и Хоппера.       — Но ты не можешь привязать его к своей юбке, не запрёшь в комнате, не приставишь конвой, и остаётся просто быть рядом и твердить, как попугай, что ты всегда поддержишь, что бы ни случилось, и ждать, что они всё-таки придут к тебе со своими детскими недетскими проблемами… Конечно, они уже совсем взрослые, особенно Нэнси, но я не считаю, что они должны справляться как-то сами, даже если могут. Они могут, я не сомневаюсь, они уже не раз сталкивались с монстрами — не знаю, как по-другому назвать тех му… мужчин, с которыми прошлым летом пришлось работать Нэнси, и всегда справлялись, но тогда зачем я? Нет, я всегда буду повторять одно и то же и всегда буду ждать…       В голосе миссис Уилер прорывается отчаяние, почти горечь, и Эдди внезапно думает, сколько раз Нэнси и Майк за эти годы были в опасности и сколько раз могли не вернуться домой. Сколько раз мог не вернуться Стив…       Эдди зажмуривает глаза, борясь с желанием встряхнуть головой, чтобы прогнать мысли об опасности, которой в прошлом регулярно подвергались её друзья и которая всё ещё грозит им всем, но, к счастью, Карен меняет тему:       — Знаешь, когда из аптечки пропал тест, я испугалась, что Нэнси в скором будущем сделает меня бабушкой…       — Не Майк? — Если выбирать, кто первым мог бы осчастливить Карен внуками, сама она бы делала ставку на пубертатного подростка, а не на такую образцовую дочь, как Нэнси. Миссис Уилер закатывает глаза:       — Думаю, Майк понятия не имеет о существовании специальных тестов, а с его внимательностью к близким он что-то заметил бы ближе к родам. Но не дай бог, конечно, или Джим его убьёт…       Эдди морщится, когда думает о гипотетической интимной жизни гремлинов — даже мысли о Векне по-своему приятнее — и делает глоток остывшего какао.       — Линда, наверное, рада? — упоминание о свекрови заставляет Эдди поперхнуться. — Не могу сказать, что мы дружили, но одно время довольно много общались, даже порой гуляли вместе: я уже с коляской, она в ожидании…       Эдди хочет поправить Карен, что она что-то путает и должно было быть наоборот, ведь Стив старше Нэнси почти на полгода, но внезапно понимает, что она говорит не о Стиве. Миссис Уилер только грустно кивает:       — Ты знаешь, да? Это так страшно — то, что тогда с ними произошло… Как хорошо, что сейчас уже изобрели лекарство — один укол в третьем триместре и всё!       Слова о лекарстве заставляют Эдди оживиться. То есть надо просто регулярно заглядывать в Мемориальную, чтобы, если что, не пропустить момент, когда этот самый укол потребуется. Терпеть липкий гель и холодный стетоскоп, слушать презрительный тон и почти неприкрытые оскорбления, стараться не проваливаться в воспоминания о больнице Северного Канзас-Сити…       Эдди выпрямляется и всё-таки встряхивает волосами, вызывая удивлённый взгляд миссис Уилер. Это всё — такая ничтожная цена за то, чтобы на кладбище больше не появлялось мраморных табличек…       — Ваш десерт, юная леди! — официантка вырывает Эдди из размышлений, ставя перед ней блюдце с брауни. Стоит прийти в «нормальное место» с «нормальными людьми», и тебя тоже начинают считать нормальной. Эдди почти уверена, что именно эта официантка год назад обхамила её на заправке за сдачу центовыми монетками, и самыми мягкими словами там было «малолетняя давалка».       Шоколадный брауни оказывается чересчур шоколадным, и Эдди отодвигает тарелку, едва попробовав его. Почему вообще она решила заказать именно брауни, хотя никогда раньше не испытывала особой любви к этому десерту? Эдди раздумывает, не попросить ли ей что-то ещё или уже пора сворачиваться и она и так пользуется добротой миссис Уилер непозволительно долго, когда ловит страдающий детский взгляд. Холли Уилер выглядит как самый несчастный в мире ребёнок и периодически смотрит то на неё, то на мать, то на почти нетронутый брауни.       — Ей можно? — Эдди не знает, как Карен отнесётся к тому, что она предлагает свой недоеденный десерт её дочери, но та только улыбается:       — Попробуй запрети, если речь идёт о шоколаде. К тому же Нэнси её ужасно разбаловала в последние месяцы, просто завалила шоколадками, и другая ваша подруга тоже…       Эдди смотрит на Холли, увлечённо расправляющуюся с пирожным, и не может не представлять, что напротив сидит не белокурая девочка с острым лицом, а ребёнок с тонко вырезанным носом и щеками в родинках, с карамельными выразительными глазами, а волосы — что ж, пусть будут её, тёмные и кудрявые, но густые в отца. В сердце колет, на глаза снова наворачиваются непрошеные слезы. Невозможное, но неизбежное будущее вызывает не меньший страх, чем тот, от которого она вроде бы избавилась благодаря словам Карен о лекарстве, но вместе со страхом Эдди чувствует что-то ещё: предвкушение? Надежду? Нетерпение?       — Как всё легко, когда для детского счастья нужно всего немного шоколада, — Карен ласково поправляет дочери чёлку. Эдди согласно кивает — в возрасте Холли она тоже была готова согласиться на многое ради сладкого. — А вот Майк в такой поре, что ему не угодишь: не успел вернуться из лагеря, как уже отказался ехать с нами на озёра на этот уикенд, говорит, что останется у Байерсов. И как они с Уиллом друг другу не надоели за месяц! Хотя, конечно, он просто соскучился по своей девочке. Надеюсь, Джойс проследит, чтобы дверь в комнату всегда была приоткрыта — я всё-таки пока не готова становиться бабушкой…       Ага, то есть гремлины уже вернулись. И точно, когда Эдди поздравляла Дастина с днём рождения, он говорил, что будет в лагере до 30 июня, но она тогда была слишком занята одёргиванием футболки.       Карен делает последний глоток из своей чашки и аккуратно ставит её на блюдце, затем достаёт из сумочки зеркальце и раздражённо цокает языком:       — Холли, милая, посидишь немного с миссис Харрингтон? Я скоро вернусь.       Холли кивает, продолжая увлечённо уписывать брауни. Эдди с удивлением отмечает, что в свои пять, или сколько там ей, девочка уверенно орудует ножом и вилкой и совсем не испачкалась. Эдди в таком возрасте — да и в двадцать тоже — была бы перемазана шоколадом по самые уши.       Как только миссис Уилер уходит в сторону уборной, за их столиком повисает тишина. Хорошо воспитанная, Холли за едой не болтает, а Эдди в кои-то веки совершенно нечего сказать. Она вообще не умеет взаимодействовать с детьми, неважно какого они возраста, её максимум — кивнуть и скорчить рожу, ну ещё сделать «козу» — почему-то этот жест Дио нравится мелким. Подростки — это другое, они уже настоящие люди, но младшие школьники или тоддлеры…       А младенцы? Что вообще делать с младенцем — пусть даже «здоровячком» в девять фунтов? Его же придётся брать на руки, мыть, переодевать… кормить грудью…       На нее накатывает паника другого рода, да такая, что Эдди чувствует, как от ужаса перехватывает горло и холодеют пальцы. Она хватает своё остывшее какао и делает глоток приторной жижи, чтобы хоть как-то переключиться, но это не помогает: она впервые со всей ясностью осознаёт, что на Рождество ничего не закончится — всё только начнётся…       А потом Холли, хитро улыбаясь, отправляет в рот последний кусочек брауни и откидывается на диванчике, блаженно поглаживая живот. Эдди воспринимает это как возможность отвлечься и завести разговор — во все времена за столом можно обсуждать еду, и неважно, сколько лет твоим собеседникам, пять или 55, а там уже наплести кружев, что она умеет делать в совершенстве, и выиграть немного времени до следующего прилива гормонального спокойствия или хотя бы до возвращения Карен.       — Понравилось? — Эдди пытается изобразить вежливый интерес, хотя её практически колотит от напряжения. До Рождества остаётся меньше полугода, а потом…       Холли наклоняет голову к плечу, наматывает на палец светлую прядь, и ангельским голоском отвечает:       — Очень! Просто пиздец как вкусно!       