Like a butterfly

Ранее Чимин пережил сильный выброс адреналина и, так как не имел привычки обманываться, знал: ему придётся иметь дело с последствиями. Его настигает полный упадок именно тогда, когда он этого ожидал. Ноги начинают трястись, рот заполняет привкус желчи, предвещая тошноту, и каждая целостная мысль даётся ему титаническими усилиями. Чонгук много раз тянул к нему руки в порыве подхватить, помочь, выступить опорой — и болезненно морщился каждый раз, когда движение отзывалось острой болью. Чимину было достаточно заметить это единожды, чтобы выйти из себя. Но, с другой стороны, он не мог позволить себе ругаться на мальчишку — не тогда, когда тот так беспокоится за него, что забывает о собственных ранах. Очевидно, что его упрямство создаёт Чонгуку не меньше забот. — Нам нужно остановиться, — едва свернув за угол, бросает Чонгук. Он останавливается ради Чимина, однако же сам Чимин продолжает бесстрастно ковылять вперёд — словно и не было никаких слов. Чонгук рывком опережает его, загораживая путь. — Тебе нужен перерыв. Чимин бывал и в худших передрягах, и Пак Тэун просто свернул бы ему шею, попроси Чимин тогда о перерыве. Он раздумывает над тем, как вбить Чонгуку в голову эту простую мысль, но неожиданно для себя осознает, что не хочет этого делать. То, что ты понимаешь или же не понимаешь, многое говорит о тебе, о твоём пути. Чонгук должен и дальше оставаться тем человеком, которому не дано понять. — Мы почти выбрались, осталось совсем немного, я потерплю, ладно? — Чимин кивает в сторону пустующего коридора, ведущего к выходу. — Всего пара поворотов. — Выстрелов не слышно уже минут двадцать. — Чонгук… — Чимин вздыхает, пытаясь выдавить мягкую улыбку, но в неё всё же просачивается горечь. — Как это должно меня убедить, что мы теперь в безопасности? Ты не можешь знать наверняка, справился ли Тэхён. Словно сама эта мысль кощунственна, Чонгук ошалело округляет глаза. Аж зависть берёт от того, как непоколебимо мальчишка верит в Тэхёна. — Если хённим не справился!.. — Чонгук не сдаётся. — Если… хённим не справился, тебе тем более стоит отдохнуть. Без сил ты ни на что не годишься. Отдохни! Как по команде, Чимин на ослабевших ногах кренится в бок, пока не оказывается прижат правым плечом к стене. От мгновенно последовавшей боли у него сводит челюсти. Чонгук, по-видимому, решив, что ему удалось убедить хёна, заметно успокаивается, тогда как его хён даже слова цельного сказать не может, с трудом сдерживая крик боли. Только когда он поворачивается, приникая к стене неповреждённым боком, становится легче. Он пользуется возможностью: вдыхает мокрый воздух, обмораживающий изнутри, и выдыхает синхронно с хрустом стекла. Всего минуту назад, кажется, раздался такой же хруст, когда Чонгук наступил на груду стекла прямо по центру коридора. Блядство. С шипением вбирая воздух, Чимин выхватывает нож и совершает рывок в тот самый момент, когда из-за угла выныривает один из похитителей. Рослый, широченный парень без труда вбивает его в стену, пресекая любые манёвры, и Чимин вступает с ним в борьбу за оружие. Тут же огонь пронзает плечо, расползается по спине; терпеть это жжение становится всё невыносимее с каждой секундой. Крик вырывается сквозь стиснутые зубы, когда, пытаясь спасти запястье, Пак выпускает нож. Тогда же он достаёт второй, направляя его в живот противника. Сил хватает ровно на то, чтобы проткнуть плотный слой куртки, едва царапнув кожу — затем следует прицельный удар по его левому плечу, и Чимин теряет нож во второй раз. Тяжёлый ботинок неожиданно врезается похитителю в бедро, пока он ещё не успел перегруппироваться. Отбросив страх, Чонгук наносит ещё один удар, а за ним и третий — но следующий его выпад блокируют. Он не успевает среагировать — его запястье берут в захват, и этого хватает, чтобы опустить Чонгука на колени. Видя это, Чимин бросает все силы на рывок, но получается сделать только один нетвёрдый шаг — он столь ослаб, что на ногах удержаться уже не может. Когда такое случилось с нём впервые? В тринадцать? Раньше? Чимин грузно падает на колени, пальцами левой руки нащупывая обронённый им же нож. Рукоять скользит в ладонь, словно намагниченная. Он вскидывает руку и вонзает лезвие в лодыжку, точно зная, куда метить, чтобы разрезать сухожилие. Похититель кричит, оступаясь, и его нога — сейчас просто непослушный кусок мяса — подводит его, изгибаясь под странным углом. Он валится на землю, на кучу стекла — и, наконец, отпускает Чонгука. Поднявшись на шатких ногах, Чимин почти бесчувственно дёргает всхлипывающего мальчишку за воротник. Его пальцы не сгибаются до конца — и всё равно держат. Он волочит Чонгука за собой, продвигаясь вперёд по коридору. Главное — идти. Остальное может подождать. — Хён… Хён! Ты слышишь меня? Даже повернуть голову — это лишние усилие. Чонгук весит как целый мир, а у Чимина руки, ноги — даже шея — предательски дрожат от слабости. Мир распадается на пятна, пол под подошвами ботинок неустойчив, всё время норовит ускользнуть. Есть только тяжесть в руке, которой он держится за Чонгука. Есть только сам Чонгук, которого он должен вытащить. Чимин помнит, как не единожды его тащил за собой отец. На одну долгую секунду он кажется себе отцом. Нет, чёрт, нет. Не сейчас. Он должен вытащить Чонгука, а всё остальное — должно подождать. — Сонбэним! Крик проносится эхом по коридору, поднимая грохот. Или, может, топот ног. Крепкие руки впиваются Чимину в плечи — не Чонгука, потому что Чонгука он держит, Чонгук позади. Чимину больно, но даже языком пошевелить он не в состоянии. Чонгук дёргается — и Чимин откуда-то находит силы, чтобы сильнее сжать его воротник. Нельзя выпускать, пока они не окажутся в безопасности. — Сонбэним, вы справились. Чонгук в безопасности. С этими словами человек перед ним — Джи Паксу? — медленно обхватывает его ладонь, надавливая до тех пор, пока напряжение не уходит из пальцев Чимина. — Хён, ты… Всё вокруг вдруг стихает. В этой тишине он слышит только себя — сиплый выдох, хрип и булькающий звук, когда его выворачивает прямо на холодный пол. Горло опаляет едкой кислотой, его рвёт и рвёт. Чимин едва не падает в свою рвоту лицом, но его вовремя подхватывают. Все мысли разбегаются, словно в страхе. Верткие и шустрые, их трудно удержать. Медленно к нему приходит осознание происходящего. Он чувствует, как коленями упирается в пол. Кислый запах бьёт в нос. Кто-то из банды осматривает раны Чонгука. Джи Паксу держит его за здоровое плечо. — Выведите Чонгука, — тихо просит Чимин.

