Like a butterfly

Точно предчувствуя, что всё, что только может, непременно пойдёт не так, Юнги потребовал от Чимина продумать все возможные пути отхода, и наиболее оптимальным после пожарной лестницы Пак назвал транспортные ворота. На деле же он, что тогда, что сейчас, не считает этот путь хоть сколько-то оптимальным. И всё по одной простой причине — ворота со склада находятся в другом конце завода. Может быть, если бы план был иным — например, Чимин заранее выбрал бы уйти через запасной ход рядом с техническим помещением, или попросил бы у Тэхёна больше пятнадцати минут, — им бы не пришлось продираться аж к транспортным воротам. В конце концов, что сложного в том, чтобы уложить нескольких охранников, когда они ни сном ни духом о твоём присутствии? Но теперь? Чимин боится, что их шанс упущен. Восточное крыло, должно быть, кишит вооруженными бандитами, выискивающими их с Чонгуком, а переходной блок, отведённый под производственную зону, стал местом перестрелки. Неважно, чем руководствовались похитители, беря с собой оружие, но раз взяли, то можно не сомневаться — они им воспользуются. Чонгук больше не их драгоценный актив. Он — сбежавший свидетель. Чимин не уверен, есть ли в его действиях смысл, но на всякий случай отправляет Тэхёну сообщение, в котором кратко излагает ситуацию, прежде чем начать спуск с крыши. Чонгук, заранее предупрежденный, держится как можно дальше от него, далеко в хвосте. Не нужно быть гением, чтобы понять: пользы от него сейчас никакой. Единственное, что он может, так это не мешать Чимину спасать его, что Чонгук и делает. Он держит фокус на каждом шаге, не даёт сбиться дыханию, оставаясь максимально беззвучным, практически незаметным. Как и предсказывал Чимин, на втором этаже их поджидают: всего двое, однако один из них держит пушку наготове. Чонгук, завидев похитителей, едва дыша отступает, пока не исчезает из поля их зрения. Чимин, напротив, бесстрашно сокращает дистанцию. Ход его мыслей слишком непредсказуем, чтобы Чонгук понял. Кажется, что в его действиях вообще нет смысла: бросаться с ножом на противника с огнестрелом — самоубийство. А если уже идти на риск, требуется не только максимально сократить дистанцию, но и до последнего не выдать своего присутствия. Эти условия невыполнимы. Не тогда, когда против него двое. Чимина замечают. Сердце Чонгука пропускает удар, он прикусывает губу, разрываясь от желания предупредить хённима. Но он боится, что, сделав это, только отвлечёт его в момент опасности. Воздух с шумом вырывается из его лёгких, Чонгук хочет зажмуриться, но только шире распахивает глаза. Похититель кричит, привлекая внимание. Второй — с пистолетом — разворачивается, лампочка начинает мигать. Свет скользит между Чимином и бандитом. А в следующую секунду последний падает замертво. Чонгук не понимает, что произошло. Не успевает даже задаться вопросом: Чимин немедля налетает на вооруженного ножом похитителя, не позволяя ему подобрать пистолет. Его же рукой он направляет нож бандиту в шею; в этот раз кровь не вырывается буйным потоком, вместо этого медленно заполоняя пространство вокруг опавшего наземь тела. Как только путь расчищают, Чонгук, позабыв об осторожности, стремглав спускается к хённиму, но так и замирает, заметив рукоять ножа, торчащую из шеи бандита, что первым ни с того ни с сего свалился с ног. — Ты… метнул в него нож? — Чонгуку хочется восторженно кричать от пережитого адреналина, но он не позволяет себе потерять лицо. — По правде говоря, так я целюсь даже лучше, чем из пистолета, — будничным тоном отвечает Чимин. Он оглядывается по сторонам, прислушивается. Убедившись, что обстановка спокойная, Пак приседает и подбирает оружие. В течение минуты вынимает и вставляет обратно