Давняя обида

Вода была все так же удушливо черна, и на ее фоне растерянная бледность Тритона еще больше резала глаза. Посейдон чувствовал себя нашинкованным тупым кухонным ножом, овощными кусочками, заготовкой для какого-нибудь “греческого салата”. Он давненько не ощущал себя подаваемым блюдом, предпочитая роль повара или хотя бы дегустатора, но сейчас все было наоборот, и перемена, если честно, ему не очень нравилась. В следующий раз надо просить переключать тумблеры реальности понежнее… Хотя для начала неплохо бы и первый “раз” установить, потому что вспомнить его — точнее, установить, когда он произошел — Посейдон не мог. Забыл. И никто, как назло, не мог ему напомнить или объяснить — разве что… Зевс. Призрак Зевса. Образ Зевса. Плод его воображения с внешностью Зевса? О, этот засранец знал все и не отказывал себе в удовольствии время от времени напоминать об их интересном положении. Но сейчас, во время разговора с Тритоном, он молчал. Стоял в сторонке и с интересом наблюдал за тренировкой племянника в метании бисера перед одной конкретно взятой морской свиньей. Посейдон нахмурился на мысль и лишь спустя некоторое время понял, что она принадлежала не ему. Честное слово, иногда у него появлялось непреодолимое желание чем-то треснуть Громовержца, проклясть или даже проткнуть — и только знание, что кроме него никто больше Зевса не видит, останавливало. — Так что, — снова завел свою волынку Тритон. За прошедшее время у Посейдона появилась аллергия на этот вопрос, и он незаметно сжал челюсти. — Что будем делать? “Что-нибудь”, — хотелось съязвить богу в ответ, но желание было не настолько сильным, чтобы претворять его в жизнь. Повелитель морей погрустнел. Раньше желание язвить всегда было запредельно высоким, он не жаловался. Жаль, что все изменилось. Когда? Тот же ответ — да черт его знает. Забыл. Посейдон зажмурился и потер глаза. Теперь у него в запасе была еще пара свободных от надоедливого Тритона минут, пока ладонь скрывала лицо. С одной стороны, сын беспокоился, а с другой… какой же он навязчивый и упорный. Упрямый. Как баран или осел — бог не помнил, кто из этих двоих хуже. Весь в папочку. Главное, чтобы не растерял с течением жизни весь пыл, как с этим “папочкой” и случилось… когда? Холодный металл трезубца обжег ладонь, и бог медленно отодвинул его от себя. После некоторых событий у него образовались крайне негативные чувства к холоду любого рода. Он рискует предположить, что происходили они ни в каком ином месте, как в Тартаре. Догадаться было не так уж и сложно — все-таки то, что очнулся он в большой темной утробе древнего титана, не смогло пройти мимо даже его разбитого вдребезги сознания. Кстати, это вполне можно использовать как ответ на все его “когдакалки”. Можно ведь? Посейдон сквозь пальцы посмотрел на брата, стоящего неподалеку. Тот, прищурив искрящиеся глаза, хитро улыбнулся. Значит, можно. Ох и странный способ выбрало подсознание уберечь его от печально известных роликов и шариков, которые постоянно заезжают друг за друга. Очень странный. Хотя, худо-бедно, но оно справлялось. Если бы тогда, после пробуждения, он сразу все вспомнил и смог бы внятно ответить, какого черта находится в самом ужасном месте во Вселенной — то одними роликами он бы не отделался. Ужас, непонимание, страх… Посейдон сглотнул. Зачем бы он не спустился в Тартар — да еще и в бывшую камеру отца, черт, он, конечно, любитель острых ощущений, но не настолько — проведенное там время было не самым светлым в его жизни. Самым темным? “Холодным”, — с нездоровым спокойствием подумал Посейдон. — “Самым-самым холодным”. Давно растаявшие снежинки, казалось, до сих пор ложились на незащищенную кожу, и бога передернуло от этой мысли. Из-за слетевшей