Во всех возможных мирах

***       Утром болят даже те мышцы, о существовании которых она не имеет ни малейшего представления, и это в кои-то веки совершенно не связано с беременностью — разве что опосредованно. Эдди встряхивает волосами, пытаясь прогнать из головы воспоминания о странном сне, сонном монологе Стива и том, что за всем этим последовало: собственное тело весьма недвусмысленно намекает ей, что в ближайшие сутки с сексом лучше повременить. Кажется, она так не хромала с самого первого раза — впрочем, тогда болели не мышцы… а через несколько часов демобаты заставили её забыть о той боли.       Эдди зевает, рискуя вывихнуть челюсть, и с сомнением разглядывает трусы-боксеры, которые захватила с собой в душ из ящика Стива. Они выглядят довольно большими — но сама-то она просто огромная… Эдди отрывает одну ногу от пола, целится в широкую штанину и неуклюже заваливается вбок, чуть не падая, ругается сквозь зубы — и присаживается на крышку унитаза.       Если подумать, то, что теперь она даже трусы не может надеть стоя, ужасно унизительно… Немного примиряет только то, что они на неё нормально налезают, а свободная резинка проходит прямо по тазовым косточкам и почти не давит. Даже с нынешними темпами роста живота этой модели должно хватить на пару месяцев.       Правда, они совсем не тянутся, а значит, как ночью не получится…       …но если действительно просто начать спать вообще без трусов…       Эдди плещет в лицо пригоршню ледяной воды и пулей вылетает из ванной комнаты, на ходу натягивая футболку.       Голод настигает её на середине лестницы. Стив сегодня встал раньше и, наверное, успел сообразить что-то на завтрак им обоим, но Эдди с поразительной ясностью понимает, чего именно она хочет — и это точно не яичница с беконом, уже заботливо разложенная по тарелкам. Она огибает Стива, удивлённо выгнувшего бровь, и поочерёдно распахивает дверцы шкафчиков, ища нужную упаковку. Ага, вот оно! Кастрюлька подходящего размера находится на полке с чашками — от идеального порядка первых недель мало что осталось, но Эдди каждый день и не по разу готовит на этой кухне, естественно, что она переделывает её под себя.       — Молоко, — щёлкает она пальцами, и Стив молча протягивает ей галлонную бутылку. Молодец — научился не только не вставать между едой и девочкой из трейлерного парка, но ещё и давать ей эту еду по первому требованию. Эдди включает конфорку, наливает в кастрюлю молоко и, дождавшись кипения, засыпает туда овсянку.       — Но ты же терпеть не можешь овсяную кашу, — озадаченно говорит Стив, наблюдая за её манипуляциями.       — Я и бананы не особо люблю, если честно, — пожимает плечами Эдди, и Стив кивает. Она поглощает бананы с такой скоростью, что их проще вообще не вычёркивать из списка покупок. При этом Эдди делает это не из проснувшейся из-за беременности страсти — просто бананы хорошо насыщают, лучше яблок, и не пачкают руки, как персики или дыня. Вот грейпфруты — другое дело, грейпфруты она всегда обожала до трясучки, спелый грейпфрут может быть таким сладким, что похож на малину…       От желания прыгнуть в машину и отправиться на поиски абсолютно невозможного в июльском Хоукинсе грейпфрута её спасает только то, что начинает подгорать вожделенная овсянка.       — Белок, — светским тоном говорит Стив, кивая в направлении тарелки с яичницей. Эдди закатывает глаза. Доктор Дениелс, кроме всего прочего, на приёме в 16 недель дала им брошюру по питанию во втором триместре, в которой каждый абзац содержал минимум один аргумент о важности потребления белка — желательно три раза в день. И если с обедами и ужинами Эдди как-то справляется, тем более что овощным рагу без мяса или макаронами с сыром она тупо не наедается, приходится дополнять трапезу или мясным соусом, или колбасками, или хотя бы ветчиной, то завтраки порой становятся проблемой. Нет, яйца, конечно, могут быть универсальным решением, но не когда ешь их пятый день подряд…       Выходом становится разновидность мягкого зернёного сыра, который сам по себе надоедает уже на второй день, зато отлично смешивается с фруктами и джемом или с тунцом и листьями салата. Одна из её многочисленных учительниц по домоводству называла его творог и рассказывала, что из него можно делать что угодно, даже что-то вроде панкейков…       Эдди накладывает кашу в тарелку и вываливает сверху целую банку творога, минуту думает — и присыпает получившееся блюдо нарезанным на брусочки беконом. Кажется, она тогда соврала Робин два раза…       — Приятного аппетита, — не без иронии желает Стив, когда она заползает на свой стул и приступает к завтраку. — Надеюсь, это хотя бы вкусно.       Эдди понятиями «вкусно — невкусно» давно не оперирует: есть только «хочу прямо здесь и сейчас» и «ладно, так уж и быть, давайте, что там у вас есть». Она оправляет в рот ложку каши, присыпанной зёрнами мягкого сыра и кусочками бекона, и прикрывает глаза: сегодняшний завтрак очень близок к идеалу.       — Там ещё осталось, будешь? — такая доброта обычно ей не свойственна, но она на автомате сварила столько каши, сколько привыкла варить на троих: на себя, дядю и тётушку. Если она раньше не любила овсянку, это не значило, что она могла себе позволить не есть её.       — Боже упаси, — кривится Стив. — Тем более что ты всё равно захочешь добавки и обидишься, если я успею всё съесть.       Эдди кивает, признавая его правоту. Несколько дней назад она так же в порыве внезапной щедрости предложила Стиву доесть оставшиеся после ужина полпорции лазаньи, и он опрометчиво согласился, так что она дулась больше получаса — правда, кажется, он всё равно этого не заметил.       — Ты уже занялась сменой документов? — следующая реплика Стива заставляет её дёрнуться и ухватиться левой рукой за его предплечье. Хорошо, что ей хотя бы удаётся не рассыпать содержимое очередной ложки, которую она несла ко рту. — В семейную страховку я тебя включил сразу, тем более что там нужен только номер соцстраха, а он не меняется, но саму карточку и права… что там ещё, ID? — тоже надо поменять.       — А разве это не делается автоматически? Сертификат о браке мы ведь забрали сразу… — Эдди очень надеется, что, как и с документами после свадьбы, всё разрешится само собой. Она ненавидит бюрократические заморочки и чиновников всех мастей примерно так же, как больницы и медиков: там всегда толпы, шум, духота, противоречивые инструкции и головная боль на остаток дня… но хотя бы никто не говорит ей гадости. Наверное, медики всё-таки хуже.       — И фотографию твою сделают без твоего присутствия? — хмыкает Стив. Он смотрит почти так же, как в её первый раз на этой кухне, когда она отчаянно хваталась за мысль, что просто видит сон, и даже попросила его ущипнуть себя: сочувственно и мягко. Эдди зажмуривается. Последние ложки овсянки внезапно начинают отдавать чем-то кислым.       — Я терпеть не могу фотографироваться на документы. Просто тоже, конечно, — на этих словах Стив недоверчиво дёргает бровью — как будто каждую субботу уже два месяца она не транслирует свою нелюбовь к камере, позированию и вспышке, — но на документы особенно остро. Знаешь, у меня однажды на правах было фото, будто я утонула, дня три пролежала в воде, а потом меня достали и сфотографировали…       — Но сейчас вроде фотография нормальная… — уточняет Стив, вставая со своего места и направляясь к кофейнику. Эдди всё-таки удалось продавить его на одну чашку некрепкого, но нормального кофе в день, и решающим аргументом стало, что без неё она будет психовать и злиться, что в конечном итоге повлияет на её давление куда сильнее. В качестве ответа на послабление на следующий день в гостиной появился тонометр, которым Эдди уже почти неделю два раза в день исправно измеряла себе давление, согласившись при малейшем вылете снова перейти исключительно на цикорий и какао.       — А, те, с эпичной фоткой, я довольно быстро потеряла, и даже не совсем специально, — хмыкает Эдди и с благодарностью кивает, беря кофейную чашку. Утро, начавшееся с удобных трусов и правильного завтрака, определённо становится ещё лучше. До встречи с дядей остаётся почти три часа — он даже в выходные по заводской привычке обедает рано, а это значит, что она успеет не сильно проголодаться.       — Так что, отвезти тебя в DMV или сама съездишь? — вопрос Стива заставляет её вспомнить, что они не договорили о документах. — Как они работают, ты знаешь? Только учти, что там обычно толпа народу, лучше взять книжку или что-то типа того. Зато они и ID обновить смогут.       Эдди неопределённо машет волосами. Непонятно, чего хочется больше: разобраться со всем поскорее или провести энное количество времени со Стивом… и толпой непонятных людей в нагрузку.       Компания Стива выглядит определённо привлекательнее, но всё опять упирается в его дурацкий график и работу допоздна… Что лучше — сидеть одной в прохладном доме, дышать кондиционированным воздухом и лезть на стену от тоски, поминутно гипнотизируя взглядом все часы, что попадаются в поле зрения, и пытаясь подтолкнуть взглядом еле ползущие стрелки, или мариноваться в толпе таких же, как она, бедолаг, которым нужно обновить документы в разгар лета, и гипнотизировать уже не часы, а числа на информационном табло? Дома можно читать или смотреть телек, можно слушать музыку, можно изъебнуться и что-нибудь приготовить или испечь — Робин как раз недавно передала ей рецепт бабушкиного бакла — и всё равно считать минуты до возвращения Стива… В офисе DMV можно только читать — там даже не порисуешь особенно, ну и, конечно, ругаться с товарищами по очереди, но, как в любом лиминальном пространстве, время там будет течь совсем по-другому.       Решено: если на наступающей неделе у Харрингтона есть хоть один день, когда он будет свободен после трёх, они поедут в DMV вместе. Если нет — что ж, замена документов — хороший повод провести один из бесконечных вечеров не дома.       — Зависит от того, как ты как работаешь с понедельника… — тянет она, с наслаждением делая глоток кофе. Молока, как обычно, куда больше половины чашки, но напиток хотя бы не пахнет ни семечками, ни гарью, чем грешит постум.       — Всю неделю буду торчать до закрытия: Келли взяла отпуск, — морщится Стив, в его тоне слышатся виноватые нотки. — Забыл тебе сразу сказать. Но выходные, если что, я выгрыз, хотя Кит очень недоволен.       Эдди рассеянно кивает, одновременно желая Киту провалиться куда-нибудь подальше… не в Изнанку, конечно, хватит с него и деревенского нужника, а Келли, которой искренне симпатизирует, — хорошо отдохнуть, и думая, что Стив и вправду стал много чего забывать — это что, синдром Кувада в действии? Конечно, он всегда говорил, что всё забывает, как минимум, её полное имя — только вот на практике он помнил всё, что надо… и, кажется, даже то, чего не надо. Интересный эффект, особенно на контрасте с тем, что туман в её мозгах, дававший желейное спокойствие первого триместра, постепенно рассеивается, и всё чаще приходят мысли о будущем.       Думать о нём очень страшно, и неважно, каким составом они в это будущее проследуют… В памяти снова всплывают слова Робин: «А ты знаешь, что беременность и роды до сих пор — основная причина…» Эдди стукает по столешнице кофейной чашкой и зажимает уши, но подруга будто договаривает фразу внутри головы:       «…ненасильственных смертей среди молодых женщин?»       — Эдди, всё нормально? — а вот голос Стива звучит нечётко — конечно, он же не внутри её головы… Хотя это как посмотреть — Харрингтон внутри, Харрингтон снаружи, она сама тоже уже почти привыкла быть миссис Харрингтон — младшей. Может быть, она, Эдди Мансон, уже давно умерла — ненасильственно, конечно, чтобы не нарушать статистику? Ведь от неё не осталось даже внешних атрибутов: медиатор она потеряла, кольца давно не носит: периодически отекают пальцы, половина футболок — как назло, самые любимые — сидят как кроп-топы или нещадно пережимают грудь и живот…       — Да, — она нервно дёргает плечом. Беспокойство в глазах Стива и раздражает, и заставляет чувствовать вину за своё раздражение, но Эдди загоняет её поглубже. — Просто представила, каково там сейчас…       Наверное, имело бы смысл подождать до сентября, когда погода снова станет минимально приятной. Но если в транспортном департаменте творится такой же пиздец, что во все её предыдущие визиты, то разобраться с документами стоит как можно скорее: каждая лишняя неделя сделает пребывание там всё более мучительным. Вряд ли у них предусмотрен льготный проход для беременных…       — Наверное, заеду одна, — Эдди одним глотком допивает кофе, который теперь почему-то неприятно горчит. — Такие дела лучше не затягивать.       