магазин, оттягивает, проверяя, затвор, а затем сует пистолет за ремень. Вынув из тел убитых ножи, он тщательно очищает их и протягивает один Чонгуку. — В прошлый раз мне не хватило решимости воспользоваться им, — стушевавшись, признается Чонгук. — Сомневаюсь, что в этот будет иначе. В иной раз Чимин бы подивился тому, насколько трезвый у Чонгука взгляд на вещи, но, как ни прискорбно, обстоятельства таковы, что у того попросту нет другого выбора. — Ты должен меня слушаться, — мягко настаивает Чимин. — Больше отступать некуда, так что в этот раз ты воспользуешься им. — Для меня ничего из этого никогда не было игрой, — настойчиво повторяет Чонгук, не сводя взгляда с протянутого ему ножа. — Я искренне был готов пойти на всё… Но лишь до тех пор, пока я не оказался в ситуации, когда от меня это наконец потребовалось. Это всё ещё не игра, но, пойми, есть черта, через которую я не могу переступить, хённим. Мне жаль… — Я тоже так думал, а потом всё равно убил. Но тебя никто не заставляет убивать, хорошо? — Чимин напирает, стараясь установить зрительный контакт с Чонгуком, и с удивлением отмечает, что парнишка его выше. — Главное — это знать, куда бить. — Я без понятия, — давит Чонгук ещё одно признание, мрачнея всем лицом. На этаже тихо. Будь то дыхание или шаги, Чимин бы услышал их, несмотря на непрестанно звучащую в отдалении пальбу. Пока у них есть время, он должен объяснить Чонгуку, как себя защитить. — Возьми нож, — обхватив запястье Чона, повторяет Чимин. Тот дёргается. Хватка была мягкой: скорее выражением просьбы, чем попыткой вложить Чонгуку в руку оружие. Так что ни в коем разе эта реакция не нормальна. Чимину требуется секунда, чтобы догадаться. — Чонгук. Покажи мне руки, — просит Пак, убирая нож прочь. Чонгук колеблется всего долю секунды, прежде чем, выполняя его просьбу, поднять ладони тыльной стороной вверх, на обозрение хённиму. В свету его костяшки выглядят куда хуже, усыпанные глубокими ссадинами и где-то стёртые в кровь. Но, что тревожит больше, между плотно прижатыми друг к другу пальцами виднеются засохшие пятна крови. Руки, которые Чонгук продолжает держать поднятыми, с первой секунды не прекращая бьёт дрожь. Чимин бросает искоса взгляд вверх, на усыпанные каплями пота виски и лоб мальчишки. Всё указывает на то, что он скрывает травму. — Теперь тыльной стороной вниз, — командует он. Чонгук снова колеблется, и в этот раз его сопротивление длится дольше, но, в конце концов, он выдыхает — это звучит почти как всхлип — и с видимым усилием переворачивает ладони внутренней стороной вверх. Чимин не может даже предположить, что за травму увидит. С одной стороны, Чонгук в столь холодном месте истекает потом, с другой — он на протяжении пути ни единым жестом не выдал своей боли. Могли ли обильное потоотделение и дрожь быть вызваны адреналином? Могла ли кровь пойти из-за разодранных в ходе побега ладоней? То, что видит Чимин в итоге, отличается от всего, что он ожидал. От рукавов до самых кончиков пальцев, как ни ищет, он не может обнаружить ни единого нетронутого участка кожи. Всё залито кровью. Как не странно, Чимину знакома эта картина до тошноты; его запястья, ежесекундно ноющие, вдруг вспыхивают иного рода болью, как если бы их только что вновь разодрали до мяса. Нельзя верить этой боли, напоминает себе Чимин и подносит руки к дрожащим ладоням Чонгука, немо моля о разрешении. Чонгук кивает. «Всё не может быть настолько плохо», — успокаивает себя Пак, бережно касаясь рукавов кофты, которая до сих пор маскировала пятна крови своим чёрным цветом. Чонгук вздрагивает, хмурится всем лицом, от боли задерживая дыхание. Это всё заставляет собственное тело Чимина отозваться жутким жаром в запястьях. Он вспоминает, каково было