с лица руки ему теперь снова было отлично видно Тритона — побледневшего еще больше. Судя по всему, ему не нравилось нынешнее состояние отца. А кому нравилось? Может, Зевсу. Не тому, который из его головы — на самом деле звучит жутковато — а настоящему, потому что первое, что Посейдон узнал, выбравшись из камеры и телепортировав с безопасного от нее расстояния, так это “радостную” новость про объявление войны и готовые к бою войска. И только потом про всеобщую амнезию — что ярко иллюстрировало распределение приоритетов, и очень обеспокоило бога. Морской народ всегда держался немного обособленно, как Аид со своим Царством. Когда они успели отодвинуть собственное благополучие на второй план? Это же немыслимо. Что происходит и, как спросил уже в который раз Тритон — что же со всей этой чертовщиной делать? — Я не знаю, сын. Божок разочарованно опустил плечи. Как будто он ожидал чего-то другого, ха. Все, абсолютно все в этом Царстве еще в день возвращения своего правителя прекрасно поняли — Посейдон не вернется. А он, как последний дурак, пытался разбудить что-то (энергию, активность, желание, стремление бороться — хоть что-нибудь!), что даже не уснуло. Он и сам боялся заглянуть внутрь себя, чтобы убедиться, что засыпать уже нечему. Потому что это будет означать… финал. Конец. Поражение, понимаете? Пока он не проверил, то можно продолжать делать вид, что все в порядке и особо не страдать, хотя с последним пунктом все всегда было очень плохо. Упрямый же Тритон отчаянно сопротивлялся. Столько рвения… Посейдон бесился, но не прогонял его. Потому что — и это знание обжигало не хуже злосчастного холода — тот был единственным из многочисленных отпрысков, кто остался. Кто не спрятался в рядах армии, испугавшись перемен в отцовском настроении, и вот так, раз за разом, приходил добиваться своего. От этой мысли внутри что-то защемило, и образ Зевса тихонько рассмеялся. Идиот. — Мы можем созвать Собрание, — не совсем уверенным голосом предложил Тритон. Его ищущий взгляд разбивался о стекло отцовских глаз. После возвращения они так и не ожили. — Позвать воевод, разобрать еще раз атаки или… — Нет, — Посейдон моргнул и повторил еще раз. — Нет, нападать… мы пока не будем. — Но как же война? — Она пока не началась. — Но вызов брошен! — Атаки еще не было, — голос бога затвердел. — И не будет, пока я не отдам приказ. Тритон сжал от нетерпения кулаки, но продолжать спорить не стал. Разочарованным он особо не выглядел — это был самый длинный диалог из всех, что удалось ему построить с отцом за последнее время, и он справедливо записал это в свой список маленьких побед. Наверное, он правда верил, что сможет освободить отца от груза, который неожиданно свалился на его плечи: от ставшей более видной седины, от морщин, от безжизненных глаз и глухого голоса. “Все может быть”, — рассеянно подумал Посейдон, прекрасно осознавая, что его состояние — направленная непонятно против чего оборона — снаружи не разобьется. Только если он сам захочет снести возведенную до потери памяти стену (которая отдавала странно знакомым морским шумом), только если самостоятельно сделает первый шаг… тогда да. Тогда и поговорим. Богу не хотелось ни говорить, ни делать первый шаг. Апатия хоть и пугала, но оказалась очень приятной и безопасной — через ватную стену все разговоры становились шумом, и он слышал лишь голос своего разума, который, к сожалению, решил поиграть в Зевса. Но он был все-таки своим, и потому предать или как-то еще отравить жизнь не мог. С отсутствием чужих голосов прекратился и поток проблем. Как хорошо-то. Посейдон вяло махнул рукой, не поднимая на Тритона глаз. — Ступай. Через недолгое недоуменное молчание ласковый поток воды, коснувшийся