Хорошо, что Эдди уже допила своё какао — иначе она бы им просто захлебнулась. Сейчас миссис Уилер подумает, что это она учит ребёнка дурным словам — но к обучению именно этого ребёнка Эдди руку не прикладывала… Холли хихикает, явно довольная собой.       — Ай-ай, юная леди, как не стыдно! Что мисс Мансон… миссис Харрингтон подумает о твоём воспитании? — вернувшаяся Карен, к её удивлению, не сердится, или хотя бы делает вид, но говорит нарочито суровым тоном. Холли насупливается и выдавливает из себя извинения, потом обиженно утыкается в книгу.       — Прости за это выступление, но в доме, где постоянно ошивается с полдюжины подростков, которым уже поздно мыть рот с мылом, невозможно не выучить определённые слова. Тем более что к третьему ребёнку понимаешь, что и мыть рот бесполезно, — миссис Уилер качает головой и бросает взгляд на изящные часики на запястье. Она не только не обвиняет ни в чём Эдди, но сама перед ней извиняется… — Ого, как мы заболтались — скоро уже и Тэд вернётся. Счёт я оплатила, так что мы можем идти.       — Да, конечно, миссис Уилер. Большое спасибо… за разговор, и за счёт, и вообще за всё… — Эдди встаёт из-за стола и оправляет рубашку. Холли, улучив момент, бросает на неё из-за спины матери заговорщический взгляд.       — Карен, мы же договорились, — женщина стискивает предплечье Эдди, потом тянется рукой к лицу и поправляет ей чёлку — так же, как несколько раз поправляла дочери. — Не переживай, ты отлично со всем справляешься!              Эдди кивает, чувствуя, что начинают дрожать губы. Карен Уилер ей почему-то хочется верить.       — Кстати, я поняла, почему мне тогда показалась знакомой твоя фамилия, — говорит Карен, когда они почти доходят до парковки. Тогда? — Ты дочка Ала, верно? У тебя его глаза… и волосы тоже, наверное. Как он поживает?       — Никак, — вырывается у Эдди. Чёрт, почему она не думала, что миссис Уилер могла быть знакома с её отцом? Хотя та произносит его имя без какого-либо предубеждения, может быть, с толикой грусти… — То есть простите, но правда никак: он погиб в семьдесят восьмом.       — Мои запоздалые соболезнования, — Карен будто собирается сказать ещё что-то, но в последний момент передумывает. — Думаю, он прожил яркую жизнь…       Эдди пожимает плечами, потом кивает. С точки зрения яркости она жизнь родителей не рассматривала — и уж не поэтому ли сама так полюбила белый цвет? ***       — Стиви, ты же шутишь, да? — Эдди смотрит в свою чашку так, будто он в неё плюнул, и Стиву хочется съёжиться. Недавнее решение больше не кажется таким уж хорошим. — Я смирилась с той… гомеопатией, которую ты мне впариваешь вместо кофе, но эта бурда…       — Цикорий, — Стив виновато улыбается. Он не думал, что Эдди разгадает его нехитрый маневр так скоро — но цикорий не похож на кофе сильнее, чем он предполагал. — Никакого кофеина, зато куча пользы.       — Моя польза вся тут, — Эдди раздражённо трясёт почти полной банкой витаминов для второго триместра, — оставь мне хотя бы одну радость.       — Всего одну? — ухмыляется он, и Эдди смотрит на него так, будто хочет убить на месте, потом резко хватает его собственную чашку и делает глоток — чтобы разочарованно протянуть:       — Вот в чём тебе не откажешь, Стиви, так это в справедливости. Решил поить меня всякой отравой — и сам ей травишься, это достойно уважения.       — Ну а как же, — так, вроде бы гроза на сей раз миновала. Стив слегка расслабляется, делая зарубку в памяти больше не пытаться хоть как-то ограничивать Эдди, если на это нет веских медицинских причин. — В горе и радости, с кофе и цикорием, как там дальше?       — Чтобы вот это вот всё, — фыркает Эдди, снова забираясь на свой стул и притираясь к нему плечом — значит, точно не злится. — Ладно, эта фигня хотя бы вкуснее постума — его вообще из отрубей делают.       — А цикорий? — К своему стыду, покупая в аптеке упаковку кофезаменителя, Стив не удосужился спросить, что это вообще такое. Фармацевт и так смотрел чересчур внимательно, будто пытался понять, зачем здоровому лбу, едва выходящему из подросткового возраста, напиток, который даже не все пенсионеры жалуют.       — Такие синие цветочки, вдоль дорог растут, — Эдди делает ещё один глоток из его кружки и показательно морщится. — Я точно видела в Хоукинсе, хотя на юге их, конечно, больше.       — Голубые маргаритки? — предполагает Стив. Несмотря на то, что в детстве он очень любил прогулки в Бостонском ботаническом саду, он не особо разбирается в ботанике, а из цветов безошибочно определит только розы и тюльпаны, но такое словосочетание почему-то всплывает в памяти.       — Да, так говорят, — Эдди кивает и тянется за круассаном — она их покупает к завтраку с тех пор, как начала работать в библиотеке, вроде бы по рекомендации начальницы. Стив тоже берёт один и только прицеливается, как бы начать есть его так, чтобы он не раскрошился, как раздаётся телефонный звонок. Эдди, откусившая за раз чуть ли не две трети круассана, трубку брать явно не собирается, и Стив, разочарованно выдохнув и отложив свой, идёт к аппарату.       — Резиденция Харрингтонов, слушаю.       — Привет, чудик! — Дастин на том конце провода подозрительно бодрый для восьми утра. Стив мысленно благодарит всех богов со сложными именами, которых любит порой поминать Эдди, что сам снял трубку: объяснить Дастину, что у него дома с утра пораньше делает Эдди Мансон — ведь для мелких она всё ещё Мансон — они бы вряд ли смогли. — Как ты тут без меня, не совсем зачах во мраке невежества?       — И я рад тебя слышать, — Стив говорит это вполне искренне — он успел соскучиться по приятелю, да и по остальным, пожалуй, тоже. Конечно, следующая встреча обещает быть очень непростой: тот самый разговор с Робин, во время которого ему хотелось провалиться под землю, покажется детской игрой по сравнению с тем, как на их с Эдди новости отреагируют подростки. Но тянуть дальше нельзя: со дня на день слухи могут дойти до гремлинов, к тому же Дастин и остальные наверняка захотят встретиться, а у Эдди почти не осталось поз и ракурсов, в которых она не выглядит беременной, а значит, надо играть на опережение, хотя бы минимально по своим правилам. — Знаешь, не совсем. Мне тут помогают… не зачахнуть.       Стив бросает взгляд на кухню — Эдди ожидаемо показывает ему средний палец — и не может не послать ей в ответ воздушный поцелуй.       — Ты же не собираешься никуда сваливать в ближайшие недели, правда? — Тон Дастина мгновенно меняется и становится предельно деловым. — Ни на какую глупую свадьбу или типа того?       Стив на мгновение замирает, но расслабляется, поняв, что Дастин всего лишь припоминает ему прошлый год. Тогда, вместо того, чтобы отвести компанию, едва отошедшую от трагедии Четвёртого июля, на пикник, Стив «развлекался» на свадьбе в Индианаполисе. Конечно, если бы подростки его попросили заранее, он бы предупредил, что будет в отъезде и им бы не пришлось торчать под дверью его дома с пакетами закусок, надувным матрасом и даже притащенным Лукасом бумбоксом, и ждать, пока их не заберёт Джонатан.       Но, по крайней мере, этот случай послужил наукой хоть кому-то — как минимум, Дастин научился заранее спрашивать, есть ли у Стива какие-то планы.       — Вроде пока не собирался, — осторожно начинает Стив, перебирая в уме, что именно от него может быть нужно Дастину, но не успевает прийти ни к какому выводу: тот бросает что-то типа «Отлично, пока!» и вешает трубку.       Лучше бы это был пикник, а не очередное спасение мира: оно теперь идёт для него далеко не первым приоритетом.       — Нам надо ускориться, — говорит Стив, возвращаясь к Эдди, цикорию и завтраку. Аппетит куда-то пропадает, и он возвращает круассан обратно в корзинку.       — В смысле ускориться? — Эдди дёргается и чуть не роняет уже опустевшую кружку. Хорошо, что она больше не подтягивает ноги под себя, поминутно рискуя упасть с высокого барного стула. Хотя вряд ли, конечно, она делает это из соображений безопасности — скорее, ей просто стало неудобно.       