видеть собственные руки, изуродованные, опухшие, кровоточащие. «Всё не может быть настолько плохо», — повторяет он как мантру, боязно, миллиметр за миллиметром, поднимая рукава вверх. Сперва обнажается насыщенно лиловая, почти багровая плоть: воспалённая, наверняка пульсирующая и горящая. «Это не оно», — яростно повторяет про себя Чимин, едва ли не качая головой в отрицании. Чонгук не мог заработать таких сильных повреждений. Страшного удалось избежать. Чонгук пропускает воздух сквозь зубы, едва ли не крича, когда Чимин поднимает рукава выше. Первые секунды это кажется шуткой, Чимину даже рассмеяться хочется. Он почти смеётся, почти открывает рот, готовый сорваться на громкий, безудержный отчаянный хохот. Всё ещё полные смеха мысли проносятся в его голове. «Да ладно», — думает он, округляя глаза. «Это же шутка», — думает он, с шумом выдыхая. «Типа, серьёзно…» — думает он, и голова начинает раскалываться от гула собственной крови в ушах. «Вы, блядь, не можете…» — думает он, снова выдыхая. «Так же нельзя…». Каждое усилие осознать то, что он видит, загоняет в тупик. Стук сердца ощущается в висках, в груди, кажется, даже в кончиках пальцев; становится трудно на чём-либо сфокусироваться. Он видит сейчас собственные руки? Чимин сжимает их в кулаки, но окровавленные, с разорванной плотью ладони остаются недвижимы. Неровные полосы на запястьях перед ним — его же запястьях? — раскрыты, подобно кровавым бутонам. Кровь продолжает сочиться из них. Его вот-вот стошнит. Его тошнит. Руки сами дёргаются прикрыть рот. Чимин усилием воли сглатывает рвотную массу. Осознание продолжает ускользать от него. Кажется, словно кто-то прокручивается нож у него в черепе. Что он видит? Он слышит чей-то голос, но не думает, что он ему знаком — не думает, что он ему даже понятен. Может ли это быть его собственный голос? Он не может издать звук — что за звук он пытается издать?.. — физически не может. Раз за разом что-то поднимается из недр груди — крик? — но там и остается. В его горле, кажется, застрял комок, распространяя боль по стенкам глотки. От желания ли кричать?.. Чимин не может вдохнуть, не может выдохнуть. Или он дышит? «Страшного удалось избежать?» — насмешливо вопрошает себя Чимин, его ледяные руки, всё ещё крепко прижатые ко рту, охватывает сильный тремор, и он поднимает их к ушам, чтобы хоть ненадолго заглушить шум крови. С силой впивается пальцами в кожу головы, но боли не чувствует — только в запястьях. «Тогда что же это, по-твоему?!». Кровь прямо на глазах собирается каплями на рваных полосах кожи. «Это, должно быть, нереально», — хватается Чимин за эту мысль. «Разве это всё не похоже на сон?». По бокам запястий — глубокие дуги. «Я бы не допустил подобного», — в конце концов, его же похищали. «Я не мог допустить подобного», — из всех людей именно он понимает, насколько может быть страшен плен. «Я просто не мог…», — в противном случае кем бы он был? «Просто…», — нет. Он не мог. На неровных краях алых браслетов кровь темнее, запёкшаяся. Вдоль — по центру — рана остаётся влажной. Обнажённое мясо красное-красное, оно блестит в жёлтом свете лампочки. — …ним, — доходит до Чимина голос Чонгука — тот зовёт его. — Я сделал это сам. — Заткнись, — хрипит Чимин. — Мои руки связали стяжками… — продолжает Чонгук, но его голос искажается вплоть до звука, который не может исходить от человеческого существа. Но Чимину не нужно слышать, чтобы знать, что Чонгук говорит. Его руки связали стяжками, но у него не было ничего, чем можно было порезать пластик. Но ведь это всего лишь пластик — если приложить усилия, много времени, чтобы стереть его, не понадобится. — Я придвинул стул, к которому был привязан, к стене… …верно, ведь обычно они привязывают тебя