***

Джи Паксу не отходил от него всё время, пока Чимин собирал себя по частям. К ним подходили люди, но к моменту, когда Пак осознавал их присутствие, никого уже не было. Чимин не мог связать ничего из увиденного с какой-либо мыслью. Подобно кукле, он механически наблюдал: поднимал голову, следил глазами. Каждый раз он заново с удивлением обнаруживал Джи Паксу рядом. Первые цельные мысли он, казалось, пришивал себе в голову: Чонгук в безопасности, задача выполнена. Когда Чимин терялся, забывался, он проходился по этим швам пальцами и успокаивался. Через сорок минут он уже мог оценивать свое состояние. Порезы на руке и бедре нанёс он себе сам; боль, сковавшая плечо, указывает на сильный ушиб, который в драке, вероятно, только усугубился. Без сомнений, это выбьет его из строя на целую неделю, а то и две. Если бы не бронежилет, он бы, возможно, был мёртв. Впрочем, мысль не новая. Первые свои слова Чимин хрипит Джи Паксу в ухо, схватив того за воротник: — Мне нужно… закурить… — Да, хённим! От волнения подчинённый сперва роняет пачку, что выудил из кармана — а следом и зажигалку — на землю. Чимин легко узнаёт марку — и это становится его первой мыслью о Юнги. Когда он наконец затягивается, держа сигарету дрожащей левой рукой, Чимин позволяет Юнги вместе с вкусом проникнуть внутрь. Странно, что его ещё здесь нет — в его характере было бы объявиться в конце операции, чтобы удостовериться, что донсэн справился с задачей. Будь он здесь, удалось бы Чимину урвать хоть толику его сочувствия, заботы? Удалось бы, конечно же. Хорошо, что Юнги здесь нет. — Чонгук тяжело ранен, — отчитывается Чимин, упираясь взглядом в землю. Когда они с Джи Паксу оказались снаружи? Он раньше не обращал внимания. — Ему окажут помощь, не беспокойтесь, хённим. «Я тебе не хённим», — вяло думает Чимин, но так и остаётся безмолвен — лишний раз шевелить языком ему неохота. Чонгуку окажут помощь, осознает он с запозданием; то, чего у него самого не было — надлежащего ухода за ранами. Чимин позволяет себе надеяться, что последствия для мальчишки будут не так уж плохи. Это не отменит его вину перед Чонгуком, даже не облегчит её, но позволит немного ослабить давление вины на его грудь; даст дышать чуть свободнее, легче. — Кто сейчас с ним? — Тэхён-хённим. Чимин вновь затягивается. Выдыхает дым с облегчением. Слишком очевидно, как сильно мелкий обожает Тэхёна — славно, что именно он сейчас с Чонгуком. Даже если будет вести себя как придурок, с ним Чонгук будет ощущать себя в безопасности и покое, а это всё, что Чимину сейчас надо. — Если Чонгук не захочет о чём-либо говорить, его не должны допрашивать. Он жертва, Паксу. Ты понимаешь? — Чимин с усилием отрывает взгляд от земли, чтобы — за неимением лучшего слова — взгромоздить его на подчинённого. Джи отвечает моментально, как всегда, излишне услужливый: — Да, хённим! Мне отвезти вас в «Монсемэри»? Приподняв руку с зажатой между пальцев сигаретой, Чимин напоминает: — Как только докурю. И, думаю, мне понадобятся лёд, подслащённая вода и обезболивающее, — перечисляет он, даже не задумываясь. — Без наркотического эффекта. — Да, хённим.

***

Беспокойные нити сигаретного дыма сплетаются в единое полотно с густым облаком пыли, поднятым в воздух. Из узких окон у самого потолка льётся сизый свет — то немногое, что даёт им неполная луна. Там, куда он проливается, всё вспыхивает серебром: буйно танцующие перед глазами крупицы пыли, гладкий металл, тёмные, почти чёрные брызги, на которые оседает пыль при приземлении; всё такие же беспокойные белёсые нити сигаретного дыма. С лёгким, едва уловимым усталым мычанием Юнги стуком пальца стряхивает пепел. Он опадает прямиком к ногам, прямиком на брызги вместе с пылью, прямиком туда, где свет не достигает его. Юнги почти прослеживает его взглядом, легко теряя концентрацию, но вовремя спохватывается. Сегодня один из плохих дней. Это уже вторая по счёту сигарета за последние сорок минут и чёрт знает какая с тех пор, как он проснулся. Ни одна из них не помогла притупить тяжесть в груди, сравнимую с болью. Не то чтобы они вообще когда-то помогали. То, что осталось от сигареты, легко выпадает из пальцев, стоит Юнги их немного ослабить. Бычок летит вниз, к пеплу и пыли, и гаснет, как только соприкасается с брызгами — должно быть, ещё свежей — крови. В тени она действительно чёрная. В освободившуюся ладонь ложится жгучий металлический холод лома. Эти ощущения заземляют, пускай руку и хочется оторвать; вместо этого Юнги отрывает от пола лом, чтобы взмахнуть им. Он никогда не питал любовь к этому оружию: слишком тяжёлое, отчего работа становится слишком лёгкой. Металл врезается в тело, ударяется в кости, поднимая звук, что сливается с шумом вокруг. Стоящие поблизости подчинённые, однако, улавливают его, этот хруст костей, обозначающий, что Юнги покинул уютное место у стены, чтобы присоединиться к кровопролитию. Они выглядят напуганными, и Мину требуется несколько секунд, чтобы вспомнить: он приказал никого к нему не подпускать, так что, выходит, они облажались. Он забавляется, салютуя своим людям приторной улыбкой. Пусть не считают, что их ошибки им простят. В несколько ударов он разбирается с новым противником, почти жалея, когда тот валится с ног слишком быстро: в пылу драки тугой ком в груди ослабляет свое давление. К сожалению, довольно скоро Юнги приходится ненадолго передать свое оружие близстоящему Рю Унёну (он всегда ошивается где-то поблизости), чтобы пальнуть в наглеца, посмевшего потянуться за пистолетом. На самом деле, удивительно, сколь немногие осмелились прибегнуть к огнестрельному оружию. Юнги ожидал от Тигров меньшей покорности. Вернув пушку на место, он не глядя протягивает руку назад. Она слегка валится вниз, вслед за неподъёмной тяжестью