Стив кивает, и это тоже вызывает глухое раздражение: будто ей нужно его одобрение, согласие или разрешение. Мучительно хочется налить себе ещё кофе, даже не чтобы выпить его, а чтобы посмотреть на реакцию Харрингтона, поругаться и выплеснуть хоть немного злости…       Эдди замирает, чуть не толкнув локтем пустую кружку. В кого она превращается: только что наслаждалась удачным завтраком, а теперь ищет повод, чтобы поскандалить? Нет, раньше, на прогестероне, было куда лучше…       — А, и, когда получишь новый ID или права, надо будет заехать в банк, — добавляет Стив. Он, к счастью, не замечает, какая буря бушует внутри неё, хотя слегка хмурится, наверное, потому, что ему тоже не доставляет удовольствия думать о всяких бюрократических делах… — Но это уже обязательно вдвоём, я узнавал. Доступ к семейному счету, — уточняет он, когда Эдди вопросительно вскидывает брови. — Я продал папеньке душу очень дорого… но, кажется, всё-таки продешевил.       Стив дёргает подбородком в сторону небрежной стопки чёрно-белых распечаток и разноцветных глянцевых проспектов. Его пальцы начинают отстукивать по столешнице рваный ритм, а линия челюсти становится жёстче, будто он сжимает зубы.       — Не садись играть с чёртом — всё равно проиграешь? — сочувственно спрашивает Эдди и, мгновение помедлив, накрывает его руку своей — и чтобы выразить поддержку, и чтобы прекратить бесящее постукивание. Она не смотрела, что там за бумаги, хотя они появились чуть ли не в начале недели, только сдвигала их, протирая столешницу. На кухне вообще довольно часто самозарождаются документы, но чаще это либо деловые письма на имя Питера Харрингтона, либо рекламные рассылки для миссис Харрингтон — старшей. Стив пропускает её пальцы между своими и кивает:       — Типа того. Я тогда согласился с необходимостью получить высшее образование — как будто я когда-то был так уж против… Вообще, я должен был решить что-то к началу июля, но, сама понимаешь, было не до того, и поэтому отец решил меня простимулировать.       — И прислал тебе это всё? — Эдди свободной рукой подтягивает к себе стопку бумаг, видя знакомые и не очень названия: университет Пердью, Ганноверский колледж, колледж Франклина, Вальпараисо… — Наверное, тут есть из чего выбрать.       Она старается, чтобы в голосе не было слышно зависти. А она, чёрт подери, завидует — она бы не отказалась поучиться в нормальном месте, пусть и никогда особо не мечтала о подобном, понимая, что щедрости тётки и дядиных накоплений хватит только на скромный общественный колледж с бесполезными, а потому дешёвыми программами наподобие фигурного заборостроения или — что там Робин, похрюкивая от смеха, рассказывала про клубы своего Херрона — защиты морской флоры Индианы…       — А это лучшая часть — выбор без выбора, — Стив поджимает губы. — Тут сплошные юридические: юридическая школа, юридический колледж, программа подготовки работников закона… Бедный мистер Прескотт — он ведь копался во всей этой макулатуре, вряд ли отец занимался подбором сам в своём Джуно или где он там открывает эту дурацкую пивоварню…       Стив обычно говорит о родителях нейтральным, даже прохладным тоном — тем удивительнее слышать в его голосе настоящую, практически детскую обиду. Эдди крепче сжимает пальцы, пытаясь нехитрым жестом передать, что она рядом.       — Мистер Прескотт? — а ещё в такие моменты лучше не молчать, они оба уже поняли это друг про друга.       — Поверенный нашей семьи. — Стив криво усмехается и откидывает свободной рукой со лба чёлку. В кухне становится жарко — наверное, пора включить кондиционер. Эдди ёрзает на стуле, пытаясь без помощи рук расправить закатавшуюся штанину своих трусошорт. Ей внезапно становится смешно — это получается, что и у неё, вот такой Эдди-всё-равно-Мансон, в облезлой футболке Black Sabbath, ангелы с которой начали облупляться ещё до первой стирки, и в семейных трусах собственного мужа, есть поверенный. Выкусите, тётя Пэм и мегеры из Хоукинс-хай.       — У твоего отца проблемы с законом и он хочет карманного юриста? — как обычно, язык работает куда быстрее мозгов, но Стив, кажется, на шутку не обижается, наоборот — его улыбка становится чуть более настоящей, а линия челюсти расслабляется, и Эдди расслабляется вместе с ней.       — Нет, это просто достаточно достойно настоящего Харрингтона, — на последних словах он дёргает плечами. Ага, то есть не только у неё есть её «доктрина Мансон». Интересно, как часто Стиву внушали, что должен делать «настоящий Харрингтон» — и, конечно, чего не должен? Был ли там пункт «не спать с девчонками из трейлерного парка»?.. — Но юридический точно не моё: я ненавидел общественные науки даже больше математики…       — То есть экономический тебя бы устроил? — перебивает Эдди, стараясь заглушить следующую пришедшую в голову мысль: был ли в доктрине Харрингтона параграф о том, что они обязательно должны рождаться в браке, неважно, что чувствуют друг к другу их родители?       — Хоть ты не издевайся, — Стив выпутывает свои пальцы из её, подтягивает к себе листовки и брошюры и начинает рассеянно перебирать их. — Экономический родители, конечно, одобрят, но…       Эдди снова сочувственно кивает: она тоже считает, что даже морская флора Индианы лучше экономического. С другой стороны, легко рассуждать, когда не светит ни то, ни другое. Она сползает со своего стула и передёргивает плечами: она была в душе совсем недавно и уже снова чувствует себя липкой — чёртово лето в Индиане.       — Но ты же поступал куда-то? Ну, в прошлом году? Почему бы не попробовать снова податься туда же?       Стив чуть хмурится и тянет руку к пульту кондиционера. Эдди снова поводит плечами, уже с наслаждением: сейчас она стоит прямо на пути потока прохладного воздуха. Даже чересчур прохладного: кожа сразу покрывается мурашками, а соски, как становится ясно по пристальному взгляду Стива, затвердевают и приподнимаются, искажая ангельские лица ещё сильнее. Эдди ловит себя на мысли, что ей нравится, когда Стив смотрит так… с самого начала нравилось, ещё с Изнанки, и что, если бы не ночные экзерсисы, она бы стянула футболку в тот же момент.       — Я надеялся пройти хоть куда-то… Кто же знал, что для поступления недостаточно ходить по школе с клёвой причёской, надо ещё и на уроках что-то делать, — Стив обезоруживающе улыбается, поднимая взгляд, и в его глазах Эдди видит если не боль, то уязвимость. Он не любит вспоминать о былой популярности, и ещё меньше — когда ему о ней напоминает кто-то ещё, поэтому Эдди уже давно не зовёт его Король Стив… хотя это было бы логичным откликом на его «моя королева»…       — Ну, зато в этом тебе не было равных, — отзывается Эдди, не позволяя себе погружаться в размышления об их постельных разговорах, потому что прогнать из головы то, что этой ночью говорил Харрингтон, будет практически невозможно, и не может отказать себе в удовольствии взлохматить его шевелюру. Стив, как обычно, тянется за её ладонью, как огромный вальяжный кот, и прикрывает глаза. Гладкие жёсткие волосы ощущаются под пальцами настолько приятно и правильно, что Эдди так и оставляет в них руку. — Скажу по секрету, причёска впечатляла даже фриков и задротов.       — И тебя? — неожиданно напряжённым тоном спрашивает Стив, возвращая разговор в серьёзное, но уже совсем другое русло. — Ты вообще знала обо мне до… ну, до Дастина?       Эдди прикусывает губу, радуясь, что она стоит почти за его спиной и поэтому может не переживать, что не удержит лицо. Знала ли она…       — Тебя вся школа знала: шикарная причёска, дорогая машина, дом с бассейном… — как обычно, она выбирает правду, но не всю. — И это не считая того, что на химии у Барнетт ты год сидел прямо передо мной, закрывая волосами половину доски. Готова спорить, что именно поэтому я вообще не понимала, что от меня там требуется.       О да, она не понимала, но совсем не по причине того, что не видела доску…       — Но к чёрту Барнетт и Хоукинс-хай, — она послала бы их куда подальше, но с восемнадцати недель ребёнок, как написано в книгах, начинает слышать, что происходит снаружи, и, наверное, не стоит заранее обогащать его словарный запас столь любимым Эдди пластом лексики. — Если эта хрень тебя так напрягает, давай думать, что для вас с отцом станет компромиссом. Юридический — нет, экономический — нет?       — Вообще никак, — голова Стива под её ладонью скользит вниз и вверх в кивке. — Туда же всякие инженеры, там тоже математика.       Эдди хмурится, думая, что ей не помешал бы блокнот: своей памяти она теперь доверять не может. А если идти не от противного?       — Так, а что у тебя получается хорошо? — она наконец-то выпутывает руку из его шевелюры и снова залезает на свой стул. Обсуждать будущую учёбу Стива куда безопаснее и приятнее, чем вспоминать, о чём она думала на годовом курсе органической химии от Барнетт. И полезнее — как сорвать пластырь с небольшой, но противно саднящей раны. Сейчас, задним числом, Эдди понимает, что проспекты и брошюры из колледжей нервировали Стива всю неделю — это можно было понять хотя бы по тому, как он старательно обходил их в разговорах и старался не прикасаться к ним, хотя письма для родителей всегда комментировал и уносил в их спальню.       — Ничего? — хмыкает Стив с плохо скрываемой горечью. Эдди хочется пристукнуть всех, кто убедил его в этом, и первые в очереди, при всём уважении, Нэнси Уилер и Хендерсон.       Тем более, что есть вещи, в которых Стив по-настоящему хорош.       Трахаться.       Рвать презервативы.       С первого раза делать детей.       Быть безопасным пространством, домом и вселенной.       Ничего из этого она ему, конечно, не скажет.       — Это место зарезервировано для меня, — она улыбается широко и почти искренне. — Ты хотя бы закончил школу с первой попытки.       Стив возвращает улыбку немного кривой, но настоящей:       — Но ты рисуешь, пишешь, читаешь с выражением, играешь на гитаре…       — Отвратительно пою, — подхватывает Эдди, гоня прочь из головы воспоминание о том, как она впервые сказала Стиву эти же слова. — Но речь не обо мне.       В ответном взгляде Харрингтона мелькает что-то, что наталкивает её на мысль, что он тоже вспомнил о том их разговоре в её машине, но он только пожимает плечами и начинает собирать грязную посуду:       — Ну, э-э-э, ладить с детьми? Но вряд ли есть колледж, где учат на няньку…       — Учитель? — гримаса Стива убедительно демонстрирует, что в эту сторону смотреть не стоит. — Или даже нет — школьный психолог! У детей должен быть кто-то, кому они могут довериться…       Стив на мгновение останавливается и сводит брови на переносице, будто что-то прикидывая в уме, но на последних словах только качает головой:       — Ты думаешь, кто-то говорит правду школьным психологам? Ну, я имею в виду, всю правду — не про головную боль и переживания по поводу оценок…       Как любит говорить Бакли, туше. Эдди кивает, признавая его правоту: она сама первые годы в Хоукинсе, ещё в средней школе, периодически получала направления к психологу, и у неё всё всегда было отлично… ну, наверное, кроме оценок по математике. Одиночество в новом классе, конфликты с тёткой, постоянно ноющая неправильно сросшаяся кость в ноге — ничего из этого не доходило до миссис Стокбридж… Так, если психолог отпадает, то… Эдди чувствует странный азарт — ей почему-то ужасно хочется придумать идеальное для Стива направление учёбы.       — Препод по половому воспитанию? Ни одного нормального не видела…       — Проповедовать воздержание? — убийственно серьёзно уточняет Стив. — Или рассказывать о важности контрацепции?       Эдди невольно переводит взгляд на собственный вздутый живот, уверенная, что и Стив смотрит туда же. Да уж, кому бы просвещать школьников о птичках и пчёлках, но точно не им…       — Тогда физ-ра? Плавание, баскетбол, бейсбол — в чём ещё ты хорош?       Не думать про то, как божественно он трахается… или ей просто не с чем сравнивать? Эдди ёрзает на стуле, жалея, что кофе так быстро закончился и ей некуда спрятать внезапно запылавшее лицо.       — Шашки, — фыркает Стив куда-то в недра посудомойки, громыхая тарелками. — Даже был чемпионом младшей школы. Дедушка научил — пытался играть со мной в шахматы, но они мне категорически не давались. Так что мы играли шахматными фигурами и я до школы был уверен, что так и должно быть.              Эдди против воли расплывается в растроганной улыбке. Это новое знание почему-то идеально ложится на то, что она уже знает о Стиве Харрингтоне: начать играть в шашки шахматами и стать в этом чемпионом. Интересно, какой он был в начальной школе: щекастый и улыбчивый или долговязый и серьёзный? Наверняка у него, в отличие от неё, сохранились детские фотографии — надо будет как-нибудь посмотреть их вместе… особенно если там есть снимки его первого года жизни. Гарриет когда-то давно рассказывала, что младенцы вроде как эволюционно должны быть больше похожи на отцов, чтобы нивелировать сомнения в отцовстве, — сработает ли у них эта примета?       — Чего еще я о тебе не знаю? — она склоняет голову к плечу, с умилением смотря, как Стив перекладывает остатки овсянки, всё-таки слегка подгоревшей, в пластиковый контейнер.       — Я ползал задом наперёд. Ну, в младенчестве, или когда там дети начинают ползать? — Стив щёлкает крышкой контейнера и засовывает его в холодильник. — Наверное, все эти спортивные секции были нужны, чтобы я научился правильной координации…       — Главное, что сейчас ты… идёшь в правильном направлении? — на последних словах голос её слегка подводит, и вместо утверждения получается вопрос — что, конечно, соответствует истине куда лучше. Эдди до сих пор, если думает об этом чуть дольше минуты, не уверена, что брак и ребёнок с ней — правильное направление для Стивена Питера Харрингтона.       — Потому что вовремя несколько раз стукнулся головой, — Эдди уже хочет уточнить, что это за разы — неужели стычки с Билли Харгроувом и злыми русскими? — но Стив отводит глаза и встряхивает волосами, будто что-то вспоминает — или наоборот, пытается забыть? Очки сползают по переносице, и он нервно поправляет их костяшкой большого пальца, выглядя как человек, больше не расположенный продолжать разговор. Что ж, кто она такая, чтобы настаивать…       Несколько минут они молчат: Стив ожесточённо дерёт металлической губкой дно кастрюли, Эдди рассеянно бегает глазами по брошюре юридического факультета Вальпараисо, однако не понимает ни слова. Где вообще находится этот Вальпараисо? Её внезапно накрывает осознанием, что если Стив действительно начнёт учиться, он не сможет жить в Хоукинсе — и что тогда? Будет каждый день ездить на занятия — но в Инди не особо наездишься, это не Блумингтон, который относительно близко… Получается, им придётся переехать? Или… ему одному? И если одному, то где будет она сама… и их ребёнок?       Эдди чувствует, как в висок начинают загонять тонкую, но очень острую иглу. Главное — не говорить Харрингтону, который радостно спишет это на негативное влияние кофе и снова заставит их вернуться к цикорию… а она, конечно, радостно подтвердит, что это исключительно из-за кофе.       Тишину нарушает полицейская сирена — звук, регулярный в Форест Хиллс, но редкий в хороших районах типа Лох Норы. Эдди озадаченно хмурится, а вот Стив внезапно светлеет лицом, как человек, придумавший нестандартное решение проблемы.       Но он же не хочет сказать, что…       — Точно! Сообщу отцу, что решил быть копом.       Или хочет.       Наверное, на лице Эдди написано всё, что она думает об этой идее — и хотя она в теории собиралась поддержать любой выбор Стива, но коп? Полицейский? Нет уж, увольте — все они высокомерные мудаки, исключения просто чуть менее высокомерные и менее мудаки — она помнит Хоппера времён своих 17-18 лет.       И это если не думать, что даже в сонном болоте типа Хоукинса копы, если они хотя бы минимально неравнодушны к своему делу, подвергаются постоянной опасности…       К счастью, следующая реплика Стива настолько неожиданная, что резко переводит мысли Эдди о маньяках, преступниках, демогоргонах, русских шпионах и злых правительственных агентах, на каждом шагу подстерегающих несчастных хоукинских полицейских, совсем в иное русло:       — Тебе же нравятся мужчины в форме?       Хорошо, что Эдди уже допила кофе, а Стив убрал кружку — иначе она бы обязательно поперхнулась или уронила бы её. Конечно, ночью он говорил о своих… фантазиях, но сейчас обстоятельства не располагают к продолжению откровенных разговоров…       — Главное, чтобы форма нравилась тебе, а она тебе, по ходу, нравится: то матросская, то военная, — медленно начинает Эдди, собираясь с мыслями. Стив дёргается и заметно краснеет. Впрочем, Эдди не сильно согрешит против истины, если скажет, что и в микроскопических шортах, и в штанах цвета хаки из «Зоны боевых действий» Стив был в равной степени, хоть и по-разному, привлекателен. Думать в эту сторону становится опасно — несмотря на по-прежнему ноющие мышцы бёдер, она чувствует, как внутри загорается и слегка пульсирует огонёк желания. Эдди лихорадочно пытается придумать что-то максимально антисексуальное — и неожиданно преуспевает: картина получается, мягко говоря, специфическая. Отлично, кажется, она наконец-то знает, о чём думать вместо бейсбола. — Хотя… О боже, нет, ни в коем случае…       Стив вскидывает брови, ожидая продолжения. Эдди выдерживает театральную паузу и заканчивает фразу драматическим шёпотом:       — Ведь тебе придётся отрастить усы.       Стив приоткрывает рот, выглядя так, будто она оскорбила его до глубины души, причём непонятно, расстроен он в шутку или всерьёз, но Эдди просто пожимает плечами и добавляет:       — В Хоукинском участке все усатые, всегда думала, что это необходимое условие…       — И правда. А ещё отец решит, что я стараюсь быть на него похожим, — Стив непонятно ухмыляется, наливая в стакан воды. Эдди внезапно вспоминает, что мистер Харрингтон действительно носил аккуратные полуседые усы. — Ещё один аргумент в копилочку, спасибо.       — Не за что. В смысле, ни за что, никакая форма не сделает усы привлекательными, так что если ты хочешь… — Эдди осекается. Стив и ночью, и утром держался так, будто не запомнил ничего из своего сонного откровения, и Эдди лучше умрёт, чем напомнит ему о его содержании первая.       К счастью, Стив не настаивает, чтобы она договорила, только негромко стукает пустым стаканом о столешницу.       — А ещё они предполагают, что, когда я начну учиться, мы переедем…       Мы.       — Это логично… — медленно начинает Эдди, стараясь словами притушить вспыхнувшую внутри иррациональную радость. — Я как раз об этом думала — если ты выберешь что-то в Инди, например, то это 90 миль в одну сторону…       — Да, я понимаю. И поэтому родители предлагают, чтобы мы в таком случае воспользовались их индианапольской квартирой.       Мрачный тон Харрингтона диссонирует с его словами. По мнению Эдди, предложение скорее выгодное: не придётся платить за съёмное жильё — ведь вряд ли её свёкры — как чертовски странно это звучит! — будут требовать с них денег за аренду. Или будут?       Стив возвращается на свой стул и растекается по столешнице, подпирая рукой подбородок и с чем-то вроде презрения оглядывая разбросанные бумаги. Кажется, очень похожим взглядом он смотрел на остатки презерватива в их самый первый раз… или, если это был единственный случай, когда они пытались использовать презерватив, про первый раз можно не добавлять?       — Там отличная квартира, — продолжает Стив, теперь в его голосе слышится лёгкая издёвка. — Модный район, шикарная спальня, кабинет, французские окна и дизайнерский стеклянный стол на 12 персон в столовой.       — Стеклянный стол. И… ребёнок, — уточняет Эдди полувопросительно. Она почти ничего не знает о воспитании детей, но даже ей понятно, что это очень неправильное и даже опасное сочетание.       — Будем знакомы, это мои родители, — Стив устало потирает глаза над стёклами очков. — Там даже гостевой комнаты нет, когда мне приходилось ночевать там, я спал на диване. Если я выпью ещё кофе, ничего?       Эдди кивает, глуша мимолётную зависть. Он, по крайней мере, думает о её чувствах, так что она не против… особенно если Стив сварит ей какао.       — Маршмеллоу ты вчера доела, — через несколько минут перед Эдди оказывается чашка исходящего паром, только что с плиты, какао, Стив устраивается рядом с огромной кружкой чернющего кофе — значит, разговор об учёбе и родителях реально выбивает его из равновесия. — Надо будет записать.       Список покупок с молчаливого согласия обоих с недавних пор ведёт Эдди — у неё куда более разборчивый почерк и богатая фантазия, порой приправленная странными пристрастиями, — но вставать со своего места ей ужасно не хочется. Правда, к моменту, когда она всё-таки выползет из-за стола, про маршмеллоу они оба благополучно забудут. Эдди нехотя перекатывается со стула на пол и, почёсывая живот, направляется к холодильнику. Список пока очень короткий: Стив был в супермаркете в середине недели, в её рабочее время, и купил всё необходимое — поэтому там только томатная паста и неизменные бананы. Эдди вписывает маршмеллоу, лосьон для тела и грейпфруты — а вдруг?       Пить в жару — а с утра было уже под 80 градусов, и температура наверняка ещё поднялась вслед за солнцем — обжигающе-горячий какао — это явно одна из худших идей, которые за последнее время посещали её голову, и даже кондиционер здесь не особо спасает. Эдди бросает в жар после первого же глотка, футболка начинает неприятно цепляться за спину — ещё не прилипать, но почти, между лопатками скользит капля пота. Перед выходом надо будет снова принимать душ… Правда, вряд ли вода в котле после её утреннего заплыва нагрелась достаточно, но в такую погоду очень заманчивым представляется даже помыться в ледяной воде. И жара — это только половина беды, вторая — влажность, когда кажется, что ты будто дышишь через горячую вату и перемещаешься, продираясь через неё же. Даже частые ливни не приносят облегчения, наоборот, порой делают всё только хуже.       Впрочем, дождей не было уже дня три, что в июльской Индиане тянет на рекорд. Листья каштанов, подступающих к участку Харрингтонов, обмякли и висят тряпочками, трава сереет и жухнет, и если бы не дядя Уэйн, то она просидела бы под кондиционером до начала рабочей недели… а три часа без Стива как-нибудь бы пережила…       Задумавшись, Эдди делает ещё один глоток какао, предсказуемо обжигающего, но следующая реплика Стива, вроде бы погружённого в чтение, действует как холодный душ:       — Ты, кстати, помнишь, о чём я тебя вчера спрашивал?       Эдди чувствует, как щёки начинают полыхать не только от горячего какао. О да, она помнит. Интересно, какой именно вопрос его интересует: о том, захочет ли она с ним спать после рождения ребёнка? Или, может быть, какую песню выбрала, чтобы задать им общий ритм? А вдруг ему приспичило узнать, что за шестеро детей — а то и дюжина — существуют в её собственном мире?       Вслух она, естественно, не озвучивает ни одно из своих предположений, но Стиву это и не нужно: он отставляет свой почти не тронутый кофе и заглядывает ей в глаза, чуть облизывая губы. Эдди чувствует, как щёки начинают гореть ещё ярче, а в горле пересыхает. С таким выражением лица про цитаты из мультиков не спрашивают…       — Где будем делать детскую?       О, вот этот вопрос она как-то упустила. А ведь действительно — вечером Стив спрашивал именно о месте для детской, всё остальное было ночью… и два из трёх до того, как он полностью проснулся. Эдди с трудом перебарывает желание завесить лицо волосами, как раньше, а ещё лучше — убежать куда подальше… например, на встречу с дядей.       — Давай как вернёмся? Мне пора собираться…       Вопрос о детской в каком-то смысле даже более интимный, чем все остальные, и Эдди не готова отвечать на него без подготовки. Стив смотрит недоверчиво — ей кажется, он теперь понимает, когда она врёт, умалчивает или недоговаривает, — но только кивает, соглашаясь. Ему выходить позже: они с Робин условились, что он отработает с часу до четырех — время дневного сеанса в «Хоуке» и, возможно, небольшого перекуса или прогулки после. Неужели Бакли таки согласилась потусоваться с Гарриет?       — Какао допьёшь или я выливаю?       Эдди замирает, уже спустив одну ногу на пол. Допивать какао ей не особо хочется — слишком уж жарко — но выбрасывать нормальную еду даётся ей всё ещё невероятно сложно. Поколебавшись мгновение, она снова подтягивает ногу и делает глоток — на этот раз, наученная предыдущим опытом, небольшой. Напитку явно чего-то не хватает — и не маршмеллоу, с их отсутствием она смирилась. Мысль зудит в голове, не давая покоя, пока наконец-то не даёт поймать себя за хвост, и Эдди от простоты и изящества решения чуть снова не падает со стула.       — Лёд!       Стив дёргает бровью, явно ожидая объяснений, и Эдди раздражённо продолжает: — Просто надо везде добавлять лёд, но из молока. В кофе, какао, твой ебучий цикорий… И вкусно, и быстрее остынет, и дополнительная порция кальция, чтоб его… Гениально же?              Харрингтон впечатлённым идеей не выглядит, хоть и кивает, потом косится на её живот:       — Выражения. Восемнадцать недель, он уже может нас слышать, и ты сама просила…       — Или она, — на автомате поправляет Эдди, силясь вспомнить, когда она могла попросить Стива о такой очевидной ереси, — и неожиданно преуспевает. В памяти всплывает полутёмная спальня — тогда ещё не их, аккуратно прибранная, безликая и пустая, едва уловимый запах травки и солёных снеков от чужого дыхания и слова, которые они вряд ли сказали бы друг другу в иных обстоятельствах. Эдди жмурится, стараясь выбросить из головы подробности того разговора — ей с опозданием почти в два месяца становится стыдно за собственную тогдашнюю откровенность. К счастью, у одной из её масок есть подходящая случаю реплика…       — Это получается, наше проклятье уже можно начать приобщать к правильной музыке?       