Сам Стив ускоряться искренне не хочет. За последние недели они вошли в практически идеальный ритм, который, конечно, изредка нарушается: дурными снами, неприятными встречами, поездками на кладбище и завтрашним приёмом в Мемориальной больнице — но в основном жизнь состоит из совместных завтраков и ужинов, фильмов на диване и чтения вслух «Властелина колец» по вечерам, прогулок по лесу, если нет сильной жары, и сидения на шезлонгах у бассейна, если термометр показывает больше 90 градусов — в воду оба лезть не спешат… и, конечно, регулярного, неукоснительного и самозабвенного выполнения тех самых врачебных рекомендаций. Он бы с удовольствием не стал бы ничего менять до самого Рождества, но оставаться вдвоём в пузыре, очевидно, становится невозможно.       — В смысле, быстрее решать, как и когда всё рассказывать. Это был Дастин. Мелкие уже вернулись из лагеря, так что у нас считанные дни. Но, к счастью, они пока… э-э-э… во мраке невежества.       — А, точно. Миссис Уилер вчера упоминала, — пожимает Эдди плечами и поглядывает в сторону последнего круассана. Стив придвигает к ней корзинку:       — Ешь, если хочешь, я не буду. Она заходила в библиотеку? Ты не рассказывала…       — Спасибо. Типа того, — Эдди, пряча взгляд, берёт последний круассан, а другой рукой накручивает на палец отросшие волосы. От летнего солнца они слегка выгорели и теперь даже в темноватой кухне — солнце здесь появится ближе к полудню — в них заметны рыжеватые блики. — Мы вчера обедали после моей работы. Я хотела поговорить с кем-то, кто уже проходил через… всё.       Стив слегка хмурится. Он, конечно, неплохо знаком с матерью Нэнси, даже встречал с Уилерами Рождество в 1983-м, но слабо представляет, чем разговор с ней мог помочь Эдди, тем более что они вроде бы обсудили её страхи. Конечно, миссис Уилер родила троих детей, и как минимум один из них вырос вполне достойным человеком — а вот насчёт Майка Стив сомневается — но, кажется, в этом нет ни малейшей заслуги родителей, игнорирующих то, что происходит у них под самым носом…       — Почему не Джойс Байерс? — мелкие считают Джойс чуть ли не небожительницей, и не без оснований: она практически в одиночку вытащила Уилла с Изнанки, а Хоппера из Союза, что, исходя из личного опыта, Стив считал куда более опасным. Карен Уилер по сравнению с таким послужным списком не то что смотрелась бледно — её вообще можно было не заметить.       — Потому что, судя по тому, что я о ней знаю, она мать только для Уилла, и то не всегда, — непонятно отвечает Эдди.       Стив ждёт продолжения, но в этот раз его не случается: Эдди, явно не расположенная давать пояснения, всухомятку доедает его круассан, долго гипнотизирует взглядом пачку цикория, а затем с тяжёлым вздохом открывает кухонный шкафчик. Пока Стив сметает со столешницы крошки, он слышит, как звякает микроволновка, и понимает, что Эдди решила сделать себе чай.       — Не думала, что скажу такое, но зелёный чай гораздо вкуснее, — с иронией говорит она, возвращаясь на свой стул и заставляя Стива вспомнить их первое совместное чаепитие на кухне дома Харрингтонов — тогда они так же сидели рядом. К счастью, в этот раз её не тошнит.       — Эдди… — начинает Стив, когда молчание затягивается, и она вскидывает на него удивлённые глаза — кажется, она так до конца не привыкла к тому, что он зовёт её по имени не только в постели, — мы не сможем бегать от них вечно.       — Почему? — оживляется она и широко ухмыляется. — Хотя зачем бегать? Давай я просто до Рождества никому не буду показываться, а потом мы всем скажем, что это ты родил? Спорим, они даже не удивятся.       Стив хмыкает. Если бы всё было так просто…       — Отличная идея. Можем попробовать, но я не уверен, что детишки не придут брать наш дом штурмом уже на второй день, решив, что я держу тебя связанную в подвале.       — Тогда уж на кухне, босой и беременной, — ухмыляется Эдди и вытягивает ногу, чтобы пошевелить голыми пальцами. Её утренняя футболка — точнее, его, с турнира баскетбольных сборных штатов Индиана и Иллинойс 1982-го, где «Тигры» заняли в каком-то смысле почётное предпоследнее место, — заметно топорщится на животе, и Стив с трудом прогоняет желание схватить Эдди в охапку и унести на какую-нибудь горизонтальную или не очень поверхность. — А как они меня найдут? Я же могу быть где угодно, да хоть в том же Инди, куда они на своих велосипедиках вовек не доедут…       В её голосе звучит искренний интерес. Точно, Эдди же не сталкивалась со способностями дочки шерифа… и с тем, что побеждали эти способности, тоже. Стив искренне верит, что и не столкнётся, а Векну одолеют как-нибудь без её участия. По правде сказать, и без своего участия он бы тоже как-нибудь обошёлся.       — Элевен, — просто отвечает Стив, слегка пожав плечами.       — Джейн. Она не любит имя «Элевен», — поправляет его Эдди. Интересно, откуда она могла это узнать? На памяти Стива, Эдди и Эл… Джейн встречались всего один раз — во время уборки в хижине Хоппера. Тогда Эдди в шутку назвала его дорогим — или всё-таки любимым? — и он от неожиданности попал себе молотком по пальцам, а немного позже Аргайл, которого он видел впервые в жизни, сонно улыбаясь, сказал, что его водолазка отлично подходит, чтобы прятать засосы, и Стив чуть не уронил тот же молоток на голову Джонатану.       Стив раздражённо поправляет очки. Эдди вполне могла пересекаться с дочкой Хоппера в школе, а вспоминать, как она его называла тогда, опасно: перед глазами сразу встаёт её лицо, раскрасневшееся, окружённое спутанными волосами, которые оттеняет дорогая древесина маминого обеденного стола, полуприкрытые глаза и зацелованные яркие губы, стонущие его имя. К сожалению, до начала работы остаётся слишком мало времени — но вечером они наверстают…       — Надо запомнить. В общем, насколько я знаю, она умеет искать людей.       — И, кажется, неровно ко мне дышит, — фыркает Эдди, сползая с барного стула и открывая холодильник. — Согласна, опасное сочетание… Жалко, такой хороший план провалился. Йогурты все закончились?       — Да, я собирался днём заехать за продуктами, добавь их в список… Но что в итоге решаем с мелкими? — надо срочно вернуть разговор в минимально конструктивное русло и хотя бы примерно решить, что они будут делать в ближайшие дни, до начала смены Эдди в библиотеке. Стив почти уверен, что на другом конце Хоукинса после звонка Дастина не смолкают рации, но не знает, чем вызвано это чувство, — вероятно, за последние годы он нехило развил интуицию. — Может, просто соберем их на вечеринку у бассейна? Прямо сегодня, чтобы не тянуть? Робин меня подменит, она задолжала полторы смены…       Эдди не отвечает, что-то быстро записывая на листке бумаги, который они держат на холодильнике в качестве списка покупок. Там явно не только йогурт.       — Эдди, пожалуйста!       Она резко оборачивается, и отросшие ниже лопаток кудри пружинят и бликуют золотом. Стив ждёт, что она скажет что-то язвительное на тему того, где они всем своим нердовским сообществом видали вечеринки у бассейна и куда ему следует засунуть такую отстойную идею, но Эдди молчит, слегка прикусывая нижнюю губу, будто собираясь с мыслями.       — Давай не будем рассказывать до следующего приёма, — наконец-то говорит Эдди, отводя глаза, и обхватывает себя руками за плечи. — Просто чтобы ещё раз убедиться… и тогда можешь выбирать какой угодно день и какой угодно повод…       Убедиться в чём? Что их ребёнок, их общее, фамильное проклятье действительно существует? Что вся… движуха, как когда-то Эдди назвала всё это, не напрасна? Но разве они уже не убеждались неоднократно? Стив вспоминает синюю пробирку на раковине Нэнси, ворчливый голос доктора Хайзенберг и молчаливого узи-техника в Мемориальной, частый ровный стук и цифры рядом с крошечным сердечком на мониторе… Конечно, за месяц с их визита в больницу могло случиться всякое, но Стив почему-то знает, что всё идёт как положено — и это чувство сродни той железобетонной уверенности в собственной правоте, с которой он когда-то стоял перед Эдди на одном колене на ледяном кафеле.       