лома. Вновь раздаётся хруст костей, на сей раз Юнги даже может уловить его сквозь мешанину из криков, сиплых хрипов и тяжёлого дыхания. До сих пор не прозвучало ни единого выстрела, помимо тех немногих, что были сделаны им самим. Переступая через брызги крови, Юнги устремляется к противоположному концу склада, туда, где его людьми был загнан в угол главнейший на этой «горе» тигр. Едва завидев правую руку босса, бандиты Гукхва расступаются перед ним, пока Юнги не оказывается один на один против Со Гванчоля. Тот тяжело дышит, но выглядит при этом едва потрёпанным. Рубашка на смуглой мускулистой груди застёгнута на половину пуговиц, но татуировки не видно. Должно быть, тигр с лазурной шкурой нанесён чернилами на кожу спины. Классика жанра. — Чёртов пёс, — плюётся Гванчоль, его рука тянется к ремням на ноге — к которым, вне сомнений, крепится кобура. Юнги палит лидеру Тигров в голень прежде, чем тому удаётся выудить своё оружие. Приходится сделать несколько выстрелов, чтобы компенсировать использование левой руки. Когда Гванчоль валится на пол с задавленным в хрип криком, Юнги пользуется возможностью поглумиться: — Я же ещё в самом начале сказал: кто потянется за пистолетом, того пристрелю. Одной рукой впиваясь в кожу там, где его голень неистово кровоточит, Со Гванчоль поднимает на противника налитый кровью пламенный взгляд. Его гулкое, хриплое дыхание, с каждой волной звучащее всё хуже, успокаивает снедающую Юнги тревогу. Мин сокращает расстояние между ними. Остатки тигров ещё копошатся где-то позади, огражденные от Юнги и их босса толпой бандитов Гукхва. Раздаются крики, сопровождающие побои. Юнги усмехается, глядя на Гванчоля сверху вниз. Он наслаждается мыслью, которая очевидна для всех присутствующих: в эту ночь Синие Тигры прекратят свое существование. — Ликуй, пока есть возможность, пёс, — усмехается Гванчоль, звуча излишне свирепо для человека, истекающего кровью. — Гукхва недолго осталось: вы падёте, чтобы следом пала Семья! Юнги решает сбить с него спесь ударом ствола по лицу. Кожа рвётся под металлом пистолета, кровь густо стекает к подбородку. В следующую секунду Гванчоль вскидывает вверх руку. Юнги не успевает отойти. Бедро вспыхивает болью, лёгкие обжигает следом. Лом взлетает в воздух прежде, чем Юнги успевает себя остановить, всем весом ложась Гванчолю на плечо. Поднимается крик. Оставленный Гванчолем порез горит, и вместе с ним кипит кровь под кожей. — Блядь! — рычит болезненно Юнги, пиная Гванчоля здоровой ногой в голень. Вновь раздаётся крик, но Юнги далёк от удовлетворения. Он замахивается ломом вновь. Не целясь, бьёт Гванчоля, куда придётся: по ноге, рёбрам, спине. Он с трудом держит в голове потребность контролировать силу. — Ты… — хрипит тот, и Юнги останавливается. — Сука… убил её. — Что? — раздражённо переспрашивает Юнги. Его руки, сжимающие лом, дрожат. Его ранили в правое бедро, во внутреннюю часть бедра, так высоко, слишком высоко. А ведь сегодня один из плохих дней. — Йеджи… Ты убил её… — на выдохе, уткнувшись лицом в пол, произносит Гванчоль; это смесь гнева и горя. Юнги не хочет верить тому, что слышит. — Ты сам убил её, — шипит он, готовый разразиться истерическим смехом от неверия. — Ультиматум, забыл? Неужели его пырнули, чтобы отомстить за эту суку? Он её даже не трогал. Это Тэхён, стоило Со Гванчолю отказаться от их предложения — Со Йеджи взамен на информацию — был тем, кто казнил её. Блядь. Сегодня ведь плохой день. Блядь. — Ты умрёшь… — повторяет Гванчоль, словно бы успокаивая сам себя. — Он хочет вашей смерти, смерти всех вас, так что ты умрёшь… — Кто «он»? — Юнги хмурится. Неважно, плохой сегодня день или нет, он на работе. Усилием воли он заставляет себя сосредоточиться на деле. Если он правильно понял слова Со Гванчоля, у противоборствующей фракции есть лидер. Как бы ни хотелось убить мерзавца, Юнги сперва должен разговорить его. — Со Гванчоль, эй — тянет Юнги с раздражением и пинает его, напоминая о себе. — Этот «он» — главный у вас? Ко Манхи, ты и даже Саламандры с недавних пор — вы все подчиняетесь ему? Не услышав ни слова в ответ, Юнги опускает кончик лома главе Тигров на ладонь. — Давай, киса, скажи что-нибудь, — немного придавив, только чтобы обозначить угрозу, призывает Юнги. — Мы можем закончить всё быстро: ты мне имя, я тебе смерть. Ты не хочешь, чтобы я тебя пытал. Или твоих людей. Чёрт, надо было оставить твою суку в живых… — причитает Мин, и Гванчоль в ярости вскакивает. Прежде, чем он успевает повторно обрушить свою ярость, Юнги бьёт его ломом в грудь. Снова и снова, и снова. Слишком много раз, чтобы это считалось разумным. Он вовремя останавливается. Тяжело выдыхает; выпрямляется, утирая пот со лба. Его бьёт озноб, это почти напоминает паническую атаку. Почти. Никаких панических атак, он на деле. Почувствовав свою слабость — не физическую, а внешнюю, что гораздо опаснее — он рывком оборачивается, обводя пристальным взглядом своих людей, до сих пор немо наблюдающих. — Что такое? — спрашивает он, преувеличенно нежно. Ни слова в ответ. Они всё ещё кажутся напуганными, если Юнги вообще может доверять своему мнению в этом состоянии. Бедро до сих пор горит, немея с каждой секундой, кожа там ощущается чужой. Давление в груди сменяется болью. — Его и всех тигров — упакуйте и увезите туда, где мне будет сподручнее продолжить разговор. От трупов избавьтесь. — Что делать с их клиентами? — уточняет бандит Гукхва — один из приближённых Мина. Юнги, уже развернувшийся в сторону выхода, замирает, силясь вспомнить, о каких, нахрен, клиентах идёт речь. Мгновение — и он вспоминает, что они, во-первых, здесь по наводке похитивших Чонгука бандитов, схваченных и допрошенных Тэхёном. Во-вторых, если бы Со Гванчоль лично не прибыл этим вечером на встречу с