Стив закатывает глаза — смена темы достигла цели — но, как ни странно, поддерживает разговор:       — Тебе нужны отдельные наушники или будешь прикладывать к животу магнитофон? И, кстати, восемнадцать недель…       Эдди уже хочет съязвить на тему, что за полминуты она, при всех начавшихся проблемах с «беременным мозгом» — на днях Стив с удивлением обнаружил в холодильнике носки, к счастью, чистые — не успела забыть про это, но тот кивает в сторону стены — однотонной, без фоторамок и декора, будто специально задуманной, чтобы делать на её фоне фотографии.       — Это только после душа, иначе я к ней прилипну, — фыркает она. К стулу же она почти прилипла — в битве горячего какао и кондиционера однозначно победило какао.       После душа и вправду становится чуть лучше, но возникает другая проблема: все штаны, доступные сейчас Эдди, кажутся раздражающе неудобными, а шаровары, которые могли бы стать спасением, в стирке. Она с трудом натягивает на мгновенно потеющую кожу очередную пару джинсов, но резинка сразу же начинает давить на живот и бесить, под ней что-то чешется, дёргает и сводит…       — Может, попробуешь платье? — предлагает Стив, несколько минут наблюдающий за представлением из первого ряда — с кровати — и явно изрядно пополнивший словарный запас.        — Свадебное? У меня только оно, — ядовито бросает Эдди и осекается. Не только — среди так и сваленных внизу вещей, собранных для них гремлинами, точно были коробки и свёртки с одеждой…       — Синклер вчера все уши мне прожужжал каким-то пакетом за пятёрку, — добавляет Стив, видя её замешательство. Эдди стягивает постылые джинсы, цепляя при этом трусы, поправляет их, не обращая внимания на слегка ироничный взгляд Стива, и нарочито медленно выплывает из спальни. Пусть не думает, что ей интересны какие-то платья…       Куча вещей на первом этаже больше, чем ей запомнилась, а от утёнка на спинке стульчика для кормления снова хочется всплакнуть. Эдди шмыгает носом — и тут же больнюче ударяется мизинцем об угол коробки с детским креслом. Отлично, хотя бы можно не прятать слёзы.       Первым на глаза попадаются вещи от миссис Синклер — надпись на картоне сделана той же рукой, что и на коробке «Эрика 0-12».       — Они похожи на палатки… — Эдди с отвращением, смешанным с болезненным любопытством, вытягивает из коробки нечто огромное, сшитое из крупных ярких блоков ткани. — Или на парус.       Широкие трапециевидные блузки она сразу откидывает — да и под них в любом случае придется пододевать джинсы… В голове неожиданно звучит голос мисс Бартоломью, милейшей учительницы домоводства из Хоукинс-хай: «Если леди, юная или не очень, надевала блузку-трапецию, это было равносильно официальному объявлению о её интересном положении. В моё время это могло даже скандализировать кого-то…»       Миссис Синклер, судя по количеству означенных блузок, скандализировать никого не боялась. Эдди разглядывает короткое платье цвета фуксии, теперь прекрасно понимая слова Лукаса о том, что у его мамы во время беременности был специфический вкус.       — Посмотри тут, — Стив, всё это время молча наблюдавший за поисками, протягивает ей объёмный пакет, и Эдди ничтоже сумняшеся высыпает его содержимое прямо им под ноги. Она уже готовится раскритиковать и эту партию одежды, но сложные сдержанные цвета и ненавязчивый растительный узор заставляют рассмотреть её подробнее. Наверное, это и есть те платья за пятёрку, за которые так грызлась рыжая.       Эдди наугад вытягивает из вороха ткани одно платье и прикладывает к плечам. Тёмно-зелёная, с едва заметным узором ткань приятная и струящаяся, хотя, кажется, не содержит ни капли синтетики — во время беременности у неё, видимо, проснулись суперспособности, аналогичные Робин — подол должен заканчиваться чуть выше щиколоток, а глубину декольте и ширину пояса можно отрегулировать шнурками…       — Надень его… пожалуйста, — неожиданно хриплый голос Стива доносится как будто издалека. Почти так же он ночью просил её о противоположном — снять футболку. Эдди медлит мгновение, не ныряя в воспоминание, а будто трогая его пальцем ноги, как перед заходом в воду, затем в два движения скидывает футболку и скользит руками в платье, каким-то чудом не запутавшись в шнурках. Широкие рукава её вполне устраивают, а вот пояс ложится почти под самой грудью… хотя, наверное, так и должно быть. Эдди поудобнее раскладывает увеличившиеся сиськи — к счастью, она снова может обходиться без лифчика, а то из купленного к свадьбе голубого она выросла и не раз уже про себя поругала Уилер, что та не заставила её тогда купить специальное бельё. В жаре есть только один плюс — не будут торчать соски…       Покрой с завышенной талией подчёркивает и грудь, и живот, а видеть себя — пусть даже в поле зрения попадают только рукава, сиськи, живот и закручивающийся у коленей подол — в чём-то настолько неметаллическом ужасно непривычно, непривычнее даже, чем в свадебном платье. Эдди неосознанно делает полуоборот вокруг своей оси и вздрагивает: зеркало в противоположном конце коридора отражает кого-то совсем незнакомого. Чужачка за стеклом пугает до такой степени, что Эдди яростно дёргает подол вверх, чтобы сорвать с себя такие неподходящие шмотки.       — Подожди… — она вздрагивает, когда кто-то прикасается к локтю. Стив. — Давай хотя бы сегодняшнюю фотографию в нём сделаем…       Ладно, на такие уступки она пойти готова, тем более что тонкая ткань, в отличие от трикотажного пояса джинсов, на животе почти не ощущается.       В конце концов, у этого платья точно есть один плюс — ткань подчёркивает всё, что надо и не надо подчёркивать, и драпирует тело настолько недвусмысленно, что рост живота по сравнению с прошлой неделей очевиден, даже не надо обнажать его… Впрочем, в платье это наверняка смотрелось бы очень комично — особенно если учитывать тот факт, что она снова надела мужские трусы…       Второй плюс — это взгляд Стива, опять заставляющий вспомнить его ночные слова.       «Ты прекрасна, в одежде и без, беременная и нет…»       Эдди чувствует, как начинает полыхать лицо, и позорно убегает наверх, перешагивая по две ступеньки, игнорируя ноющие мышцы и рискуя наступить на подол и упасть.       Платье невесомой болотной дымкой скользит на пол спальни, а Эдди, чертыхаясь, натягивает на себя трикотажные шорты посвободнее — надо бы поблагодарить Робин и Нэнси ещё раз за то, что у неё есть не только джинсы — и футболку, которая выпадает из шкафа первой. В глазах Харрингтона, который поднимается в их комнату, когда она уже полностью одета и даже втиснула ноги в старые парусиновые тапочки — в кедах, не говоря уж о кроссовках, днём будет невыносимо — мелькает что-то наподобие разочарования, но Эдди некогда разбираться в нюансах его взглядов — она и так практически опаздывает.       Пикап Уэйна Мансона, неожиданно чистый — вероятно, отмытый июльскими дождями, пока они ещё шли — Эдди замечает почти сразу и паркуется на соседнем месте. Парковка в центре полупустая — понятно, дураков выползать из дома, где даже без кондиционера есть холодильник с ледяным пивом, не так уж и много. Эдди откидывает с лица отрастающую чёлку и не без труда выползает из машины, впервые подумав, что в весьма недалёком будущем уже наступит момент, когда она перестанет в ней помещаться. Конечно, можно будет отодвинуть сиденье ещё на несколько дюймов, отрегулировать руль — но ноги от этого длиннее не станут, и что тогда? Сидеть дома, завися от Стива — вряд ли он разрешит ей хотя бы иногда брать свой бимер, просторный и с более тонкими настройками под практически любые габариты водителя…       — Привет, — Эдди с наслаждением вдыхает знакомый запах табака, машинного масла и чего-то неуловимого, чем пах их старый трейлер и меньше чем за четыре месяца, видимо, успел пропахнуть новый. — Давно ждёшь?       Она почти не опоздала, разве что на пару минут, и то только потому, что забраться в машину и выбраться из неё уже не получается с прежней скоростью, но привычка учитывать это ещё не сложилась. Дядя Уэйн вминает в подошву «выходных» кроссовок окурок, щелчком отправляет его в ближайшую урну, чудом не промахиваясь, и удивлённо вскидывает брови.       — Докурил первую. Какая ты стала, дочка… Совсем взрослая.       Эдди криво улыбается. Неужели за то время, что они не виделись, она настолько изменилась?       Хотя да, разумеется — две с лишним недели назад ей ещё удавалось скрывать своё положение от незаинтересованных взглядов, будь то гремлины или посетители библиотеки, а большая часть футболок сидела свободно. Эдди поправляет резинку шорт, впивающуюся в какое-то особенно чувствительное место. Интересно, что бы дядя сказал, если бы она приехала в том зелёном платье?       — Да уж… — развивать тему собственного взросления, что бы дядя Уэйн под этим ни понимал, хочется не особо. — Куда идём? Только давай выберем что-то, где еда минимально похожа на домашнюю…       Дядя снова смотрит с удивлением и потирает затылок. Ну конечно — семь лет, с самого первого Хэппи мила летом 1979-го, она при любом удобном случае выбирала фастфуд…       — Ну и задачка, дочка… Я уже настроился на старые добрые бургеры, но если ты хочешь… — Он кивает в сторону яркой бело-зелёно-красной вывески на другой стороне улицы: — Ни разу здесь не травился.       Резюме не выглядит вдохновляюще, но Уэйн Мансон обычно скуп на похвалу. Эдди кивает, надеясь, что в заведении с названием Casita de Lupita и явно мексиканским колоритом найдётся что-то, что сочетается с рекомендациями её врача.       Молодая официантка, встречающая их на пороге, что-то тараторит по-испански. Эдди разбирает слова reina, bendición и preñada, из которых понимает только первое и, с трудом, второе. К её удивлению, дядя довольно сносно поддерживает разговор, и его «mi hija» сразу понятно. Сама Эдди в свое время в качестве иностранного языка выбрала итальянский, потому что ходили слухи, что препод ставит всем оценки нахаляву и не требует даже посещения. Она благополучно заработала себе B, благодаря подписанным в учебнике ответам сдав несколько домашних заданий, но за три года даже не научилась толком читать — professore Дзотти в их группе предпочитал качаться на стуле и рассказывать байки времён своего студенчества, а не учить. Испанский она, наверное, знает чуть лучше — приветствия и ругательства разберет и на что-то даже сможет ответить. Во всяком случае, Сапато очень смешно злилась, слыша в свой адрес «pendeja»…       — Она решила, что тебе лет пятнадцать, — поясняет дядя, отодвигая для неё стул в углу веранды, куда их, не прекращая говорить, проводила официантка. — И сказала, что всё будет хорошо и что у неё своих трое и первого она тоже родила в шестнадцать.       Эдди фыркает, вытягивая ноги, уже начинающие гудеть от жары, под столом. Можно ли считать это комплиментом?       — Это прямо по прогнозам некоторых моих учителей, — «Один ребёнок у подола, второй в животе» — кажется, Харрингтон и старые кошёлки типа о’Доннелл мыслили в одном направлении. — Меню нам принесут?       Дядя ухмыляется с таким видом, что Эдди понимает: при официантке о таких глупостях лучше не заикаться.       — Окей, — она морщит нос, внезапно чувствуя неловкость: неужели походы по типа приличным кафешкам с миссис Уилер или Стивом настолько её избаловали? — Тогда мне что-нибудь не соленое и не острое… и не буррито, не хочу буррито.       — Тогда мы не по адресу, — качает головой дядя Уэйн. — Может, лучше всё-таки в дайнер?       — Не могу: диета беременных, — Эдди разводит руками, надеясь, что дядя, как любой холостяк средних лет, испытывает к теме беременности священный трепет и не будет продолжать расспросы. Объяснять про повышенное давление и запрет на фастфуд она не собирается — не хватало ещё, чтобы он волновался.       