лица, подтвердил, что сын покинул Тронный зал и оставил его в одиночестве. И, вопреки ожиданиям, дышать от этого легче не стало, даже… наоборот. — Ты под водой, — раздался глубокий, властный голос. — Здесь с дыханием априори некоторые проблемы, знаешь ли. Зевс пересек — на своих двоих, так, словно ни тонн воды, ни течения для него не существовало — Зал и присел на подлокотник трона брата. Вид у него был раздражающе-игривый, как у любого нахала, который знает больше, чем говорит. — Зря ты с ним так. Он же правда хочет помочь. — Тритон лезет не в свое дело. С собой я и сам прекрасно разберусь, не маленький. — Но при этом ведешь себя как подросток в ежемесячный период депрессии, — подколол его Зевс. Хм, если брат являлся частью его сознания, значило ли это, что он сейчас пытался переспорить самого себя? Посейдон застонал. Все было так сложно. — Думаешь, я правда перегнул палку? — бог задумчиво обвел взглядом ведущие в Зал двери. Он нехотя признал, что некоторые мысли брата звучали вполне себе здраво. — А также вел себя как последний мудак, — закивал Зевс. — Причем абсолютно незаслуженно. Не каждый может похвастаться такими верными детьми, которые, знаешь, не начинают борьбу за власть, стоит тебе отвернуться на пять минут. Посейдон подавил улыбку. Что правда, то правда. Повезло, иначе и не скажешь. — К тому же, — как ни в чем ни бывало продолжил брат, укладывая руку на спинку трона. Его голос стал неожиданно серьезным. — Ты совсем его не ценишь. Мало того, что он в твое отсуствие тут держал в узде буйный морской народ, так и сейчас продолжает это делать, пока ты закрылся во Дворце и страдаешь, сам не зная, от чего. Зевс был так близко, что столкнуть его с постамента не составило бы никакого труда. Посейдон скрипнул зубами и с силой сжал свободный подлокотник. За такие слова и по роже получить можно, между прочим. — На правду не обижаются, — сладко пропел брат и спрыгнул с трона сам, как всегда в курсе самых неопределенных его мыслей. Бог морей проследил за удаляющейся фигурой и, даже к своему собственному удивлению, растерянно прошептал: — С Тритоном… всегда было сложно. — Ему с тобой тоже, — бросил Зевс через плечо и уселся на ставшее привычным место у дальней стены. Посейдон застыл и уставился на упавшего в кресло Громовержца. Брат вел себя ровно так, он запомнил, как он и ожидал: на пару мгновений замер в кресле, потом забрался еще глубже и откинулся на спинку. И, в качестве завершающего штриха — гордо приподнял подбородок, словно и не покидал своего Тронного Зала. Даже в своем грубом деревянном кресле он выглядел более величественным, чем скрючившийся на возвышении Посейдон. Отвращение приобрело горьковатый привкус собственной ничтожности, и богу отчаянно захотелось сплюнуть. Он бы так и сделал, если бы не пугающая уверенность, что этим уже ничего не исправить. — Почему ты ничего не говоришь? — попросил Посейдон, всем сердцем ненавидя зазвучавшие умоляющие нотки. — Несколько минут назад ты упрекал меня в обратном, — хитро сузил глаза Зевс, впрочем, не теряя важности. — Мне казалось, мое молчание тебя вполне устраивает. — Я все еще не отказываюсь от своих слов. Громовержец вскинул бровь. — Зевс, — нажал бог морей. — Я не он, — тут же отозвалось наваждение. — Хотя, учитывая ваши “теплые” отношения, от него ты бы тоже ничего не добился. — Может мы и не в лучших отношениях, но Зевс бы никогда… — он осекся. Наваждение одобрительно засмеялось. Точно, война. Точнее, объявление о ее начале. А если быть совсем-совсем точным — ее объявитель. — Я не понимаю, — честно и растерянно признал Посейдон. Он настолько привык к ожившему наваждению, что давно перестал стесняться произносить свои мысли вслух. — Что могло произойти… что произошло, из-за