потенциальными покупателями оружия — того самого, что они имели наглость украсть у Гукхва — чёрт знает, когда бы они вообще добрались до него. — Разве это не очевидно? — с раздражённым вздохом бросает Юнги и так же раздражённо улыбается. — Избавьтесь. Пройдя склад насквозь, Юнги выбирается наружу и невольно хватает ртом воздух. Он вновь вспоминает о чуть было не начавшейся панической атаке. Она сейчас может быть в самом разгаре, протекать явственно, но вместе с тем незаметно — не накрывая с ног до головы, не топя. Подобное уже случалось. Он сводит зубы и продолжает идти, паралельно выуживая из кармана ключи от машины. Со знакомым звуком двери снимаются с блокировки. Юнги дёргает ручку. — Я отвезу вас, хённим. Резкий вдох. Медленный выдох. — Что именно натолкнуло тебя на мысль, что я нуждаюсь в водителе? — обернувшись через плечо, холодно спрашивает Мин. — Позвольте мне выполнить свою работу, — не меняясь в лице, просит Рю Унён. Ясное дело, Унён не даёт честного ответа, опасаясь нарваться на неприятности. Чимин на его месте не стал бы увиливать: прямо указал бы, насколько слабым выглядит его хённим. Юнги давит исполненный усталости вздох и садится на пассажирское место. Вслед за ним Унён усаживается за руль и заводит машину. Заприметив несколько косых взглядов, Юнги, едва они трогаются с места, готовится к моменту, когда Унён, всегда такой прелестно молчаливый, откроет рот. — Какая выгода Синим Тиграм продавать оружие начинающим безымянным бандам? Пальцы сами ложатся на бедро — здоровое, не рассечённое ножом — и берутся отстукивать успокаивающий ритм. — Деньги. Расширение рынка. Создание рычагов давления или анонимных прокси. Или и то, и другое сразу. — Разве это не рискованно с их стороны? Если новые игроки начнут активно использовать оружие, это может привести к последствиям, которые вредят рынку. — Умная мысль, прибереги её, — Юнги щёлкает пальцами, сетуя про себя, что сам к ней не пришёл. Впрочем, сегодня один из таких дней. Плохих. — Они с самого начала не желали занимать рынок, да? В противном случае распорядились бы помощью Ко Манхи иначе, например, наладили бы собственную контрабанду. Вместо этого они вооружают всех кого ни попадя. Вероятно, даже продают со скидками взамен на услугу. Хотят обзавестись прокси, которых впоследствии натравят на нас и на Нанчо. Юнги поворачивается в сторону Унёна, разглядывает его острый, но в то же время невыразительный профиль. — В твои обязанности входит думать за меня, или что? — спрашивает он из искреннего любопытства. — Вы дали совет: быть смелее в своих суждениях. Это то, что я делаю, хённим, — невозмутимо отзывается Унён. — О, ну если это мой совет, — наигранно усмехается Юнги. Унён замолкает, достаточно умный, чтобы правильно считывать настроение своего начальника. Юнги продолжает отбивать пальцами ритм собственного сердцебиения. Мысли неизбежно возвращают его к Чимину. Ему практически не дали никакой информации о том, как прошла операция: Намджун оповестил только, что Чимин справился и Чонгук в безопасности, у них. Стук, отбиваемый кончиками пальцев, выходит неровным, сбивчивым. У Юнги всё ещё дрожат руки. Бедро мокрое от крови. Его определенно мутит. Он не тратит время на прощание с Унёном, вместо этого поручает ему припарковать машину на самом нижнем из уровней — том самом, который отведён исключительно для Намджуна и его доверенных лиц. Сам Юнги торопится на седьмой, обняв себя одной рукой — просто чтобы иметь возможность отстукивать пальцами по плечу. Сейчас ему не составляет труда отследить неровный ход сердцебиения: кровь с неистовым гулом стучит в ушах. На этаже пусто, хотя горит свет. Юнги отмечает на периферии оставленный кем-то беспорядок, пока ноги несут его в ванную. Захлопнув дверь, он суматошно запирает её на замок и тут же прислоняется к поверхности лбом. Прохлада обволакивает, нежная и успокаивающая. Рука дрожит, тянучись к бедру. Едва-едва, самыми кончиками пальцев Юнги касается липкой влаги, оставляющей алые следы; словно бы готовит себя к погружению. Затем он вдавливают их в кожу. Порез расходится под давлением его руки, сочится кровью. Адская боль заставляет свести зубы вместе, но Юнги не проявляет к себе жалости — он болью напоминает телу, что с ним происходит. Перед глазами стоит ясная картина, но смысл её постепенно угасает в его сознании. Одними губами он называет то, что видит перед собой: белую руку, узловатые пальцы которой запачканы кровью; тёмное, разрастающееся пятно на серой ткани джинс, порезанных и окончательно испорченных; облицованный плиткой пол под ногами. Юнги цепляется рукой за рану, ступнями упирается в пол, головой — в дверь. Его окружают запахи: резкий, бьющий в нос аромат крови, свежий и чистый — стирального порошка. В ванной слышно только его сердце. Он вдыхает; горло чудится ему забитым пеплом, не пропускающим воздух. Второй раз, пробуя вдохнуть, Юнги считает. Считает, пока держит воздух запертым в лёгких. Считает, делая медленный выдох. Только когда туман, сгущающийся в его сознании, немного ослабевает, он позволяет себе прекратить считать. Окоченевшими пальцами Мин сбрасывает с себя одежду, слой за слоем. Он включает воду и наблюдает, пропуская, до тех пор, пока подставленную под неё руку не трогает тепло — и тогда забирается в ванну, прямиком под напористые струи. Разумная часть его велит не смотреть вниз. Юнги смотрит. Из пореза, пускай и не самого глубокого, льётся кровь. Размываемая водой, она стекает по ноге вниз, минуя десятки белёсых, нитями идущих шрамов. От этого зрелища — красной крови, огибающей его белые ноги — захватывает дыхание. Не отдавая себе отчёта, Юнги упирается руками в холодную плитку перед собой. Он перечисляет в голове все способы, которыми может заземлиться, остановить тело