Сейчас Эдди почему-то выглядит чуть ли не ещё более потерянно, и Стив сгребает её в объятия и шепчет прямо в макушку, пахнущую его собственным шампунем:       — Ты же знаешь, что самый опасный — первый триместр, — Эдди кивает, не поднимая взгляд. — Но он идёт до четырнадцати недель максимум, а у нас уже почти шестнадцать.       Он ждёт, что Эдди ехидно прокомментирует это «у нас», но она только вполголоса соглашается:       — Да, я тоже кое-что читала.       — И в любом случае долго ждать не придётся, потому что приём уже завтра, — Эдди вскидывает на него удивлённые глаза. — Я записал тебя ещё тогда, ну, сразу после предыдущего. Помнишь, Уэзер сказала, «явка через месяц», ну и вот, получается прямо ровно месяц, с третьего по третье…       Эдди вздрагивает. Конечно, там было сказано не только про явку через месяц, но Стив уже давно старается не то чтобы пропускать неприятные слова мимо ушей, но не зацикливаться на них слишком сильно.       — Вот, смотри, тут всё есть, — Стив отстраняется, чтобы взять раскрашенный Эдди блокнот, уже слегка потрёпанный, и отлистывает несколько страниц назад: — «Приём в Мемориальной, 3 июля, 17:30».       — Получается, я забыла? Или ты не говорил?       — Не знаю, — Стив улыбается немного растерянно. Он и вправду не знает: Эдди могла забыть его слова сразу же, как услышала их, да и вряд ли сразу после срыва, что случился с ней тогда, она нормально воспринимала информацию. Но и сам он, чуть не свалившись в обморок в лифте, держась только на силе воли, тоже вполне мог забыть предупредить её о новом приёме, тем более что оставшаяся часть дня оказалась очень насыщенной.       — Записал «меня»? — Эдди сводит брови на переносице. — Значит, в этот раз ты… не пойдёшь?       Стиву не кажется — в её голосе точно сквозит обида и разочарование, а губы дрожат, будто она прямо сейчас готова заплакать. Гормоны беременности делают Эдди очень уязвимой, а уж плакать она готова даже над комедиями с весьма сомнительным юмором.       — Пойду, конечно, — в подтверждение своих слов он кивает так, что очки чуть ли не сползают с переносицы. — Просто мне показалось, тебе не нравится, когда я говорю «нас».       — Мне не «не нравится», — бурчит Эдди куда-то в сторону, шмыгая носом, и он видит, как по её щекам расползается лёгкий румянец. — Оно просто глупо звучит… но ты всё равно говори так, ладно?       — Замётано, — улыбается Стив. От её просьбы почему-то на душе становится очень легко, и даже грядущий разговор с гремлинами — кстати, почему бы не звать их полуросликами? — начинает нервировать чуть меньше. — Так, значит, завтра отпадает: неизвестно, когда мы вернёмся после приёма, и вряд ли мы захотим кого-то видеть…       Эдди кивает и переводит взгляд на календарь:       — Тогда четвёртого? Ярмарки в этом году не будет, так что…       — Нет, — Стив предупреждающе качает головой. — Каким бы мудаком ни был Харгроув, устраивать что-то в годовщину его смерти…       — Поняла, — Эдди, к его удивлению, не спорит. Стив задумывается, не потеряла ли она кого-то важного в «пожаре» прошлого года, но в ярко-карих глазах нет скорби, только понимание и, возможно, лёгкая грусть. — Тогда, вероятно, пятого? И что, мы им прямо с порога скажем: «Детишки, ваши мама и папа наконец-то поженились и теперь у вас родится братик или сестричка»?       — Отличный вариант, запиши в блокнотик, — хмыкает Стив, бросая взгляд на наручные часы. До начала смены Эдди остаётся около 20 минут, а значит, ей уже пора собираться, но они совершенно не продвинулись в обсуждении своего плана.       — Ты у нас по блокнотам, — Эдди кивает на всё ещё лежащую перед ним записную книжку и морщится, одним глотком допивая остатки своего чая.       — Слушай, а может, позвать их сюда играть в вашу игру? Так мы не получим с порога вопрос, что ты вообще здесь делаешь — ты, например, с Робин, могли просто приехать пораньше…       — И есть шанс, что они проигнорируют всё, что мы им скажем, если кампания пойдёт хорошо, — оживляется Эдди. — Ну, я бы проигнорировала…       — Ты сама тоже будешь играть? — Стиву этот момент по-настоящему интересен: он никогда не видел Эдди, что называется, в деле и с удовольствием посмотрел бы. Эдди невесело улыбается в ответ:       — Предлагаешь мне расчехлить мою несчастную воительницу? Она как раз, наверное, набрала достаточное количество очков здоровья после стабилизации, чтобы поучаствовать в приключении до следующей единицы. Я жутко невезучая, Стиви, я тебе говорила? Но нет, я сейчас не потяну кампанию ни приключенцем, ни, тем более, мастером, даже ваншот… Хотя мысль интересная — я как раз думала озаботиться вопросом, почему они до сих пор не научили играть супердевочку…       А и вправду, почему? Насчёт Мейфилд у Стива были свои соображения, да и рыжая не выглядела поклонницей настольных игр и никогда не скрывала своего отношения к ним — но Элевен… Джейн Хоппер, поправляет Стив сам себя, наверняка с радостью принимала бы участие в их играх — или надо говорить «в кампаниях»?       Его размышления прерывает ещё один телефонный звонок. Эдди делает страшные глаза и машет рукой в сторону телефона, и Стив понятливо кивает: практически наверняка это снова кто-то из гремлинов — но в трубке звучит слегка раздражённый голос Нэнси.       — Доброе утро, Стив.       — Утро, Нэнс, — Стив напрягается: Нэнси обычно не звонит ему просто так — но следующая же её реплика немного успокаивает:       — Тут мой невыносимый младший брат очень хочет тебя кое о чём попросить…       — Ну мы же договорились, Нэнси… — разочарованно тянет Майк где-то вдалеке, потом откашливается и говорит уже своим обычным слегка нагловатым тоном: — Привет, Стив. Мне Дастин сказал, что ты ничем не занят в ближайшие дни, а в воскресенье у тебя выходной, так что… Уилл в лагере написал такую кампанию — закачаешься, про горных троллей и всё такое, но нам нужно где-то играть…       Стив недоверчиво хмыкает. Неужели на ловца и зверь бежит? И откуда они узнали про его выходной?       — Ну конечно, и старина Стив сразу стал нужен, и сразу все готовы забыть, что он не читал задротских книжек, — Стив не может удержаться от шпильки. Майк на другом конце провода обиженно пыхтит в трубку, выдавливая что-то похожее на извинения.       — Ладно, чувак, давай ближе к делу. Кто собирается разносить мой дом?       — Резиденцию, — тщательно артикулируя, суфлирует Эдди, стоящая практически вплотную, чтобы тоже слышать, какие гениальные идеи пришли Майку в голову, и Стив не может не улыбнуться.       — Почему сразу разносить? Вроде все собираются, даже Эл и Макс, нам бы только найти нормальное помещение… Да, я ещё до Эдди не смог дозвониться, у неё вроде что-то с телефоном, но она не сможет пропустить такое и точно придёт! Нэнси обещала, что как-то передаст ей, если ты согласишься… А ты можешь позвать Робин, чтобы не скучать одному…       — Спасибо, Уилер, что любезно разрешил мне аж одну гостью — в моём собственном доме, — саркастически перебивает Стив, но Майк абсолютно непрошибаем:       — Слушай, радовался бы, что будешь не один киснуть в своих хоромах, — засранец знает, куда бить, этого у него не отнимешь. — А нет, как же ты будешь радоваться, Нэнси же не будет…       Этот говнюк рано или поздно нарвётся… Стив откидывает волосы со лба и ухмыляется:       — Ничего, люди с дипломами найдут чем себя развлечь. Думаю, рыжая и Элевен тоже предпочтут вечеринку у бассейна отстойным нердовским шту…       Закончить Стиву не удаётся — Эдди так ощутимо тычет его острым локтем в бок, что дыхание перехватывает, но Майк, естественно, ничего не замечает:       — Окей, тогда в воскресенье, в три часа дня. Отбой.       — Итак, они всё решили за нас… — с плохо скрываемым восхищением говорит Эдди, когда Стив вешает трубку.