чего Зевс решился на такое? Призрак продолжал молча глядеть на него. — Мы, конечно, и раньше ссорились, да и… но война! — шум моря, тот самый, который отчетливо слышно с берега, но никак нельзя было услышать со дна, стал громче. — Да даже если бы Зевс сошел с ума и все-таки нашел причину, никто бы не поддержал его! Два Царства не могут враждовать, — Посейдон умоляюще посмотрел на наваждение. — Ведь тогда и третье понесет ущерб, поэтому кто-то всегда пользуется правом вето. Почему Громовержец выглядел таким грустным и понимающим? — Аид. Аид всегда использует право вето и мешает веселью. Зевс всегда улыбался на его размышления. Всегда смеялся. Почему, почему он прикрыл глаза и отвернулся? — Почему он не использовал его на этот раз? Ведь сейчас Рождество. Он должен был быть на прошлом Совете, — его голос стал звучать совсем беспомощно, и Посейдон заставил себя заткнуться. Боги так не звучат. Зевс больше не смотрел ему в глаза. “Надо же. Даже собственное подсознание боится меня”. Бог Морей испытал раздражение (легкое дуновение ветерка по сравнению с привычным штормом), испугался обнаруженной перемены и, в попытке убежать от самого себя, поднялся и отправился к выходу. — Куда это ты? — как будто ему неизвестно. Посейдон вышел через раскрытые дверные створки и, не оборачиваясь, обронил: — Пойду прогуляюсь, пока ты не перестанешь ломаться, как девица на выданье, и не расскажешь мне все, — он все-таки притормозил. — Об Аиде особенно. Зевс заговорил только тогда, когда бог перешагнул через порог: — Заодно можешь пойти и найти Тритона. Может, он расскажет тебе, что чувствуют отверженные, — Посейдон не видел его из-за угла, но отчетливо представлял себе бесстрастное и волевое лицо; гораздо больше подходящее настоящему Зевсу, чем его выдумке. — Тебе повезло, что Тритон стоит с тобой не на равных, а на ступеньку ниже. Ему менять авторитетов сложнее. Память резануло: замелькали воспоминания то с Тронным Олимпийским Залом, то с недовольством семьи из-за его женитьбе на океаниде, то с возмущающимся Зевсом, то с… — Аиду было легче, — закончило наваждение с лицом Громовержца. Скорее всего, самого призрака там давно не было — он существовал лишь когда Посейдон смотрел, когда ему было необходимо видеть его — и бог морей с трудом удержал себя от пробившегося через морской шум желания быстро забежать обратно и убедиться в своей правоте. Бежать он никуда не стал. И искать Тритона тоже. Пробудившиеся воспоминания вели его к Амфитрите. К его удивлению, она не обнаружилась ни на горячо любимых ею балконах, ни в личных покоях, да и Залы Собраний, где океанида могла бы обсуждать жизнеспособные стратегии, смотрели на бога пустым зевом и недоумевали непривычной тишине. Наконец он дошел до казарм, и там, через длинную и чересчур узкую щель между створками врат, Амфитрита увидела его. Подозрительно подобравшиеся воины, рядком сидящие перед ней, нестройно кивнули на поднятую в успокаивающем жесте ладонь, но взгляда от своего предводителя не оторвали. Момента, когда океанида вдруг оказалась рядом с ним, Посейдон не заметил. Лишь голос Зевса в его голове указал, что простые, скучные створки ворот так и не шелохнулись. Из казарм на них все еще смотрели прозрачные глубоководные глаза, а щель все стремилась, стремилась и стремилась вверх, к сводам грота. Нет. Нет, грота здесь нет. Грот был не здесь. — Повелитель, — шепот Амфитриты всколыхнул застывшую воду. Посейдон вздрогнул и перевел взгляд на бледный овал лица напротив. Голос Зевса быстро отметил нездоровую зелень щек, выступающие ключицы и шепнул нечто напоминающее “красиво”. Сердце неприятно кольнуло, но в глубине чернильного моря что-то согласно забурлило и позволило комплименту осесть на несуществующее