от вспоминания. Его поглощённый чистой болью и ужасом мозг твердит, что всё тщетно. Требует выкрутить температуру на максимум и смыть грязь. К горлу подступает комок: то ли слёзы, то ли рвота. — Я убил тебя, — сиплый голос вливается в шум воды, врезается в стены вместе с брызгами. — Мне не больно. Никто не делает мне больно. Это не срабатывает. — Я не там! — рычит Юнги, не сводя глаз с крови; он больше не уверен, есть ли та кровь, которую он видит. Порез не может быть настолько глубоким. Вода наверняка уже смыла всю кровь. — Мне больше не одиннадцать. Я убил его, а значит я в безопасности. Я должен быть в безопасности. Он чувствует прикосновение к затылку и рывком накрывает его рукой, трёт ногтями до боли, лишь бы избавиться от ощущения. По его бёдрам стекает кровь. — Господи, прости меня, — шепчет Юнги, резко дёргая кран в сторону. Ему нужно… он нуждается в избавлении. В чистоте. В считанные секунды его опаляет жаром. Выдавив мыло — как можно больше мыла — на жёсткую сторону мочалки, Юнги опускает ту на бедро, мгновенно откликающееся болью — и начинает тереть, избегая раны. Сама его кожа, кажется, кипит. Она идёт полосами — пунцовыми, ярко контрастирующими с привычной белизной. От повторяющихся движений его руки полосы множатся, пока в один момент кожа не окрашивается в мягкий красный. Всё болит — затылок, за который его держали, шея, которую выворачивали, бёдра, по которым до сих пор идёт кровь вперемешку со спермой, сколько бы он ни счищал с себя эту дрянь. Поднимается пар, за которым трудно что-либо разглядеть. Юнги продолжает тереть, единственной целью ставя: вновь стать чистым. Холодным, отстранённым взором он фиксирует, насколько рваными становятся его движения по мере всё нарастающего отчаяния. Фиксирует тихие, задавленные выдохи, которым никогда — ни наедине, ни тем более при людях — не позволит перерасти в скулёж и слёзы. Он фиксирует очередное поражение — всегда, в конце концов, поражение. Неважно, насколько трезв его рассудок, ему не убедить своё тело забыть, когда то помнит так явственно, словно всё происходит вновь, происходит сейчас. Он не щадит себя: его ягодицы, член, всё следует очистить, и неважно, сделает ли он себе больно в процессе. Мыла уходит бесконечно много. Постепенно Юнги перестаёт чувствовать кожу. Пальцы, намыленные, скользят внутрь — ужасное, ужасное чувство — чтобы убедиться в чистоте. Юнги выключает воду, приседая — почти падая — на корточки. Он глазами находят испещрённые шрамами бёдра. Зрелище кажется ему страшно уродливым: шрамы, всё такие же молочно белые, неровным штрихом пестреют на фоне покрасневшей, где-то поцарапанной кожи. Всё будет болеть. Но он не видит крови. Со временем Юнги осознает, что дышит. Размеренно и методично, несмотря на то, насколько здесь, чёрт возьми, жарко. Он убирает руками волосы со лба и встаёт на нетвёрдых ногах, чтобы выбраться из ванны. Те несут его к зеркалу. Собственное отражение Юнги узнаёт с трудом. Он выглядит чертовски уродливо. Он выглядит чертовски пустым. Он выглядит чертовски оттраханным. Со всеми этими красными следами от ногтей на шее и устойчивым румянцем на груди после душа, который, должно быть, едва не сварил его заживо. Юнги подбирает одежду, с отвращением обнаруживая на ней пыль и кровь — и швыряет в корзину для стирки. В одном из шкафчиков хранится его сменная одежда — нижнее бельё, носки, джинсы, майки и кофты. Он хватает первое попавшееся — всё в чёрном цвете — и тщательно раскладывает одежду на доступных горизонтальных поверхностях. Пока он вытирается — просушивает полотенцем волосы, проходится им по груди, спине, рукам и ногам, от плеч до запястий, от бёдер до пальцев ног — в его голове тишина. Так ощущается затишье, которое приходит по окончании шторма, часами бьющего в двери и окна. Кожа отзывается протестом на каждое движение. Юнги одевается; ощущать ткань на теле ему почти ненавистно. С силой затягивая ремень на джинсах, он вяло гадает, наказывает ли тем самым свое тело за слабость, срывается ли на нём. Из страха вновь испытать удушье, Юнги не надевает ничего с закрытым горлом. Разглядывая себя в зеркале, уже одетый, он бесконечно долгую минуту с презрением прожигает взглядом красные полосы, которыми изуродовал собственные горло и ключицы. Коснувшись на пробу затылка, тут же хмурится, нащупав борозды порванной кожи. Он редко заходит настолько далеко. Выходя из ванной, Юнги представляет, как, закрыв дверь, оставляет за ней пережитое только что; всякие мысли об этом. Диван прогибается под его грузным, лишённым чувств телом. Здоровую ногу он сгибает в колене, пока та не упирается в живот. Руки сами собой складываются перед лицом. Глазами Юнги перебирает предметы, лежащие на столе, слишком уставший, чтобы даже задуматься о том, что видит. Что-то белое. Бардак. Он ищет в памяти способы помочь себе. Почувствовать себя лучше. Словно бы не было бесчисленного множества горьких осознаний того, насколько бессмысленна, бесплодна эта затея. На столе лежат мотки бинтов, думает Юнги отстранённо. Он мог бы сделать себе кофе, если бы только поднялся с дивана. Он мог бы закурить — прямо так, лёжа — если бы вернулся за сигаретами в ванную. Ему не хочется в ванную: его не оставляет ощущение, словно его только что там изнасиловали. В каком-то смысле так и было, смутно понимает Юнги. На столе лежат шприцы. Использованных — четыре. Юнги мог бы заткнуть свой больной разум снотворным — усыпить себя насильно. Но слишком брезглив и параноидален, когда дело касается медицинских препаратов. Он мог бы напеть себе ту песню, которую услышал от Чимина. Если бы только помнил слова. Он мог бы обнять себя и погладить. Но знает: это скорее сломает его. Вернёт в детство, откуда он неизменно выбирается с новыми ранами — никогда не