к стулу, если используют стяжки. — …и принялся тереть. Поначалу было больно. Вскоре обжигающее чувство было нестерпимо. Но за ним пришло онемение… — …а потом адреналин… …и Чонгук не заметил, когда разодрал свои руки в мясо. Он скрыл… — …это от тебя, прости, но поначалу… …вовсе не было больно. Чимину хочется, чтобы Чонгук заткнулся. Он почти ни единого слова не слышит, но они — слова — всё равно в его голове. Ни в мыслях, ни реальности он не желает их. Только не снова. Не тогда, когда это теперь даже не он. Не тогда, когда это Чонгук рассказывает о том, будто бы стёр свои запястья в мясо. С чего бы вообще Чонгуку уродовать себя? Он этого не делал. Не делал. Это Чимин сделал это когда-то, чтобы спастись. Но Чонгуку не надо, Чимин же спас его. — Почему ты не сказал мне? — задаётся вопросом Чимин. Он не понимает, его ли это голос, даже не понимает, о чём спрашивает. Душно. Дышал ли Чимин всё это время? Он не знает. Ему кажется, что нет. Хочется завопить. Его запястья болят, и он не может отделаться от навязчивой мысли оторвать собственные руки. Хочется завопить. Это он виноват. Он знал, что Чонгука хотят похитить. Он знал, что это значит, чем чревато, но отнёсся ли он к своей работе хотя бы вполовину так серьёзно, как должен был? Хочется завопить. Перед глазами идут круги, и Чимин в поиске опоры приникает к стене. Его продолжает выворачивать наизнанку, но он опять всё проглатывает. Больно. Ему каждая последующая секунда причиняет боль. Его разум не верит, а затем осознает. Снова не верит, и снова осознает. Неверие, за которым следует сокрушительное осознание — и так круг за кругом. За секунду успевает набежать несколько кругов, подобных взрыву. Это сплошной постоянный взрыв в его голове. — Я сделал это сам, — глухо повторяет Чонгук. — Я знаю, — собственный голос сиплый и слабый. — Это разрозненная группа, хённим, — позволив ненависти проступить на своем лице, цедит Чонгук. — Одни хотели денег, да, но другие? Им гораздо больше хотелось увидеть мои мучения. Чимин слушает. Не упускает ни слова из того, что пытается донести до него Чонгук. Параллельно вспоминает, как это было. Как это будет. Сперва кожа Чонгука покроется рубцами, он помнит. Затем уплотнится. Красновато-фиолетовый цвет не будет сходить месяцами. — Некоторые из них угрожали мне вещами, о которых мне даже думать не хочется, не то что говорить. Потом повреждённый участок побледнеет до розоватого-серого оттенка, превратится в узкие борозды, потеряет чувствительность. — Они говорили, что только сохранность моей жизни гарантирует им деньги, но речи не было про сохранность моего здоровья! Или… ты понял. При влаге и сырости шрамы будут нестерпимо зудеть и пульсировать. Ему не раз захочется пустить себе кровь. — Я не хочу озвучивать остальное, — выдыхает Чонгук и поднимает взгляд. — Эти раны — небольшая цена. Я знал, на что и зачем иду. Чимин отводит глаза. Ему больно от зрительного контакта. Из-за него Чонгук обречён жить с этой болью до конца своих дней. Мальчишке повезёт, если он сохранит подвижность рук, но реакция на сырость и влажность неизбежна. И если он любил зимы, то теперь возненавидит их — на холоде шрамы будут болеть так, будто в них врезается лёд. На самом деле, Чонгуку следовало бы возненавидеть не зимы, а Чимина. Но он, ясное дело, не станет. — Всё в порядке, — бесстрастно обещает Чимин, вперившись глазами в носки своих ботинок. — Я позабочусь о тебе, так что тебе больше не о чём беспокоится. Тебе больше никогда не сделают больно. Чонгук в ужасе округляет глаза. Это обещание не звучит нормально ни в коем разе. Он вспоминает тело Чимина, увитое шрамами, и не может не понять. Его глаза наполняются слезами. — Хённим… — Идём, — тихо оглашает Чимин. — Опасно так