дно остывающим угольком. — Вы решили? Зевс оскорбился на формальность. Посейдон попытался вспомнить, почему, но вода была слишком черна и непрозрачна. — Воины ждут. Они… начинают сомневаться. Ты… Вы же помните, чем такое чревато. Тепла в голосе было немного больше, чем следовало бы ожидать, и Громовержец приятно рассмеялся: “Вот поэтому ты тогда и женился на ней”. О да. Ей всегда удавалось взять ситуацию под свой контроль и методично исправлять все его глупые ошибки. Даже сейчас, озадаченная и напуганная, она все равно продолжала обходить казармы и укреплять веру солдат в своего потерянного предводителя. Откуда-то со дна поднялось забытое “Я определенно сорвал джек-пот” и тут же скрылось обратно. Все тогда еще искренне рассмеялись, а Зевс (настоящий, настоящий Зевс) торжественно поздравил старшего брата с женитьбой. — Повелитель? — строгий голос выдернул бога из воспоминаний. В каком бы состоянии он не находился и что бы не пережил, а спуску Амфитрита ему давать явно не собиралась. — Отвечайте. Иногда Посейдон действительно забывал, что здесь именно она истинно морское существо — прекрасная океанида — а он лишь пришедший с большой земли чужак. Сын Времени и дочь Океанов, так о них отзывались живые пособники титанов. Чудесный союз, раз и навсегда сделавший мировые воды владением богов. Посейдон не знал, что сказать. Мысли рассыпались как волны о берег, и даже голос Зевса был теперь едва различим. Зачем же он пришел сюда? Чего хотел добиться? Что хотел заполучить? — Мне нужно избавиться от кое-чего, — решительность, с которой хрип вырвался из горла, удивила его самого. Только затем он понял, что высказано это было докричавшимся до сознания Зевсом. Целеустремленный придурок. Ни перед чем не остановится ради своей цели. — Кое-кого? — ее подернутые пеленой глаза расширились в ужасе. Соблазнительно. Но на этот раз Зевс оказался на удивление полезным малым. — Нет. У Тритона были неплохие шансы спасти отца от спокойного, как смерть, черного моря в его голове, правда, неплохие — но он сам никогда бы не позволил сыну это сделать. В одиночку ничего не провернуть, это всегда… двусторонний, взаимный контакт. Почти что интимный. Посейдон готов был расписаться в собственной слабости и признаться, что скорее утонет в этой проклятой чернильнице, чем позволит Тритону увидеть его никчемность. Амфитрита тянула к нему свои покрытые редкими чешуйками руки, и Зевс кричал в его голове, приказывая не упускать шанса. Гордость в последний раз трепыхнулась, запуталась в тине и осталась на дне. Почти что белые ладони мерцали как два предупреждающих знака в холодном полумраке. Протестуя, выло в его сознании чернильное море. Посейдон медлил. Он почему-то вспомнил пустое место Аида на свадьбе и поздравление, пришедшее несколькими днями позже — настолько формальное и сухое, что он буквально видел напряженную руку гарпии, впопыхах исправляющую дипломатическую ошибку начальника. Как же он тогда разозлился. Даже кинуться сломя голову в Подземное Царство не показалось ему плохой идеей, и только неспокойная обстановка в собственных владениях остановила его. “У твоего брата тоже, между прочим, не какая-то деревня в подчинении, а буквально огороженная часть Тартара”, — Амфитрита осторожно, стараясь не помять, уложила поздравление в шкатулку. — “Думаешь, он также штаны просиживает?” Ее смех был точно теплая вода в летней речке, а в глазах — водные блики от жмурящегося солнца. Во время женитьбы Аида — “На собственной племяннице, знаешь, а он обскакал даже твоего брата-громобоя, дорогой” — он не прислал ему ничего. Даже сухого и формального. Деметра была в восторге, но, видимо, только она и получила удовлетворения от поступка Посейдона. Не то чтобы он жалеет. Он