исцелённым. Он мог бы подняться к Чимину. Стащить его сигареты и зажигалку. Закурить. Он может. Эта мысль пробуждает что-то. Руки упираются, поднимая его тушу с дивана, ноги, путаясь, несут его к лестнице. Юнги ладонью обводит холодные перила, примеряя на пустоту внутри себя чувства. Что-то движется в той пустоте, но то не трепет предвкушения — нет никаких сил на это. То не надежда: чтобы надеяться, нужна толика наивности. То не нетерпение, не любопытство, не тоска — ничего не подходит. Оставляя нечто внутри себя безымянным, Юнги замирает на самом верху лестницы, ведущей на восьмой этаж. Ноги в неведомом ему порыве разворачивают его, спиной он врезается в дверь, воздух выбивается из груди. Неуверенность может быть тем чувством внутри. Юнги сползает по двери вниз, подтягивая к себе колени, но не обнимая их. Он вспоминает бардак на столе, надпись на упаковке — кеторолак. Пустые ампулы и шприцы. Если чувство внутри — не неуверенность, то Юнги не знает, что тогда. Это не страх, потому что он не испытывает страха. Но он думает, что если его в таком виде застанут, ему будет — не страшно — тревожно, почти до боли. Ему плохо, и ничто не избавит его от этого, никакие сигареты. Ему плохо, потому что он чувствует себя изнасилованным. Он навсегда останется изнасилованным. Юнги всё ещё хочется закурить, поэтому он заставляет свое тело повиноваться. На восьмом этаже темнота, но если он и задевает то и дело плечами стены, то только потому, что ноги едва держатся прямо, ноющие от боли. За порогом дальней комнаты, по прежнему полупустой, темнота отступает там, где сизый свет просачивается из окна. Он слабый, но этого света достаточно, чтобы очертить зажатую фигуру, дремлющую на матрасе в углу. Юнги на задерживается на Чимине взглядом — бредёт к подоконнику, пока не натыкается на него бедром, словно лодка о берег. Притягивает к себе брошенную там куртку, обводит руками карманы и вскоре находит выпуклость нужной формы. Пачка сигарет полная, ещё не распечатанная, поэтому он даже не чувствует себя виноватым, воруя у Чимина. Юнги опаляет кончик сигареты пламенем зажигалки. Поясница ноет там, где твердый гранит подоконника упирается в неё. Аромат табака расходится по комнате, легко и естественно вступая в устоявшуюся систему запахов. Источаемый его телом запах мыла резкий, лишний — настолько сильный, что это почти вонь. В тишине, синхронно с его тихим вдохом, звучит неровный, короткий выдох. — В какой-то момент я подумал, что ты тянешь время. Юнги отвечает со злобой, и даже это требует усилия: — Будь конкретнее, Чимин. Тот с трудом переворачивается на спину и задирает голову, сонным взглядом находя своего ночного гостя. Когда Юнги набирается сил, чтобы встретить этот взгляд, он сталкивается с разбитостью, зеркально отражающей его собственную. Странным образом это не печалит, но и не успокаивает — будоражит. Юнги разбит, но Чимин тоже. В этом есть что-то сакральное. Что-то, в чём он, сам того не зная, нуждался. — Когда вы с Сокджином разрабатывали план… Это отняло больше времени, чем должно было. — В чём ты, собственно, меня обвиняешь? — Ни в чём, — Чимин, давя болезненный вздох, садится в своей импровизированной кровати, состоящей из одного матраса. — Просто держу тебя в курсе. В какой-то момент я подумал, что ты тянешь время, — он обнимает себя за колено одной рукой, наводя взгляд на дальнюю, тёмную стену. — Я знаю, что ты бы не стал. Юнги вслушивается в убитый голос донсэна, всматривается в то жалкое зрелище, которое он из себя представляет. Чимин, кажется, и сам не осознаёт, что и зачем несёт. — Нам было, чем заняться. Уж поверь. — Как прошёл допрос? Похитителей Чонгука, я имею в виду. Чимин беспорядочно соскакивает с темы, и Юнги ему позволяет. — Продуктивно. Сорвали куш: получили наводку и попали прямиком на Со Гванчоля. Как видишь, украденный товар Синие Тигры распродают всякому отребью. — Прокси, — мычит Пак. — Какие все сегодня сообразительные, — Юнги усмехается, стряхивая пепел прямо на подоконник. — Ты всегда такой предусмотрительный? — Чимин оборачивается через плечо, глядя хмуро. — Я про бронежилет. — А… — он вяло пожимает плечами, прежде чем вдруг подняться на ноги. Поравнявшись с Юнги, Чимин опирается на подоконник позади себя, хватаясь левой рукой за гранитный край. — Отец, — просто говорит он, притягивая руку Юнги с сигаретой, чтобы сделать затяжку. — …Он всегда, когда отправлялся доставать меня из очередной задницы, по возможности брал с собой бронежилет. Кто бы мог подумать, что они такие тяжёлые. Чимин издаёт тихий звук, который, вероятнее всего, задумывался им как смешок. — Как всё прошло? — интересуется Мин, щурясь — то ли от усталости, то ли от дыма, который Чимин выдыхает. — Ты не знаешь? — спрашивает Чимин, слишком сонный и обессиленный, чтобы звучать удивлённо. — Мм… Я не взял на себя руководство, как ты хотел. — Спасибо, что усложняешь мне жизнь, — ядовито улыбается Юнги. — …Я пошёл первым, в одиночку. Доставал Чонгука, пока Тэхён и остальные были заняты сдерживанием. Как видишь, меня слегка потрепало. Юнги проходится взглядом по его телу, задаваясь про себя вопросом, что и как он должен увидеть. На левой руке, на плече, под обтягивающим рельефные мышцы лонгсливом выпирает кусок ткани — должно быть, бинты. Будучи не в настроении гадать, Юнги хватает Чимина за бицепс. Тот шипит, вырываясь из хватки, и глядит обиженно. Отвернувшись, Мин невозмутимо затягивается. — Ага, вижу. — Что с тобой? — спрашивает Чимин и на сухой, не впечатлённый взгляд бросает: — Ты не в порядке. Юнги тихонько, отрывисто смеётся. — Хочешь привести меня в порядок? — с улыбкой, склоняя голову набок, предлагает он, откладывая сигарету. — Тогда почему бы тебе не поцеловать меня? Он понятия не имеет, зачем сказал это. Не