задерживаться на одном месте. Руки больше не дрожат. В конце концов, все мысли теперь сухие и ясные, с лёгким налётом боли, словно он смотрит на солнце. С пустотой внутри легче сконцентрироваться на окружении, на том, что он видит и слышит. Он держит пистолет в руке, палец легонько отбивает по стволу наизусть заученный телом ритм. — Дыши, пожалуйста, нормально, — просит Чимин, когда понимает, что не может уловить дыхание мальчишки, которое должно было сорваться уже тысячи раз. — Если нас услышат, я обо всём позабочусь. Позади раздаётся сиплый судорожный всхлип. Чонгук, доверившись его словам, больше не сдерживает себя. Его боль слышна в надрывных выдохах, в задушенных вдохах. Чимин не хочет думать о том, что заставлял этого ребёнка — с его-то ранами — держать дыхание под контролем. У Чонгука, в самом деле, пугающе сильная воля. Он не подал виду, что находится на грани, хотя истекал кровью. Выдумал страх высоты, так как понимал, что спуск вниз был не в состоянии выдержать. Чимин бы и не догадался ни о чём, не схвати он Чонгука за руку. Это всё удивительно напоминает Чимину его самого. Вот только он терпел боль из страха перед отцом, так почему же терпит Чонгук? — Ты не должен терпеть, — заявляет Чимин. — У тебя столько хённимов, которые беспокоятся о тебе и твоём благополучии, так зачем терпеть? — Мне жаль, хённим, — отзывается Чонгук. — Не нужно этого. Не нужно винить себя ни в чём, не говори, что тебе жаль. Ты ребёнок, в конце концов. Ты не несёшь за себя ответственности, так что просто полагайся во всём и всегда на меня. Если не хочешь на меня, то на Тэхёна. Если не хочешь на… — Хённим. Чимин замолкает. Не сбавляя шагу, он вытирает горячую влагу с щёк и больше не произносит ни слова. Уже больше получаса, не смолкая, идёт перестрелка между Гукхва и похитителями; хотя то, что он называет перестрелкой, скорее является односторонней пальбой. Центром столкновения стал переходной корпус, через который лежит путь из восточного в западное крыло. Наиболее быстрый способ пройти его — это насквозь, двигаясь по балконной площадке в центральном цеху. Гораздо более разумным, на первый взгляд, кажется обходной путь — по коридорам, огибающим цех с обеих сторон. Но Чимин не может гарантировать, что та сторона, которую он выберет, не окажется той же, которую заняли похитители. Повезёт, если они выйдут прямиком к своим людям, но что делать, если они окажутся в стане врага? Они будут мертвы прежде, чем осознают свою ошибку. Балконная площадка — та, которую как раз не советовал Сокджин, — наиболее оптимальный путь. Пускай она и в аварийном состоянии, пускай прямо под ними и будет вестись открытый огонь, путей, не сопряжённых с риском, не осталось: выбирать приходится из дерьма и ещё большего дерьма. — Слышишь? — остановившись у самых дверей, спрашивает Чимин. — Пальба прямо за дверьми, да? — не скрывая своего беспокойства, уточняет Чонгук. Чимин кладёт руку ему на плечо — мягко, боясь её весом обрушить на Чонгука ещё больше боли. — Если ты будешь делать так, как я говорю, всё будет в порядке. Во-первых, нельзя уповать на то, что беспорядок позволит нам пройти незамеченными: мы двигаемся тихо и не высовываемся. Во-вторых, что бы ни случилось, я тебя страхую, запомни это как своё имя. — Что значит, ты меня страхуешь?.. — Если тебя заметят, если ты создашь шум, если по тебе откроют огонь — это всё моя забота. Твоя — продолжать двигаться. Справишься? Ответа не следует. Чимин не хотел пугать его, но и врать тоже нельзя было: Чонгук либо справится с тем, что он на него взвалил, либо они мертвы. — У меня нет выбора, — в итоге произносит Чонгук. В их ситуации это можно считать хорошим настроем. — Я открываю. Ты пока ждёшь, — инструктирует Чимин. Выждав