Кое-как они вдвоём доносят её пожелания до официантки — и через несколько минут Эдди получает огромную тарелку риса с мясом, овощами и кукурузой и бутылку мексиканской колы. Кажется, это то же буррито, но просто без тортильи — Хендерсон бы сказал, что в другом агрегатном состоянии. Дядя, заказав острые тако и ледяное пиво, посмеивается в усы, глядя, как она сметает обед, но что поделать — завтрак, пусть и практически идеальный, сегодня был только один, а ночью она потеряла слишком много энергии…       Закончив трапезу, Эдди достаёт из рюкзака конверт с избранными свадебными фотографиями. Одна фотография — та, что так впечатлила Мейфилд — уже заняла место на комоде в спальне, снимок с гитарой и татуировкой Эдди забрала к себе в комнату, а самый официальный момент — обмен взглядами после обмена кольцами — пополнил полку в гостиной, а здесь — её фотография с дядей в мэрии, чуть ли не единственная, где её причёска в первозданном виде: она ещё не начала переживать, что Стив не приедет, и не выдернула шпильку — оба танца под Синатру и — честно говоря, эта фотография нравится ей больше всех — фото, где Стив стоит на пороге гостиной и держит её как невесту — и без «как» тоже, хотя технически на тот момент она уже не невеста, а жена, и Эдди уже не отбивается даже в шутку, наоборот, дурашливо болтает ногами, так что из-под белого подола торчат одолженные Уилер леггинсы, и смеётся…       — Отлично, будет что поставить на тумбочку. Этот паренёк действительно знает, куда жать… — ей кажется, или дядин голос слегка дрожит? — А новых фотографий внука или внучки пока нет?       — Будут через две недели, я надеюсь, — в Мемориальной после первого визита им не выдали на руки снимки, на приёме в 16 недель узи не было, но «анатомическое сканирование» — это что-то, что вряд ли делают при помощи сантиметровой ленты — почему-то в акушерстве и гинекологии любят метрическую систему. Эдди пробирает дрожь — она вспоминает, как залезла в конец одной из книжек Стива, в раздел, посвящённый родам, где было сказано, что ребёнок выходит на раскрытии в 10 сантиметров, и потом долго переводила сантиметры в дюймы и трясла головой, пытаясь выбросить из неё знания, что это почти четыре дюйма… — И если повезет, то смогут разглядеть, кто там, мальчик или девочка…       — Ого, до чего дошли технологии! — присвистывает дядя и, отвернувшись вполоборота, потирает веки, думая, что она не видит. — В наше время о таком и не слышали, а пол узнавали только в момент рождения.       — Ну, это если повезет, а мне же никогда не везёт, сам знаешь, — смеётся Эдди, через ткань пояса поправляя резинку трусов, которая впилась в кожу так, что вызвала подёргивание какой-то неизвестной мышцы.       — А на этот случай всегда были приметы: по форме живота, по внешности матери… Уолли, например, до последнего был убеждён, что они с твоей мамой ждут мальчика.       Дядя замолкает — как всегда, когда вспоминает безвременно ушедшего младшего брата и невестку. Эдди ужасно хочется, чтобы он продолжал — ей в последнее время внезапно стали интересны обстоятельства собственного рождения и раннего детства, и вряд ли кто-то, кроме Уэйна Мансона, может рассказать ей хоть что-то. На тётушку надежды нет, вряд ли она в курсе хоть каких-то подробностей — все бывшие на тот момент в живых Кинкейды чуть ли не прокляли её мать, когда она бросила учёбу и сошлась с каким-то музыкантишкой…       — И кто у меня будет, по-твоему? — немного слишком весёлым тоном спрашивает Эдди, но дядя, кажется, фальши не замечает. Он откидывается на своём стуле и делает паузу перед тем как ответить — собирается с мыслями.       — Ну, ты у меня всегда была красавицей, а сейчас — так просто сияешь… Говорят, девочки забирают себе материнскую красоту, так что…       — То есть мальчик? — уточняет Эдди, облизывая пальцы, на которых почему-то оказывается соус. У неё по-прежнему нет предпочтений, но мальчикам явно намного легче живётся, да и с мужскими именами как-то проще: Дейв, Клифф, Джеймс, Ронни, Ронни Джеймс…       — Ещё судят по форме живота, — продолжает дядя Уэйн, меря её взглядом. — Если круглый и виден со спины, будет девочка, если как бы вытянутый, то мальчик. Поэтому твоим родителям обещали мальчика — Джин не показывалась чуть ли не до самого Рождества.       А ведь и правда — свадебная фотография родителей датирована декабрём, Эдди родилась всего через два с половиной месяца, в феврале, но мамин живот на фото совсем не бросался в глаза, хотя там явно было больше шести месяцев. У неё пять, даже меньше — и она уже как небольшой кит, а что же будет осенью?       И продолжит ли Стив считать её красивой по-прежнему? Или решит, что, огромная, она отвратительна?..       — Не знала, что ты таким интересуешься, — её голос ещё веселее и фальшивее, лишь бы не позволять себе думать о чём-то кроме разговора с дядей: ни о гипотетическом отвращении Стива, ни о его ночном монологе во сне, который оставляет надежду, что даже на полном сроке беременности он всё ещё будет видеть её привлекательной… — Или это фоновые знания — часть общего культурного кода?       — Ты иногда вся в мать — я порой думал, что её письма надо читать со словарём… Или в Памелу — та тоже ни одного слова без умничанья не скажет, — добродушно усмехается дядя. — Имеешь в виду, что все хоть что-то, да знают? Ну да, само собой, не хочешь да услышишь, особенно когда ты старший… Но чего это мы всё обо мне да обо мне? Как твоя работа? Помнится, твой мальчик говорил, тебе не придётся работать, если ты не захочешь…       Эдди даже не успевает возмутиться, что о самом дяде Уэйне они до этого не сказали буквально ни слова. И можно уже перестать называть Стива её мальчиком? И когда это дядя мог успеть что-то обсудить с Харрингтоном за её спиной?       Да когда угодно, на самом деле, внезапно осознаёт она. Они довольно много говорили в процессе её переезда — пусть в основном и непосредственно про текущие дела, они точно вдвоём типа перекуривали на свадьбе…       — Так я хочу! — отзывается она чуть громче, чем хотела бы. — Мало народу, много книг — я о таком и не мечтала!       Мало народу в библиотеке только летом, когда там с фонарём не сыщешь школьников, и Эдди это прекрасно понимает — и не жалеет, что контракт временный. Она бы наверняка убежала уже в первую сентябрьскую неделю… К счастью, контракт заканчивается в двадцатых числах августа — там в итоге не три месяца, а 12 недель.       Как странно, что всё в её жизни в последнее время измеряется неделями…       — Да, дочка, книги всегда интересовали тебя больше людей, — усмехается в усы дядя.       — Не всегда, — Эдди возмущённо машет волосами, — и не всех.       Дядина улыбка становится шире — и это связано не только с тем, что ему приносят новую порцию пива. Эдди улыбается в ответ — дядя всё-таки тоже очень хорошо её знает.       — Я бы, конечно, хотела продолжить учёбу, но, — Эдди очерчивает контур живота, который после плотного обеда и выпитой бутылки газировки, кажется, стал ещё больше, — сам понимаешь, не в этом году. Да и тетя Пэм вряд ли теперь сдержит обещание оплатить первый курс. Как она, кстати — до сих пор злится?       Сама Эдди не злится, даже не чувствует той выжигающей всё внутри обиды, которая когда-то привела её ночью на порог к Стиву Харрингтону — помнит только свой шок от осознания, что он, если не считать дяди, её самый близкий человек, хотят они этого или нет. «Во мне что-то с половиной твоей крови» — так она сказала той ночью, да? Сейчас она знает, что всё работает немного по-другому — есть вероятность, что их проклятье вообще имеет ту же кровь, что и Стив, а она так, рядом проходила…       На тётку ей, как обычно, в основном плевать — Эдди почти не вспоминает о существовании миссис Кинкейд, только иногда ехидный внутренний голос что-то комментирует её тоном. Но деньги на учёбу были бы не лишними — не в этом году, так в следующем. В щедрость семьи Стива или его собственную предусмотрительность верится с трудом — не потому, что ему жалко, упаси боже, уж в чём, а в жадности его упрекнуть невозможно, — просто это не то, что находится в светлом поле его сознания…       Тем более что все отрывочные знания Эдди о родительстве хором кричат, что воспитание детей должно очень плохо сочетаться с учёбой. Тем более шестерых. Вряд ли Харрингтон, мечтая о своём Хэппи миле, думал об образовании для их матери.       Конечно, девушки с амбициями Уилер никогда бы на такое не подписались…       С другой стороны, мог ли он вообще помыслить, что матерью его «наггетса» — или всё-таки наггетсов, во множественном числе? — Эдди хватает пустую, но всё ещё холодную бутылку колы и выливает в себя последние капли — станет та, что едва-едва осилила школьный курс.       — Памела любит тебя, дочка, — дядин голос прерывает невесёлые размышления. — И желает тебе добра, пусть и в своём собственном понимании. Ты не представляешь, как она меня выручила и насколько всё стало проще с её приездом.       Эдди криво улыбается в ответ, не желая спорить и расстраивать дядю. Наверное, приезд тётки и вправду спас их от чересчур пристального внимания органов опеки и дяде реально стало легче, но она слишком рьяно принялась перекраивать их устоявшийся за год быт и по- своему воспитывать Эдди, направо и налево делиться подробностями её жизни, от рисунков на обрывках бумаги, получавших не похвалу, а замечание «знаете, её мама, моя кузина, была куда талантливей», до рассказа всем встречным-поперечным про её первые месячные: «Больше тринадцати, а вот только пришли, как бы потом с детьми проблем не было…» Эдди против воли ухмыляется и кладёт руку на живот: уж на детей это никак не повлияло.       Вообще, если так посмотреть, прогнозы тётки никогда не сбывались: кроме проблем с зачатием, она предрекала Эдди и полное отсутствие груди и, соответственно, отсутствие мужского внимания — грудь выросла после пятнадцати и до того, как Эдди начала прикрывать ее минимум двумя слоями ткани, привлекла немало сальных взглядов, причем не только мужчин, но и некоторых женщин, — и неприятие тех, кто увидит её шрамы, но пока все, кто в разных обстоятельствах видел её спину, реагировали совсем не так, как ожидала тётушка… Что там ещё было?       Ага, в четырнадцать Эдди за лето резко вытянулась — она в пубертате вообще росла странно, скачками, будто бы всего три летних месяца в году из двенадцати, и тётка охала, говоря, что, если так продолжится, то никто не посмотрит в сторону каланчи, потому что парням нравятся невысокие и хрупкие девушки… Эдди перестала расти после пяти с половиной футов — тогда начались причитания, что вот бы ещё дюйм — другой, и было бы идеально… В этом уравнении тоже никогда не было правильного ответа.       «Он с тобой только из-за чувства долга».       Чувство долга — не самое плохое чувство, убеждает себя Эдди, прижимая прохладное стекло ко лбу и надеясь, что внешний холод перебьёт внезапно разливающийся внутренний. Тем более что это значит, что у Стива точно есть к ней хоть какие-то чувства. Да был и смысл думать в этом направлении, если тётя Пэм, как всегда, ошибается?       Скорее следует бояться другого её предсказания. Когда грудь у Эдди наконец-то выросла, тётя нет чтобы порадоваться — она начала рассуждать, что маленький бюст лучше, потому что не отвиснет после родов «до пупа». Единственные роды, что видела Эдди к 15 годам, были в фильме «Ребёнок Розмари», на себя ситуация ну никак не проецировалась, поэтому тогда слова тётки цели не достигли. А сейчас? Если к шрамам и растяжкам добавятся более серьёзные изменения? Эдди краем уха слышала, что увеличивается размер ноги, может начаться хромота, начнут выпадать волосы и разрушаться зубы…       Восхищённый взгляд Стива в предрассветном полумраке, в электрическом свете коридора и сквозь видоискатель «Полароида»… — будет ли он смотреть на неё так же?       «Ты прекрасна, беременная и нет…»       Получается, слово против слова? Если ей дозволено выбирать, кому верить, она однозначно за Стива. Во всех возможных мирах, как и сказала на свадьбе… и, возможно, ещё раньше, в день выпускного, разговоров у бассейна и бэд трипа.       — О чем задумалась, дочка? — голос дяди звучит обеспокоенно и совсем немного виновато. Эдди тоже чувствует вину — она рухнула в не самые весёлые мысли, практически позабыв о дяде, и, наверное, он мог принять её молчание на свой счёт. Не то чтобы он склонен обижаться, но Эдди знает: дядя периодически переживает, что слишком простой и, по собственным словам, неотёсанный, чтобы поддержать разговор. Кого-то ей это напоминает…       — О том, как часто тётя ошибалась, — практически честно отвечает она. — Но, наверное, ты прав, если выбирать между ней и системой, она явно лучше…       — Памела желает тебе добра, — повторяет дядя. — Просто сама она его почти не видела и не особо понимает, что это такое — добро… ***       Колокольчик, недавно прилаженный Ником на дверь Family video, звякает без семи минут час. Едва Стив переступает порог, как к нему буквально подскакивает Робин и тянет за собой за стойку.       — Ну наконец-то! Я помню, что просила приехать к часу, и ещё даже не час, но всё равно, вдруг я не успею нормально подготовиться… — частит она, пока скидывает форменную жилетку — значки звякают о прилавок — и достаёт откуда-то снизу увесистую косметичку. Стив присвистывает, надевая собственную униформу, которую точно нельзя назвать привлекательной…       Интересно, был бы его прошлогодний флирт с покупательницами мороженого успешнее, если бы они видели не только дурацкую матроску, но и не менее дурацкие шорты, которые, однако, очень неплохо подчёркивали задницу? И если бы был, то что бы было сейчас с миром — ведь тогда бы он не повёлся на предложение Хендерсона расшифровать код русских…       — Да, дорогая, я тоже рад тебя видеть, — в реплике получается чуть больше сарказма, чем планировалось, но Робин роется в своих сокровищах и на подколку не реагирует. — Где Ник?       — В подсобке, — она непонятно как бы кивает куда-то себе за спину. — Тут три калеки с самого утра, а по телеку показывают повтор финала Чемпионата мира, так что я его отпустила пересмотреть. Ой, а как там Эдди? Что вчера случилось? Всё же хорошо, правда? Извини, что не спросила сразу…       Стив берёт со стойки тряпку, чтобы занять руки, и начинает говорить, медленно подбирая слова:       — Мелкие вчера без предупреждения устроили ей этот, как его… детский душ, — Робин хлопает уже наполовину накрашенными глазами, и Стив уточняет: — Это типа вечеринка, где дарят всякие штуки для ребёнка, я пару раз бывал на таких с родителями. Ну и… Эдди немного расчувствовалась, но да, всё хорошо.       Не немного — когда он приехал, наверняка нарушив по дороге с полдюжины правил, она уже не плакала, но веки и нос были опухшими от долгих слёз, а воротник футболки заметно влажным.       — Отлично, — выдыхает Робин и возвращается к макияжу. — Конечно, я подумала, раз ты не отменил эту нашу договорённость о трёх часах, значит, всё нормально, но в следующий раз, если будешь так срываться, потом звони, ок? Если что, за Эдди и моего крестника беспокоишься не ты один.       Стив растроганно кивает, чувствуя мимолётную вину: он и не подумал, что Робин тоже могла начать переживать…       — Подожди, крестника?       — Ну, или крестницу, — голос Робин звучит нечётко, потому что всегда, когда она рисует стрелки, она почему-то прикусывает язык. — Если вообще будете крестить ребёнка, конечно, но если будете — я первая в очереди, тем более что ваших детей всё равно хватит на всех желающих…       Стив вспыхивает. Слова Робин снова заставляют вспомнить то, о чём он всё утро пытается не думать…       Кажется, он опять начал говорить во сне. В детстве, лето до двенадцати, пока отношения между всеми в их семье не начали стремительно ухудшаться, он точно болтал, когда засыпал: мозг и язык ещё оба работали, но связь между ними уже отключалась. Мама как-то призналась, что узнавала, что он хочет в подарок на день рождения и Рождество, просто слушая его засыпательную болтовню.       Она всегда угадывала с подарками… ну, кроме того случая, когда он пожелал пони. Значит ли это, что всё, что он наговорил ночью, было именно тем, чего он хотел на самом деле?       И говорил ли он когда-нибудь о своих желаниях при пробуждении?       Стив мог с уверенностью сказать, что ощущения были очень похожи: то же самое абсолютное понимание смысла собственных слов и такая же абсолютная невозможность никак на них повлиять.       То есть он действительно по-настоящему хочет всего этого? Спать с Эдди без презерватива, снова и снова доводить её до исступления, чтобы она почти теряла сознание от оглушительных оргазмов, кончать внутрь, заполнять её — и снова проходить весь путь вместе с самого начала: положительный тест — наверное, ждать результата вдвоём очень волнительно, и первый приём у врача, и крошечное сердечко на мониторе, на которое невозможно взглянуть без слёз, и растущий живот — сначала то, что заметят только они двое, едва заметный изгиб, упругая твёрдость под ладонью, перестающие сходиться джинсы, затем — идеальная округлость, становящаяся всё больше с каждой неделей… Он снова будет держать ей волосы, если в следующий раз Эдди не так повезёт с отсутствием токсикоза, готовить сэндвичи с анчоусами и бананом, массировать ноги и поясницу…       Всё это у них уже было, пусть и не совсем в таком виде, как он намечтал только что, — и оно достойно неоднократного повторения. Или нет?       «Вы находитесь здесь», как пишут на схемах в национальных парках… Стив против воли шумно фыркает. Сейчас он уже на следующем этапе — ждёт первых шевелений, потом — тех шевелений, которые дойдут до него самого, и уже можно говорить с ребёнком, рассказывая, как папа его любит и какая у него замечательная, самая лучшая мама, а Эдди будет поджимать губы, краснеть, звать его по фамилии, и говорить заткнуться, и улыбаться смущённо и солнечно…       И так шесть раз?..       Стив с усилием нажимает на тряпку, хотя стойка и так блестит почти как зеркало — Робин вполне может краситься, глядя на своё отражение в ней.       — Эй, что такое? — та, будто бы чувствуя неладное, легко касается его локтя. — Если хочешь позвать в крёстные кого-то ещё, я не обижусь. Точнее, конечно, обижусь, но не сильно, но я понимаю, что в этот раз Нэнси имеет чуть больше прав, но тогда второй… или вторая…       — Робин, — перебивает Стив, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. — Помолчи, пожалуйста.       Робин, вопреки его опасениям, сразу же затихает, начиная складывать тюбики и коробочки в свою косметичку. Он никогда не думал, что у неё вообще есть столько косметики…       — Всё-таки что-то с Эдди? — вполголоса предполагает Робин, крутя в руках серебристый цилиндр, оставшийся последним, — кажется, это губная помада. — Или… с тобой? Потому что ты стоишь с открытым ртом и натираешь этот кусок деревяшки уже несколько минут. Помни, что после новости о вашей свадьбе с дробовиком меня уже ничто не шокирует сильнее… Конечно, лучше не проверять, но я почти уверена, так что выкладывай, что ты опять натворил? Или на сей раз не ты?       Стив улыбается, слегка поджав губы. Что значит не он — тогда кто, Эдди? Исключено…       Лучше бы он опоздал на добрых полчаса — тогда Робин бы просто расцарапала ему лицо и, возможно, не оставила бы ничего от шевелюры, но ей бы было совершенно некогда устраивать допросы с пристрастием.       А впрочем, Робин, как незаинтересованный и незашоренный наблюдатель, вполне может взглянуть на ситуацию со стороны и дать дельный совет… Стив прикрывает глаза и собирается с духом, наконец-то отпустив многострадальную тряпку.       — Ночью я сказал Эдди, что хотел бы ещё детей…       — Звучит не особо страшно, тем более что про это и так все знают — я даже с заднего сиденья слышала, — фыркает Робин, одновременно с этим взбивая волосы над ушами. — Кстати, когда поедете в Йосемити, возьмите меня тоже, увидеть «Лошадиный хвост» вживую — мечта моего детства… Гкхм… Прости, я имела в виду, что нет ничего криминального, что ты думаешь об этом. Наверное, это даже нормально — думать о будущем? Правда, лучше бы подождать рождения первого ребёнка, но что есть то есть…       Наверное, у него полыхают даже кончики волос. Стив пожёвывает губу и решается:       — Я… использовал немного другие слова, — он оглядывается, борясь с желанием перевернуть табличку на двери стороной «закрыто», да и наличие Ника, который в свои 16 обожает погреть уши, слушая разговоры старших, не располагает к откровениям. Из подсобки очень кстати доносится оглушительный рёв — звук местного телевизора выкручен на максимум, вероятно, кто-то забил гол. Наверное, это можно счесть сигналом. — Что хочу… спать с ней и после рождения ребёнка… и лучше без презерватива, и чтобы она всегда была круглая и беременная… и какой же я идиот…       При свете дня это звучит очень глупо — совсем не так, как в их спальне. Впрочем, там, на кровати, объявленной их первым общим безопасным пространством, глупых или неважных разговоров попросту нет — они сами так решили. Но Робин наверняка сейчас сделает вид, что её тошнит, а ещё, скорее всего, как-нибудь его обзовёт. Извращенец будет в самый раз.       — Про идиота тоже сказал ночью? — уточняет Робин абсолютно нейтральным тоном. Стив отрицательно машет головой, избегая смотреть в её сторону. — Зря. Так, то есть ты хочешь… э-э-э… заниматься сексом без защиты? Только с Эдди или вообще?       — С Эдди, конечно, — Стив вскидывает возмущённый взгляд на Робин. Видимо, подруга уже одной ногой на свидании… или что там у неё предполагается? — иначе не стала бы задавать откровенно глупые вопросы.       — И беременная и… круглая, — Робин всё-таки кривится так, будто откусывает лимон, — должна быть тоже именно она?       Стив не утруждает себя ответом.       — А то, что после этого неизбежно будут появляться дети? Это тебе как? Обычно людям с кинком на оплодотворение достаточно просто, прости за грубость, кончить внутрь, с кинком на беременность — ну, сам понимаешь…       — Робин, я тупой, но не настолько, — Стив повышает голос, потому что из подсобки снова орёт телевизор. На незнакомом слове он внимание не акцентирует — вроде по контексту всё и так ясно. — Конечно, понимаю, мне же не пять лет. Про детей я, кстати, тоже сказал — темноволосые и музыкальные, все шестеро…       — О-о-о, как тут всё запущено, — цокает языком Робин, но в пояснения не ударяется. — Нет, вообще это естественно, у всех есть определённые предпочтения. Это как с фобиями или аллергией: если что-то существует, то есть и те, кого это возбуждает. Просто определенные вещи популярнее, например, чулки или шпильки, но наверняка кого-то возбуждают и ноги в кедах. Арахис и яблоки Грэнни, если сводить всё к алергии.       — И что делать? — объяснение Робин, конечно, вполне доходчивое. У Стива вроде бы нет аллергий, но есть очень глупая и смешная фобия — он боится бабочек. И его… кинки, да? — вероятно, настолько же смешны и нелепы.       — Как говорит моя бабушка, всё полезно, что в рот полезло, — фыркает Робин, снова вжикая молнией косметички. Стив впервые внимательно смотрит на неё и замечает, что левый глаз накрашен откровенно криво — даже в «бимере» на полной скорости она справлялась лучше. — В смысле, неважно, кто с кем спит, главное, чтобы все выспались. Это уже не её слова, это для бабули слишком прогрессивно, но для тебя тут главное — понять, что обо всём этом думает Эдди. Она как-то отреагировала?       Засунула руку ему в трусы — считается? Или нет, это было до того, как он начал говорить…       — Сказала что-то про дюжину детей? — полувопросительно отвечает Стив, чувствуя, как по затылку от воспоминаний о том, что последовало за этими словами, бегут обжигающе-искрящие мурашки. — И потом мы…       — Воистину фантастическая женщина, — Робин часто называет Эдди именно так, но впервые в её тоне восхищение смешано с чем-то вроде недоумения. — Можешь не продолжать, я примерно догадываюсь.       Она снова смотрится в зеркальце, чертыхается и, послюнив палец, ожесточённо трёт подгулявшую стрелку. Стив бросает взгляд на часы на запястье — уже почти 20 минут второго, а дневной сеанс в «Ястребе» вроде бы начинается в половину.       — Я скажу тебе так, Стиви, — стрелка исправлена, губы блестят от полупрозрачной помады, и Робин наконец-то смотрит в своё зеркальце с чем-то вроде удовлетворения, хотя Стив видит, что её слегка потряхивает. — Главное — не лезь без разрешения, что бы вы там ни понимали под этим «лезть». И не делай то, что может привести к нежелательным последствиям… Всё, мне пора.       — Передавай привет Эмерсон! — не может отказать себе в удовольствии Стив. Эдди или Хендерсон обязательно показали бы в ответ средний палец, но подруга, открывая дверь, только сурово зыркает на него исподлобья. Звякает колокольчик, и Стив остаётся в одиночестве — если не считать компанией Ника, у которого, судя по тишине из подсобки, сейчас тайм-аут.       Самое время поразмышлять — и над тем, что сказала Робин, и над своими собственными словами. Хотел бы он добавить в этот перечень и реакцию Эдди, но здесь у него, выражаясь по-задротски, исчезающе мало данных.       Неужели всё сведётся к тому, что он просто хочет невозбранно кончать внутрь? До того, как Эдди в последний раз назвала его дураком, когда он судорожно искал презервативы в своей тумбочке, он не использовал их считанные разы…        «Если ты не допускаешь мысли, что готов стать отцом, ты должен со своей стороны сделать всё возможное — неважно, что скажет твоя партнёрша», — слишком серьёзно даже для себя самого говорит отец, неловко кладя на стол между ними пачку презервативов. Стиву пятнадцать, он разрывается между баскетболом и плаванием, слова «стать» и «отец» в его голове складываются в одно предложение только в виде фразы «не стать таким, как отец», но он всё равно, полыхая лицом, убирает коробочку в карман, почти не слушая остальные реплики родителей.       «Лучше вообще не спать с той, от кого не хотел бы детей, Питер…»       «Мальчику 15, Линда, как ты себе это представляешь? Целибат?..»       Что означает целибат, Стив тогда не имел представления, именно ту пачку так и не использовал — долго перекладывал из одних джинсов в другие, пока где-то не потерял, да и слова родителей запоминать не старался — почему-то получилось само.       