находит отклика его идея и у Чимина, судя по тому, как тот в недоумении вскидывает брови. Юнги прислушивается к себе — и полагает, что поцелуй вряд ли усугубит его боль. Если он что и сохранил нетронутым, так это свои губы. Его губы, рот — поцелуи — это всё Чимина. — Или ты можешь поспать, — предлагает Чимин. Юнги пробует иначе: рывком притягивает донсэна к себе за воротник и целует. Губы Чимина такие же сухие, как и его собственные. Он отвечает хённиму на поцелуй, но слабо, аккуратно — целомудренно. В каждом движении очевидно: никто из них сейчас не хочет друг друга. Не таким образом. Но Юнги мог бы возбудить в них желание. Не в силах понять, что им движет, он обхватывает Чимина за ладони; ведёт их ниже, к собственной талии. Склоняет голову, раскрывая рот. Разум велит ему остановиться. Юнги понимает, что поступает плохо. В первую очередь, с самим собой. Но руки Чимина обхватывает его бёдра, язык, восхитительно влажный, скользит ему в рот — и это не отвратительно, но этого чересчур много — а Юнги не делает ничего, чтобы это остановить. Горячая ладонь скользит от его талии к спине и выше, к затылку. Юнги дёргается, вспоминая, как давеча расцарапал себя, лишь бы избавиться от фантомного ощущения рук на теле. Он только яростнее целует влажные от их слюны губы Чимина, притягивает его к себе ближе за щёки. Пальцы на его затылке тем временем обводят царапины, касаются нежно его мокрых волос, прежде чем спуститься к артерии. Один удар, два удара. Юнги резко отстраняется, как от пощечины. — Не хочешь поспать? — разбито, но, тем не менее, мягко улыбаясь, предлагает Чимин вновь. Его рука всё ещё на шее Мина, отбивает знакомый им обоим ритм. Юнги тяжело дышит. Паника почти охватывает его снова, но он сбивается с тревожных мыслей каждый раз, как на чувствительную кожу шеи ложится ровный, чёткий ритм из ударов пальцем. — Я не хочу спать, — хрипит Юнги. Он не хочет думать о том, что только что пытался сделать. Он надеется, что Чимин ничего не понял, но шансы слишком малы, учитывая, как отреагировал донсэн. — Где бы тебе сейчас хотелось быть? Я отведу тебя на седьмой. Или могу довезти домой. Я не прогоняю: если хочешь, можешь остаться. Просто не уверен, что в моём присутствии тебе лучше. — Я хочу остаться, — голос всё ещё хриплый. От мыслей о доме делается тошно. И, пускай Мин едва не совершил глупость только что, он всё ещё не испытывает отвращения — разве что только к себе — не говоря уже об угрозе. Не рядом с Чимином. — Хочешь воды? Чимин отнимает ладонь прежде, чем Юнги успевает отказать — и протягивает хённиму бутылку. Подневольные ему руки сами тянутся за подачкой. — Она подслащённая, — предупреждает Чимин. Вовремя: Юнги чуть не выплёвывает всё, едва на язык попадает сладость. Скривившись, он делает один короткий глоток. С первым в нём просыпается жажда и для второго — так, незаметно для себя, Мин опустошает половину бутылки. Чимин вынимает её у него из рук, закручивает крышку. Подталкивает хённима к матрасу, пока тот не ложится, поддаваясь. — Мне лечь с тобой или тебе будет спокойнее, если я не буду спать? — Я не засну, — ворчит Юнги, бесконечно уставший повторять одно и то же. — Тогда я не буду спать, — кивает ему Чимин. Он садится рядом. Пледа хватает, чтобы укрыть и его ноги, и всего Юнги. Колючая шерстяная ткань щекочет горло, но Мин игнорирует это, взглядом вперившись в чиминов профиль. Прежде, чем успевает придумать очередную колкость, он засыпает.

***

Юнги не может назвать более подходящего места для решения вопросов банды, чем доки. Бандиты Гукхва под прикрытием охранной фирмы рассредоточены по всему периметру, осуществляя контроль над территорией; ангары, склады и прочие доковые постройки — все, так или иначе, являются собственностью Намджуна. Если и есть, помимо «Монсемэри», ещё одно сердце Гукхва, оно непременно здесь. Именно сюда были доставлены Тигры вместе с их боссом, Со Гванчолем — в место, откуда сбегали лишь однажды, пять лет назад. Тот день Юнги помнит так же ясно, как и сегодняшнее утро: сырой подвал, один из многих в доках, был залит кровью, но впервые — кровью дознавателя, а не его жертв. Им Сонхун пустыми глазами таращился на Юнги с цементированного пола, точно выпотрошенная рыба. Странно это осозновать: Юнги работал с ним годами, но отчётливее всего помнит его не живым, а мёртвым. А этим утром Мин проснулся в одной постели с его убийцей. Он не смог удержаться и очертил пальцами линию вдоль позвонков; увлеченный, Юнги вёл её до самого плеча, пока Чимин крупно не вздрогнул под его прикосновением. Он с трудом убрал руку и, не желая в тот миг тревожить донсэна ещё больше, поспешил уйти. Вдыхая сейчас ночной морской воздух, смешанный с кислой ржавчиной, Юнги думает о том, что ему стоило задержаться тогда немногим дольше. Возможно, дождаться пробуждения Чимина. Он предпочёл бы это дню, исполненному криков и крови. — Э-ээ… хённим? — Что? — отчасти ещё оставаясь в фантазиях, Юнги отвечает вяло. Тэхён, окликнувший его, осторожно приближается к своему хённиму, чиркая зажигалкой. — Я тут спросить хотел… Не глядя вынув пачку, таки украденную у Чимина, Юнги выуживает одну сигарету, чтобы зажать её между губ. Тэхён делится огнём, рукой прикрывая его от прибрежного промозглого ветра, а затем продолжает с момента, на котором остановился: — …Откуда Чимин знал, что надо взять бронежилет? Юнги затягивается, устремляя взгляд в сторону. На горизонте, за рядами доков и грузовых кранов, неясно проступает полоса моря; в эту облачную ночь оно кажется угольно чёрным. — Он не знал, что у них будут пушки, — Юнги усмехается. — Мы охранная фирма, если не забыл, и у нас есть бронежилеты, пускай предполагается, что мы с огнестрельным оружием дела иметь не должны. — Что ты знаешь о бронежилетах, хённим? Вопрос