момент, он рывком дёргает ручку двери. В ту же секунду шум пуль разрывает воздух. Чимин жестом напоминает Чонгуку стоять сзади и делает пробный шаг на площадку. Напротив, в бледновато зелёном свету виднеется технический выход в западное крыло, к которому можно пройти по балконной галерее, тянущейся вдоль более узкой стены. С противоположной стороны цеха находится такая же галерея; между собой они не связываются. Метраж цеха на картах тридцать на пятнадцать метров, следовательно, путь должен занять чуть больше пятнадцати метров. Быстрым шагом это меньше минуты. В миг, когда звучит очередной выстрел, подобный раскату грома, Чимин как раз бросает беглый взгляд на Чонгука. Тот инстинктивно вздрагивает от грохота, и Чимин принимает решение дать ему ещё немного времени. Он не думает, что для человека вроде Чонгука возможно привыкнуть к подобному за столь короткий промежуток времени, но даёт ему возможность хотя бы морально подготовиться. Чимин возвращается к оценке обстановки. Балконная площадка находится на высоте пяти-шести метров. Если они сорвутся, вряд ли им повезёт упасть на ящики. Как на зло, покрытие — решётчатый рифлёный настил — проржавело и прогибается под тяжестью каждого шага. Перила здесь скользкие от влаги, а дальше, как видит Чимин, погнутые или и вовсе отсутствующие. Чонгук, который будет держаться стены, вряд ли сорвётся, а вот у Чимина есть все шансы. Притянув Чонгука за ворот в коротком перерыве между выстрелами, Чимин шепчет ему в ухо: — Старайся наступать на балки, а не решётку. Они — часть основы конструкции. Шаг придётся делать шире, но так Чимин хотя бы будет уверен, что Чонгук не сорвётся. С другой стороны, теперь, когда он знает, в какой части цеха держат позиции Гукхва, они могут и вовсе не проходить по балконной площадке. Или, как вариант, можно дождаться, когда перестрелка стихнет. Освещение с подвесных ламп ложится пятнами, создавая зоны резкой тени и света, в котором видно разве что только поднявшуюся в воздух пыль; пока Тэхён и его подчинённые держатся ближе к укрытиям, за навесами и оборудованием, их не разглядеть. Именно похитители здесь в проигрышной позиции. Каждый выстрел разрезает темноту оранжево-белой вспышкой, лица стрелков едва обозначаются — и тут же исчезают. Их всего семеро. Если они вооружены той же моделью, что подобрал Чимин — Glock 17, — то магазин у них вмещает всего семнадцать патронов, соответственно. Столкновение длится больше получаса, даже если у них при себе и были запаски, с такой интенсивностью обстрелов — по выстрелу каждые десять-двадцать секунд с периодическим затишьем — они продержатся ещё несколько минут. Но зачем ждать, если Чимин может провести Чонгука к выходу прямо сейчас? Он срочно нуждается в медицинской помощи, и если кто и будет рисковать жизнью на этой площадке, то только Чимин. — Идём, — шепчет он, давая жест к началу движения. Чонгук становится на площадку. Он держится стены, идя с хённимом вровень — тот своим телом скрывает от него и вспышки, и искры, и край площадки, и даже, кажется, шум. Чонгук не боится высоты, на самом деле, поэтому мог бы пройти по этой площадке с закрытыми глазами. Ему не нужно держаться даже за перила, не говоря уже о стене. Но Чимин всё же из беспокойства о его раненых запястьях придерживает его рукой, выступая в качестве опоры. Он вообще не понимал, что в голове у Чимина. Знал только, что на него смотрят свысока. Но в поведении Чимина не было ничего покровительственного, и Чонгук не знал, что это значит и что с этим нужно делать. Он привык к Юнги, перед которым нужно выслуживаться, ради похвалы которого он избавил себя от страха. Он привык к Тэхёну, перед которым бессмысленно строить из себя взрослого, с которым он может