Сделал ли он всё возможное «со своей стороны» тогда, в трейлере Эдди?       В голове начинает звучать новый голос, монотонный, чуть насмешливый и почти позабытый — голос препода по половому воспитанию, которого довольно быстро сменили на МакГи, с одного из первых практических уроков, когда хихикающим первогодкам раздали бананы, баклажаны и блестящие квадратики презервативов:       «Ни в коем случае не разрезать упаковку. Выбросить ножницы и ножи, да и вообще по возможности не трахаться в одном помещении с ножами хотя бы до совершеннолетия. Если у партнерши длинные ногти, не позволять ей трогать упаковку. Не использовать зубы. Следить за сроками годности — если вы с 12 носите в бумажнике кондом, чтобы повыделываться, меняйте его хотя бы раз в год».       Он открыл ту упаковку зубами.       Он не сделал всё возможное.       Значит, подсознательно был готов? И ввязал их обоих в путешествие по дороге, вымощенной отнюдь не желтым кирпичом, и если его она так или иначе вела к мечте, то что с мечтами Эдди?       Или они делят ответственность? В памяти всплывают вскользь брошенные слова Эдди, что коробка с презервативами, один из которых в итоге так их подставит, была подарена ей на совершеннолетие — то есть аж в 1984-м. Резинки ждали своего часа больше двух лет — пусть и нераспечатанные, но в комнате трейлера, которая, по вскользь брошенным недавно словам Эдди, прогревалась порой до 110 градусов — нормально ли это для недорогого латекса? А Эдди к тому же, по собственному признанию, прогуляла все уроки полового воспитания…       Или сейчас уже бесполезно думать, кто виноват сильнее? Танго танцуют двое, точка?       Правда в том, что Стив сейчас не может даже помыслить о том, чтобы танцевать это танго с кем-то другим… и о том, что было бы, не начни они с Эдди тогда, в конце марта… танцевать: всё складывается невероятно, пугающе правильно, даже если и чересчур быстро.       Стив действительно хотел много детей, он не лукавил и не набивал себе цену, не рекламировался перед Нэнси. Просто всё было… несколько разнесено по времени. Совместная жизнь, свадьба, ребенок должны были состояться в некотором определённом, но всё-таки отдаленном будущем. Ну и, конечно, в этом будущем были колледж и приличная работа, бонусом — победа над нежитью, засевшей под Хоукинсом и выпуск детишек в самостоятельную жизнь. Если брать по минимуму, то думать о каком-никаком продолжении рода он должен был начинать только в 89-м…       Судьбе было наплевать на его планы. Одно спонтанное решение, принятое то ли из-за огромных глазищ, готовых пролиться слезами, то ли из-за воспоминаний о мокрой ткани, натянутой на груди, то ли из-за озадаченного, с ноткой презрения, взгляда Нэнси; полчаса — он не льстил себе — во внушающем подспудный ужас трейлере с порталом в неизвестность в потолке и презервативы с названием, которое показалось Эдди неподходящим, привели их туда, где они находятся сейчас.       Ирония в том, что самые правильные решения, которые Стив принимал в своей жизни, были спонтанными.       Приехать в дом Байерсов то ли извиниться за фотоаппарат, то ли проверить, а не там ли Нэнси — и вернуться, увидев странно мигающий свет.       Вместе с занудным шепелявым подростком разобраться, что произошло с его питомцем.       Разгадать шифр русских.       …Согласиться стать первым мужчиной Эдди Мансон, если подумать, в этот перечень идеально вписывалось.       Стив чувствует, как начинают гореть щёки, а тонкие брюки становятся тесными — впрочем, как всегда, когда он вспоминает странное чувство, накрывшее его, когда он увидел на простыне сперму с кровавыми прожилками, дикое, практически животное и до того момента незнакомое — первый, моя, навсегда.       Или про навсегда он додумал уже сейчас?       Но он совершенно точно держал в голове мысль о возможной беременности Эдди с момента, когда снимал с не успевшего обмякнуть члена латексное кольцо с бахромой. Держал — и не боялся этого. Предвкушал? Уже тогда представлял её беременной их ребенком, как сейчас?       А думал ли он о беременности партнерши до того, как это случилось с ним и Эдди? Слова отца не в счёт, он, как любой подросток, благополучно в моменте пропустил их мимо ушей, но всегда имел запас презервативов: упаковка в машине, сунуть запасной в карман джинсов, если идёшь на свидание… Конечно, большинство его девушек так и так сидели таблетках, но болячки никто не отменял — он, в отличие от Эдди, уроки сексуального воспитания не прогуливал.       И ни разу до… до Эдди ни с кем не было такого, чтобы рвать упаковку зубами…       Стив чувствует, что начинает ходить в своих рассуждениях по кругу, снова берётся за тряпку, меняет местами батончики на выкладке возле кассы, поправляет табличку «Be kind — rewind». Ну уж нет, он бы ни за что не согласился отмотать всё к началу…       Обычно механические действия руками позволяют ему обрести душевное равновесие — но не сегодня. Спасибо и на том, что обмякает наполовину вставший от воспоминаний член.       Чуть ли не впервые за последние месяцы он радуется, когда звякает колокольчик над дверью.       — Добрый день. Я хотела бы сдать кассету…       Посетительница идёт к стойке долго, тяжело дыша и слегка переваливаясь. Ещё весной Стив бы и не понял, что с ней не так, а сейчас очевидно: она беременна, причём срок куда значительней, чем у Эдди, возможно, так выглядит третий триместр. Он задерживает взгляд на круглом животе — это уже не дыня, скорее баскетбольный мяч — и пытается решить для себя, вызывает ли у него картина чужой беременности хоть какой-то отклик. По-простому — считает ли он привлекательной любую беременную. Кажется, всё-таки нет — ну, может, ему только хочется пожелать, чтобы всё разрешилось благополучно.       — Да, мэм, разумеется, — Стив выпрямляется и чуть наклоняет голову. — Хотите выбрать что-то ещё?       — Нет, спасибо, — женщина наконец-то кладёт на стойку кассету с ярким рисунком и две монеты — пять центов и четвертак. — Только мятную жвачку, пожалуйста.       Стив даёт ей Wrigley's Spearmint, пробивает покупку и отмечает в системе возврат.       — Ого, брали уже в третий раз? — из вежливости замечает он.       — Мой младший обожает Робина Гуда и этот мультик, но, конечно, не те моменты, когда у героев любовь, — женщина улыбается, её взгляд теплеет. — Хорошего дня!       — И вам, мэм, — машинально кивает Стив. Он в общих чертах знает легенду о Робине Гуде, но не припомнит, чтобы в его детской книжке было что-то про любовь.       «Робин Гуд (лиса)» — встают перед глазами угловатые аккуратные буквы и диссонирующая с ними R в завитушках. Кажется, именно персонажа этого мультфильма, загаданного Эдди, он не угадал на собственный день рождения… Можно ли это считать знаком?       Стив уже заносит руку, чтобы вставить кассету в видеомагнитофон и посмотреть её в ожидании Робин, — если там у героев любовь, значит, Ник не должен быть сильно против — но в последний момент передумывает и откладывает её в сторону. Вот и планы на вечер — тем более что небо на улице явно начинает хмуриться, а значит, поваляться на шезлонгах у бассейна вряд ли получится.       Время до окончания трёх внеплановых рабочих часов тянется, как резиновое. Стив болтает с Ником о футболе, о летнем кинотеатре под открытым небом, о «Лабиринте», на который ушла Робин, листает каталог летних новинок, которые доедут до Хоукинса дай бог к сентябрю, перекусывает покупным сэндвичем — по-нормальному обедать он будет уже дома, вяло гоняет в голове обрывки разговора с Робин и собственные воспоминания и мысли по этому поводу. Одно хорошо — почти получается забыть, что ему вообще-то надо как можно скорее выбрать наименее отталкивающий его юридический факультет в Индиане…       Робин звенит колокольчиком ровно в четыре — и сама она тоже будто звенит, то ли от напряжения, то ли от с трудом сдерживаемой радости. Помада на губах больше не блестит, но это может не значить ничего — Стив знает, что подруга обожает смотреть фильмы, закусывая попкорном, и даже прошлогодний опыт с «Назад в будущее» не смог повлиять на эту любовь.       — Потом, всё потом, — машет она руками, делая на Ника страшные глаза. — Но спасибо, ты меня буквально спас, так что вот. Я умею быть благодарной! А теперь иди к своей женщине, дингус, не заставляй её ждать больше необходимого.       Она суёт в руки Стиву ведро попкорна — самое большое, что только есть в продаже в «Ястребе», судя по запаху — солёная карамель. Стив с благодарностью кивает, суёт кассету под мышку и идёт к машине, следя, чтобы первые крупные капли дождя не попадали на попкорн.       Когда он доезжает до Лох Нора, гроза бушует почти в полную силу. Эдди уже вернулась — он застаёт её сидящей полубоком на столешнице прямо у открытого кухонного окна — а она долго держалась. Она болтает босой ногой, обклеенной пластырями, и с наслаждением вдыхает прохладный, пахнущий озоном воздух. Эдди не идёт ему навстречу, даже не слезает со своего места, только поворачивает голову, но смотрит так, что Стив сразу чувствует: он дома.       — Наконец-то дождь, да? — он ставит бумажное ведёрко на столешницу — на безопасном расстоянии, ему не улыбается собирать с пола попкорн, если вдруг что, да и Эдди расстроится, солёная карамель — её любимый вкус. — Что нового у Уэйна?       Эдди недоверчиво вскидывает бровь, но Стив стопроцентно уверен, что мистер Мансон разрешал звать его по имени. В последний раз, когда они говорили, на свадьбе, он даже показался почти совсем не страшным…       — Как обычно летом, работает за себя и за того парня, так что ничего. Ну и… — Эдди медлит, будто решая про себя, говорить или нет, и всё-таки продолжает: — считает, что наше отродье скорее мальчик, потому что девочки вроде как забирают материнскую красоту… было бы что забирать.       Стив только пожимает плечами. Ну, пусть считает, всё равно точно им, скорее всего, скажут на приёме в 20 недель, который на самом деле будет в 20 недель и 3 дня — раньше не было окошек. Надо будет взять выходной… А сейчас есть дело поважнее.       — Привет, отродье, — Стив наклоняется и мажет губами по животу Эдди через футболку. Его недавние рассуждения о том, можно ли было всё это предотвратить, кажутся чем-то абстрактным и умозрительным, когда реальность — вот она, перед ним, такая, какая есть.       — Он уже всё слышит, — предостерегающе начинает Эдди. — …Или она.       — Значит, уже можно говорить, как мы его любим и ждём, да? — Стив протягивает руку, и Эдди, уцепившись за неё, тяжело переваливается на пол.       — Чёрт, почему так больно… Ноги, у меня тупо болят ноги, я их в хлам стёрла этими ебу… гребучими тапками, — торопливо уточняет она, и не думая отпускать его предплечье. — Но я уже посмотрела, это в рамках нормы, размер может увеличиться, тем более что я почти три часа сидела на жаре. Ты обедал? И в честь чего попкорн — у нас киновечер?       — Нет, — Стив качает головой и почти совсем не специально притирается щекой к волосам Эдди, — в смысле, не обедал, решил, что поедим вместе. Попкорн от Робин, в знак признательности. Она ничего толком не рассказала, но вроде бы довольна… А киновечер, если хочешь, будет: я прихватил кое-что.       — Правильно решил, — Эдди, заметно прихрамывая, тянет его в сторону холодильника. — И умничка, что придумал про киновечер. И я тоже умничка — взяла нам буррито вообще со всем, что предлагалось, кроме острого соуса. Если не доешь, готова оказать тебе любезность.       Буррито «вообще со всем» выглядит так, что Стив понимает: если он не съест это буррито, буррито наверняка съест его — однако оказывается неожиданно вкусным, хотя, наверное, начос и какой-то из трёх соусов можно было бы и не класть. Свою порцию Эдди уписывает за считанные минуты, чуть ли не урча от удовольствия, а потом так самозабвенно облизывает пальцы, что Стив не может смотреть ни на что ещё. Тонкая ткань летних брюк — надо бы переодеться, но подниматься наверх даже на несколько минут не хочется — к счастью, достаточно плотная, чтобы не встать «палаткой», но Эдди всё равно бросает взгляд в сторону его ширинки и едва заметно качает головой. Разочарование удаётся погасить довольно быстро: несмотря на то, что Стив, кажется, порой возбуждается от одного взгляда или мысли, он уже знает, что сидеть в обнимку на диване — времяпрепровождение ничуть не хуже… Особенно после вчерашних слов Эл, что их ребёнку нравится, когда они обнимаются.       — Массаж под кино? — предлагает Стив, когда они доходят до дивана. Эдди падает на подушки, с облегчением выдыхая: высокий барный стул для неё в последнее время явно становится всё более неудобным. Она ещё не переваливается с боку на бок так сильно, как клиентка проката, вернувшая «Робина Гуда», но определённо начинает покачиваться, и, если вести её под руку, это особенно заметно.       — Само собой, — фыркает она, вытягивая ноги. — Тем более что пока у тебя заняты руки, ты не можешь есть и мне же достанется больше.       — Если честно, я подозревал что-то подобное, — ухмыляется Стив и, уворачиваясь от летящего в его сторону попкорна, отходит к телевизору, чтобы вставить кассету.       На вступительных кадрах Эдди непонятно охает — то ли от удивления, то ли от того, что он задел свежую мозоль, небрежно заклеенную пластырем. Стив уже готовится на всякий случай извиниться, но Эдди начинает говорить первой:       — Знаешь, это мой любимый мультик…       — Ну, несложно было догадаться, — Стив совсем немного блефует, но ему почему-то важно показать себя проницательней, чем он есть на самом деле. — Ты же мне загадывала Робина Гуда, который лиса, и ещё сказала, что я, то есть он, горяч…       Эдди вспыхивает, прикусывая нижнюю губу. Она вообще в последнее время легко краснеет — наверное, это связано с увеличившимся объёмом крови. Стив, не отрываясь, смотрит не на экран — там всё равно пока ничего интересного, только вступительные титры, а на её разрумянившиеся щёки. Сейчас он на все 100 процентов верит, что примета, о которой вспомнил Уэйн Мансон, работает и их проклятье окажется мальчиком. Конечно, Стив почти с самого начала понимал, что Эдди красива, но насколько она красива, осознал совсем недавно, и неважно, в его футболке она, в платье или совсем без ничего. Наверное, это в полной мере проявляется сияние беременности — гормоны влияют и на волосы, день ото дня становящиеся всё длиннее и гуще, и на кожу — она будто прозрачная и именно что сияет, не бледностью, а здоровой белизной, которую редкие веснушки только оттеняют, ни пигментных пятен, ничего, даже до сих пор слегка припухшие красноватые веки её не портят…       — Не пялься, Стиви… — голос Эдди звучит не насмешливо, наоборот, немного жалобно.       — Я любуюсь, — кажется, он уже отвечал ей подобным образом. — Можно?       Мелодия титров сменяется песней, Эдди не отвечает, шикая что-то неразборчивое, и Стив решает считать это согласием. Мультфильм он смотрит вполглаза — наблюдать за Эдди куда интереснее: она то мурлычет себе под нос, подпевая песням, то смеётся так сильно, что вырывает ноги из его рук и чуть не рассыпает попкорн, то всхлипывает, когда показывают тяжёлую жизнь угнетаемых шерифом Ноттингемским зверушек… Стив прикрывает глаза, уже не массируя, а просто гладя ноги Эдди, медленно поднимаясь к коленям, к особенно чувствительному месту. Вдалеке по-прежнему гремит гроза, за окном шумит ливень, пахнет карамелью и озоном, а дом, как и последние два месяца, ощущается настоящим домом…       Эдди внезапно громко ахает, и Стив переводит взгляд на экран. Оказывается, замаскированный Робин Гуд пришёл на турнир, чтобы повидать свою возлюбленную (нетрудно догадаться, кто это — вторая лисица), но его раскрыли — и, судя по искреннему ужасу на лице Эдди, сейчас случится что-то непоправимое… однако принц почему-то милует Робина, они объясняются с девой Мэриан, а потом начинается обычная для мультфильмов драка, хоть и достаточно забавная. Во всяком случае, Стив, болея за «хороших», особенно за бедовую курицу — компаньонку героини, смеётся вполне от чистого сердца. Тем удивительнее, что Эдди внезапно серьёзна. Она, не отрывая взгляда, таращится в экран, прикусывает губы и краснеет всё сильнее, если это только возможно.       А потом всё становится понятно.       «Детей не меньше шести! — Шесть? Я мечтала о дюжине!» — перебрасывается репликами главная пара, лавируя между мечами и стрелами. Стив готов поклясться, что раньше не видел эту сцену — но фраза звучит поразительно знакомо…       Именно эти слова Эдди сказала ему ночью, после его монолога про детей… и всё остальное. Стив снова смотрит на неё, а не в экран — и ловит ответный взгляд украдкой. Эдди отворачивается, как будто ее за чем-то застукали, поджимает губы, но не может сдержать улыбку, она уже не просто красная, а ярко-малиновая, пятна уходят даже под воротник футболки… Внутри Стива пузырьками газировки разливается неожиданная радость. Эдди хоть сейчас и не говорит ни слова, но её реакция красноречивее любых монологов. Может быть, она всё-таки не уйдёт после Рождества. Может быть, продолжит спать с ним… и согласится ещё на одного ребёнка. Или двоих. Шестеро — это, возможно, и вправду перебор, а тем более дюжина…       Вторую половину мультфильма наблюдать за реакцией Эдди не получается: она начинает плакать на песне про любовь — дуэте Робина и девы Мэриан, потом сопереживает жителям деревушки, разорённым жестоким шерифом, беспокоится за Робина Гуда, отправившегося грабить награбленное — и Стив может только обнимать её за плечи и шептать что-то бессмысленно-успокаивающее в глянцево блестящие волосы. Его слова — полная банальщина и ерунда: что герои обязательно выживут, спасутся, победят и будут жить долго и счастливо — но Эдди, слушая его, шмыгает носом чуть тише.       Мультфильм, как и почти всё у Диснея, заканчивается свадьбой, леди Мэриан кидает букет, а потом пара уезжает вдаль — вероятно, в светлое будущее… Эдди расслабляется в его объятиях, и Стив ведёт руку под резинку её шорт, вырисовывая то ли спирали, то ли кривые цветочки на упруго натянутой коже и почти не делая попыток скользнуть чуть ниже, к завиткам каштановых волос.       — Да, ага, и здесь почеши, — Эдди с видимым наслаждением выгибается в его руках. — Лосьон кончился, и теперь всё ужасно чешется, а если чесать самой, эффект вообще не тот…       Стив с готовностью шкрябает короткими ногтями в указанном месте. Он радуется каждой её просьбе, особенно не самой обычной: почесать спину или, как сейчас, живот, помочь завязать шнурки, если она спешит, помассировать ноги или кожу головы…       — Спасибо, — Эдди откидывается ему на плечо и прикрывает глаза, затем распахивает их и прищуривается: — Ну и как тебе? Понравилось? О чём вообще думаешь?       Её тон подчёркнуто-нейтральный, но Стив уверен, что у него нет права ошибиться, отвечая на этот вопрос. Впрочем, ответить правильно несложно.       — Да, конечно, — ему и правда понравилось, особенно та часть, где Эдди, красная от смущения, поглядывала на него, пытаясь оценить реакцию на слова о дюжине детей. А интересно, сколько детёнышей в одном помёте у лис?.. Но нет, про количество детёнышей… или детей он пока говорить не будет. — А почему ты не кидала букет?       Эдди негромко фыркает, дёргая бровью. Кажется, ей не очень нравится, что он пытается перевести тему, но она же сама спросила - а Стив думает в том числе и об этом.       — Потому что Робин испугалась, что он кого-нибудь зашибет, а Джози сказала, цитирую, «не дай бог, Мансон, ты попадёшь в меня». Ну, я и решила не рисковать.       Стив понимающе кивает. Букет нужного цвета, с таким трудом найденный, был и вправду довольно увесистым, в основном, из-за специальной капсулы с водой, но и стоял долго, почти неделю, а веточки лаванды вообще просто художественно засохли и были бережно переставлены в вазу в гостиной к другим сухоцветам.       — Смотрим что-то ещё? Или…       А что — или? Стив прикусывает щёку изнутри, бросая взгляд на однотомник «Властелина колец», лежащий на журнальном столике. Хоббиты еле-еле выбрались из Шира, и теперь ему искренне хочется узнать, что будет дальше… а ещё понимать отсылки, которыми порой пестрит речь Эдди — как сейчас он вроде бы понимает, что значили её слова про сожжённый Шир, сказанные у скалы-черепа, но слушать звучный голос и держать её в объятиях, так близко, чтобы волосы щекотали нос и мешали дышать, хочется ещё сильнее…       — Или, конечно. Время ужинать! — Эдди пытается выкрутиться из его рук, опускает ноги на пол и громко ойкает. — Ебучая мозоль… Да-да-да, выражения и всё такое, но блядь, как можно было умудриться стереть кожу снизу на пятке, где её даже не заклеить нормально? Только мне может так не везти…       — Сиди тогда, я что-нибудь соображу. Тем более что сегодня на ужин рыба, да?       Эдди кисло кивает, снова затягивая ноги на диван. Она по-прежнему боится даже подступаться к рыбе, хотя в рецептах нет ничего сложного: её надо либо кинуть на сковороду и жарить до готовности, либо завернуть в фольгу и сунуть в духовку…       Сегодня он планирует готовить по второму рецепту. Стив достаёт из холодильника две тушки радужной форели, которые купил на неделе - Эдди сама виновата, что до сих пор не ездит с ним за покупками, будто чего-то боится - солит ту, которая поменьше, а большую только сбрызгивает лимонным соком, заворачивает в неровные конверты из фольги и отправляет противень в духовку.       Из гостиной не доносится ни звука — возможно, Эдди успела задремать... хотя скорее полностью погрузилась в набрасывание каких-то своих заметок. Это нестрашно: ужин — единственная трапеза, на которую её можно и нужно будить или отвлекать, они уже смогли выяснить это опытным путём — а потом их ждёт очередной сеанс выразительного чтения.              Стив протирает столешницу, моет руки и думает, что делать на гарнир, когда слышит негромкий вскрик. По позвоночнику проходят ледяные мурашки, хотя, конечно, Стив прекрасно знает, что Эдди периодически издаёт звуки разной степени недовольности и раздражается, когда он бросает все дела и бежит узнавать, что происходит. Нечеловеческим усилием Стив сдерживается — но мгновение спустя он слышит сдавленный голос:       — Стив!..       Эдди никогда не зовёт его просто «Стив»…       Он сломя голову бросается в гостиную, даже не выключив воду — и тем более даже не подумав вытереть руки. Вопреки всем картинам, что Стив успел себе навоображать, пока бежал из кухни, Эдди всё так же сидит на диване со стаканом воды, как и десять минут назад, когда он ей этот стакан принёс, перед ней разложены её записи... Картина вроде бы обычная и уже ставшая привычной — если бы не выражение её лица: удивление, смешанное с восхищением и, совсем немного, шоком. Глаза Эдди смотрят вперед, и Стив внезапно понимает, что значит выражение «направлены внутрь себя».       — Иди… иди сюда! — она фокусирует на нём взгляд и ставит стакан на журнальный столик. В голосе Эдди нет страха или паники, но есть что-то другое, чему он пока не может дать названия, и Стив немного успокаивается, хотя скорость не сбавляет, практически падая на пол возле ее коленей       — Дай сюда руку! — Эдди хватает его за мокрые пальцы и подтягивает их к своему животу, засовывая прямо под футболку и крепко прижимая своей ладонью. — Вот! Вот здесь… и ещё раз! Оно… это… уже несколько дней, но я не понимала, думала, пищеварение… или нервы, или связки… а сейчас поняла. Везде пишут про рыбок, бабочек и пузырьки, поэтому… А оно прямо дёргается, по-настоящему дёргается, вот как когда сводит мышцу, но не совсем, и я поняла, это точно-точно оно… Или она. Или он. Я такая дура, да?       Она часто моргает, монолог становится всё бессвязнее, а из глаз начинают бежать слёзы. Стив с шумом выпускает воздух из лёгких — оказывается, он задерживал дыхание. Его затапливает радость, даже не радость, а восторг: и потому что их ребёнок наконец-то дал о себе знать, пусть пока это ощущает только Эдди, и это делает его ещё более реальным — будто Стив с той самой синей пробирки — с перламутровой лужицы на простыне? — хоть на миг сомневался в его реальности, и потому что Эдди, не колеблясь ни секунды, не сберегла момент для себя, а разделила с ним… Перед глазами почему-то всё расплывается. Стив часто моргает, чувствуя, как щёки что-то легко щекочет.       — Привет, детка, — он сильнее задирает футболку, отодвигает ладонь Эдди — та не сопротивляется — и шепчет, почти касаясь губами кожи, — мы с мамой тебя очень ждём и очень-очень любим.       Голос предательски дрожит и срывается, но Стив продолжает:       — И не слушай маму. То есть слушай, конечно, обязательно, но не сейчас: твоя мама не дура, наоборот, она очень умная, просто очень-очень недоверчивая. И мне тоже не сразу верит, приходится по нескольку раз повторять, и ты не представляешь, что я сделал, чтобы она согласилась за меня выйти…       Стив утыкается лбом в почему-то прохладную кожу живота и прикрывает глаза. Ему хочется навечно остаться так, пусть даже колено упирается в ножку журнального столика, а шея в неудобном положении затекла почти сразу — и одновременно с этим он разрывается между желанием зацеловать Эдди — всю, от свежей мозоли на пятке до шрама на виске, конечно, уделяя особое внимание животу, или броситься фиксировать в блокноте новости — о первых шевелениях и о том, что Эдди впервые обратилась к нему по имени…       — Харрингтон, ты такой дурак, — всхлипывает Эдди. Стив негромко фыркает — …и что снова назвала дураком и счётчик обнулился.