неожиданный, как для Тэхёна, но Юнги знает, что тот часто держит в уме больше, чем показывает, потому не удивляется. Тем не менее, дать ответа он не может. Когда-то Намджун заставил его выучить многое о бронежилетах, дабы поддержать их прикрытие; однако то было лет пять или шесть назад. Юнги склонен забывать то, что не видит нужды помнить. — Ну, дело вот в чём, — Тэхён не даёт паузе затянуться надолго, — хватило бы и бронежилета второго класса, если ты не ожидал ничего весомее ножей. Но, как я понимаю, Чимин распорядился, чтобы подготовили третий? Осознав сказанное, Юнги хмурится, не прекращая улыбаться; напротив, усмешка становится ехидной, ядовитой: — Это был не Чимин, — сообщает он, качая головой собственным мыслям. — Когда мы утвердили план, я доложил боссу. Так что распоряжение его. — Так, выходит, это босс знал? — Тэхён нервно улыбается в ответ. — Нет, — Юнги стряхивает пепел, затягиваеся; выдыхает. — Он догадался. Сразу же или нет — вот в чём вопрос. Нет, Юнги уверен: сперва Намджун даже не связывал похитителей с Синими Тиграми, только подозревал, что их мог заказать отец Чонгука. Но когда они установили в них новоиспеченную банду, раскопали всё о их деятельности… тогда Намджун и догадался? А не слишком ли все его догадки точны? В конце концов, пока им не доложили, что похитители вооружены, Юнги бы и не подумал связывать их с Синими Тиграми. Намджун просто не мог этого предугадать. Так что, выходит, он знал. Тэхён, словно угадав направление его мыслей, неожиданно советует: — Тебе следует доверять его суждению. — Тэхён-а, — тянет Юнги почти ласково, — знаешь, что самое лучшее в роли правой руки? Мне не приходится никому слепо доверять: я всегда могу залезть Джуну в голову и выяснить, что там у него происходит, — Тэхён поджимает губы, рассеяно чиркая зажигалкой, которую всё ещё держит в руках. — В последнее время его мысли мне мало понятны, — продолжает Юнги. — Может, фигурально я остаюсь в банде вторым лицом, но по сути Сокджин гораздо ближе к нему, чем я. — Что насчёт Юрён? — резко подняв на него взгляд, настаивает Ким. — Кто заказал тебя? Юнги фыркает: — Ты будешь смеяться, но мы не знаем. На этих словах его коллега ошарашенно округляет глаза. — Что-то мне нихрена не смешно сейчас. — Сперва я подумал на Чо Чхольмина, но, как ты знаешь, босс отверг этот вариант. — Да, — Тэхён вновь и вновь чиркает зажигалкой, звуча не менее дёрганно. — А ещё мы, типа, до сих пор не в курсе, почему это не он. — Тебе решать, верить или нет, — решает сжалиться Юнги, — но объяснение звучит так: конкретно в тот день, пускай Чо Чхольмин и знал о моем местонахождении, он был максимально не заинтересован в организации покушения. Это ничего не меняет в общей картине и относится только к конкретным обстоятельствам того дня. — Пиздец загадочно. Юнги весело улыбается, демонстрируя, что он думает по этому поводу. — Что насчёт наследников? — предлагает Ким. — Ну, во-первых, в верхушке сейчас одни стариканы: легче дождаться, когда они помрут, чем поднимать восстание. — Чо Чхольмин так явно не думал. — Следи за словами, — Тэхён просто пожимает плечами, мол, все и так всё знают. — Думай о них в том же ключе, что и о Ким Йониле. Он хочет власти над могущественной и целостной Гукхва, ослабить и разрушить нас — хоть и может привести его к месту босса — на самом деле не то, чего он хочет. Впрочем, сейчас это едва ли актуально. — О чём ты? — Тэхён замирает. — Ким Йониль всё-таки предатель? Издали доносится гул маяка. Юнги тушит сигарету о ближайшую стену и бросает на пол. Затем напоминает, одёргивая: — Он остается частью Семьи. Тэхёну не нужно разжёвывать, что это значит — он кивает, хоть и с заметным раздражением. — Чонгук был под большим впечатлением, всё твердил о Чимине, — вдруг переводит он тему. — Я даже ревновать начал: в конце концов, Чимин не в одиночку спасал его задницу, так почему всё внимание достаётся ему? — Тэхён вздыхает, и от ворчливых нот не остаётся и следа: — Вообще-то, он также очень беспокоился. Чимину знатно досталось, и Паксу тоже о чём-то таком говорил. Я ни на что не намекаю, но я бы на твоём месте… — Я уже заходил к нему. — О… да? — Да, — холодно вторит ему Юнги. — Он спал, когда я уходил. Тщательно оттфильтровав всю грязь в своих мыслях, в конечном счёте Тэхён выдаёт: — Ему нужна неделя отдыха. — Я знаю, но у него нет времени на отдых, — чеканит Юнги, порядком раздражённый этим разговором. Он двигается в сторону, намереваясь вернуться к допросу Тигров, и напоследок бросает: — Его инициация уже скоро. — Ого, — присвистывает Ким, и следующие слова заставляют его хённима замереть: — чувак словил пулю, но даже это — не повод взять перерыв? Вот в чём дело: Юнги видел шприцы — кеторолак — разбросанные на столе, и даже больше. Но он и не подумал связать ничего из этого с Чимином. С Чимином, который выглядел так же разбито, как и сам Юнги: а ведь заброневая отдача вполне могла вызвать болевой шок, который, наложившись на постадренолиновый отходняк, в результате даёт ощущения не лучше, чем после эмоционального коллапса. Даже хуже, вероятно. Чимин не пьёт подслащенную воду. Чимин никогда не бывает столь благоразумен, чтобы дать себе целый день отдыха. И Чимин не дёргается сквозь сон от прикосновений — Юнги ли не знать. — Он словил пулю… — цедит Мин, сам не ведая, на кого больше злится: на Чимина за молчание или на себя — ведь это он недосмотрел. — А я не говорил? — удивляется Тэхён. Одного угрожающего взгляда хватает, чтобы он сдался. — Да, я действительно не говорил, мне жаль, хённим. Так он сможет отдохнуть? Юнги не утруждает себя ответом, резко двигаясь в сторону. Он чувствует себя недостаточно хладнокровным, чтобы выдержать продолжение этого разговора и не убить кого-нибудь впоследствии.