иногда притвориться, что у него всё ещё есть заботливый старший брат. Чимина злило любое его слово, даже просто его присутствие, и Чонгук не нашёл объяснения лучше, чем зависть. Но разве Чимин стал бы плакать из-за его ран, завидуй он ему? Разве Чимин стал бы закрывать Чонгука от шальных пуль своим телом, презирай он его? «Хён, — думает Чонгук, не в силах оторвать взгляд от лица Чимина, которое раз за разом обрамляет огненный свет от вспышек, — я обязательно попрошу у тебя прощения, хён». А затем мир взлетает. Нет, это падает сам Чонгук. Рёбра вспыхивают болью. В них со страшной силой впиваются пальцы Чимина, удерживая Чонгука от падения. Бросив взгляд на пол, Чимин сходу находит причину: один из листов настила оказывается не закреплённым. Не выдержав веса человеческого тела, решётка прогнулась, и Чонгук едва не полетел вниз вместе с ней. «Я же говорил ступать на балки», — со злостью думает Чимин, но чего уж теперь сокрушаться. Он выступает Чонгуку поддержкой, пока тот дёргает ногой, застрявшей между балкой и провалившимся краем листа. Правда, как он ни изгибается, ногу ему освободить так и не удаётся. — Держись за меня, — говорит Чимин, направляя руку Чонгука вверх. Раздаётся шипение. — Потерпи, — требует Чимин, и Чонгук, сцепив зубы, закидывает-таки свою руку ему на плечо. Занимая устойчивую позицию, Чимин хватается за перила рукой, второй всё ещё придерживая Чонгука. Он выдыхает, готовясь. А затем заносит ногу и со всего размаху бьёт по полу. Там, где лист крепился к балке сварочными швами, металл давно проеден. Одного удара хватает: раздаётся металлический лязг и лист отрывается. — Беги! — рявкает он. Чонгук глядит ошарашенно, всё ещё осмысливая то, что сделал Чимин. Лист врезает в первую балку на пути, поднимая звон. Чимин толкает мальчишку от себя что есть силы и повторяет команду. Грохот звучит вновь и вновь, пока лист не врезается в землю. Чонгук наконец срывается с места. У него есть считанные секунды, чтобы сделать последний рывок к двери. А затем на Чимина обрушиваются выстрелы. Он инстинктивно пригибается, прикрывая голову рукой. Пули разрывают воздух, рикошетя от перил и балок прямо рядом с ним, от хлопков закладывает уши. Чимина пленяет страх. Охватывает желание замереть и зажмуриться; открыть глаза, только когда всё закончится. Но он заставляет себя идти вперёд. Считанные секунды, напоминает Чимин себе. Считанные секунды до двери. Сила удара, обрушившегося на его лопатку, выбивает из него весь воздух. Он припадает коленями к земле, раскрывая рот в порыве закричать. Острая боль — всё, о чём он способен думать какое-то время. Она распространяется от спины до кончиков пальцев, заставляя онеметь всю руку. Это пожар в его мышцах. Они раздроблены, они порваны. «Вдох, — приказывает себе Чимин, как только обретает способность мыслить, и с дрожью пропускает воздух в лёгкие. — Рука?..» — задаётся он вопросом и шевелит кончиками пальцев. Рука в порядке. Пули всё ещё врезаются в металл рядом с ним и даже под ним, пуская в воздух искры. Нет времени на боль, повторяет про себя Чимин, и усилием воли заставляет тело двигаться вперёд. Он отсчитывает секунды. Держась земли, на карачках рвётся вперёд. Последний рывок преодолевает с криком. Руки подгибаются, и он падает. Чонгук всем своим весом обрушивается на дверь, и та захлопывается за ними. Они в коридоре. Они в западном крыле. — Блядство! — ругается Чимин, переворачиваясь на не повреждённый бок. — Тебя подстрелили?.. — падая рядом с ним на колени, в панике спрашивает Чонгук. От боли Чимину хочется выть и корчиться на полу. Но он замечает, как Чонгук тянет свои раненые руки к нему, и, проклиная весь этот день, пытается затолкать боль на задворки сознания. — Убери, — рычит он. — Убери, сказал. Я в бронежилете под курткой. Чонгук выдыхает со свистом, тут же припадая спиной к ближайшей стене. — То есть ты не ранен?.. — В худшем случае повреждены связки, — сипло отчитывается Чимин, пытаясь встать. — Дай мне минуту. Плечо откликается жжением на его попытку, и он с ужасно громким, неловким стоном валится обратно. — …Может, пять? — предлагает Чонгук. Чимин сводит челюсти, немо соглашаясь. Им обоим нужно время, чтобы отойти.

***

В конце концов, пули должны были закончиться. Когда на целые минуты воцаряется абсолютная тишина, Тэхён может на языке ощутить ужас, сковавший врагов. Численностью они примерно равны, но одни всё это время напряжённо отстреливались, пока другие — медленно кипели, доходя до бешенства. Тэхён знал, что так и будет, и специально приберег пули на сладкое. В конце концов, он лучше стреляет в упор. Драка начинается с яростного крика, который поднимают бандиты Гукхва, выбегая из укрытий кто с битой, кто с ножом. Похитители совершают не первую ошибку, пытаясь сбежать, вместо того, чтобы броситься в бой всей толпой. Тэхён играючи нагоняет первую отбившуюся от стада овцу и пускает по пуле в каждую ногу, промахнувшись лишь раз. Эхо разносит по цеху тяжёлое хриплое дыхание и крики; дребезжание труб, в которые врезаются тела; лязг ножей об монтировки и последующие удары монтировок об тела. Окинув взглядом бойню, Тэхён недосчитывается одного человека и набирает Паксу. Раздаются гудки, он выискивает глазами подходящую мишень и пускает ещё несколько пуль: одна, как и ожидалось, угождает похитителю в плечо. — Хённим? — гудки обрываются с голосом Паксу. — Подкрепление в западное крыло. Мы упустили одного. Если он двинулся туда, Чимину и Чонгуку понадобится помощь. — Понял. Большего Тэхёну и не требуется. Он оканчивает звонок и сует телефон в карман, направляясь с выставленным вперёд пистолетом в центр цеха. Шесть избитых тел уже выстраивают в линию — каждый на коленях и с заведёнными за голову руками. — Я повторю только один раз. У каждого есть шанс ответить на мои вопросы, и тех, чьи ответы будут мне полезны, я пощажу. Особо молчаливых ждёт участь похуже смерти. Вопросов у меня много, так что хватит на всех, — Тэхён окидывает их взглядом и наводит пистолет на крайнего слева. — Кто продал вам оружие? Говори. Похититель переглядывается с остальными и в конечном счёте упирается глазами в пол перед собой. Ответа так и не звучит. — С какой целью вы похитили мальчика? — под дулом пистолета оказывается следующий похититель. Даже с простреленными ногами он всё ещё хранит молчание. Или он полагает, что ничего хуже этого с ним уже не произойдёт, или перед Тэхёном действительно преданные своему делу люди. В последнем он сильно сомневается. — Эй, — Тэхён подходит к третьему слева похитителю и приседает перед ним на корточки, уперев пистолет ему в лоб. — Вы, придурки, хоть понимаете, во что вляпались? Вы никогда не слышали о Гукхва, или что? Будь умницей, сдай мне остальных — и отпущу тебя домой, к мамочке. Сколько вас там ещё осталось? Хоть человек перед ним и дрожит, ответа всё ещё не следует. — Кто главный? Он сейчас среди вас? — Хённим, — звучит голос сзади. — Я должен отчитаться. Тэхён поднимается на ноги и взмахивает рукой, мол, валяй. — Трое ранены. Ханмина и Кёнбиля спасли бронежилеты, но они не в лучшем состоянии. Юнхо ранен в бедро. — Хённим, — подаёт голос другой подчинённый. — Мы проверили их телефоны. Они держали связь с Чон Сону. Услышав имя отца Чонгука, Тэхён наконец понимает, ради чего затевалось похищение. Хотя многое всё ещё остаётся странным, выкуп звучит наиболее логично. Это можно было предположить с самого начала. Следующие слова, правда, переворачивают всё вверх дном: — Он их нанял.