поступил, слушая свою оскорбленную гордость, теперь они точно были квиты. Разве что… — Ты точно уверен, что Аид не проигнорировал нашу свадьбу назло? Посейдон удивленно моргнул. Назло? Да он в жизни не делал ничего дурного по отношению к Аиду! До недавнего времени, разумеется. — А тебя это так волнует? — он попытался перевести все в шутку и мягко улыбнулся обеспокоенной жене. Волевая, строгая и разумная Амфитрита, жемчужина среди песчинок Океана, повернула к нему расстроенное лицо, которое больше шло молодой гречанке с рынка на Большой Земле, чем бессмертной океаниде. “Хороша”, — стучало в голове новоиспеченного бога морей. — “Безумно хороша”. — Он не любит меня, — Посейдон снова моргнул и нахмурился. — Я не говорю, что все твои братья с сестрами должны быть без ума от меня, но ты говорил — обещал — что наш брак не вызовет никаких семейных терок. — Амфит… — Последнее, что нам нужно, — каждое слово как огромный булыжник падало в ледяную воду и мгновенно шло ко дну. — это начало новой войны после победы над титанами, — она отвернулась, и Посейдон больше не видел ее подернутых зеленоватой пеленой глаз. — Аид — дурак, — океанида с удивлением обернулась на его смех. — И известный фантазер. Напридумывал себе чего-то, раздул из мухи слона и… забудь. Он просто дурак. “Единственный дурак здесь — ты”, — вклинился в его воспоминания Зевс и разрушил все таинство колдовства. На секунду ему показалось, что… он снова может чувствовать. И это было ужасно. Пальцы Амфитриты оказались обжигающе горячими. Кожа на месте каждого касания запылала, обуглилась, и сквозь плотные переплетения мышц огонь достал своими безжалостными клыками кость. Жар прошелся по едва живому телу подобно разряду тока. На самом деле рука Амфитриты выглядела совсем белой в контрасте с его загорелой кожей. Посейдон уставился на переплетение пальцев и впервые за долгое время его вновь посетило старое и приятное желание поцеловать руку своей жены. Тонкая, но сильная, мягкая, но своевольная, легкая, но… Зевс все молчал и молчал, пока его брат пытался справиться с нахлынувшим потоком забытой нежности. Как он мог забыть об этом? Как он мог хотеть жить без этого? Да, он бог, а они привыкли не слишком серьезно относится к привязанностям, но это не значило, что им чуждо нечто человеческое. Что они не хотели быть частью нечто человеческого. Амфитрита обхватила его ладони и, подняв их на уровень лица, мимолетно коснулась кожи губами. — Я сделаю все, что в моих силах, — тихо, так, чтоб не услышали притихшие воины, шепнула Амфитрита. Она выглядела слишком грустной. — Особенно, если это поможет тебе наконец вернуться. — Но я уже… — Нет. Но я все ещё жду. Знаешь ли, — уголки ее губ приподнялись. — мое терпение не безграничное. Не люблю, когда ты находишься в долгой отлучке. Кристально-чистая вода ее слов шипела, смешиваясь с черной мутью в его голове, и весь мусор и слизь, выделяясь, оседали на дно, смешиваясь с потускневшим песком и потерявшими форму камушками. Посейдон улыбался, вспоминая, что может натворить его жена, потеряв терпение. Да, все-таки он не настолько тиран, чтобы навлечь на своих подданных целый стихийный катаклизм. Неужели он выжил из ума? Как мог он добровольно отказаться от стольких прекрасных (чудесных, хороших, невероятных) вещей? Он думал об этом, и вода становилась все менее и менее темной, обнажая покореженные останки затонувших кораблей. Еще не успевших покрыться налетом, а потому грязно-черных, совсем как аидовский плащ, который Владыка Подземного царства всегда таскает с собой. И как он не забывает его постоянно… Амфитрита охнула и оскорбленно поджала губы, когда Посейдон отшатнулся назад и стряхнул ее руки со своих. — Повелитель! Воины в казармах зашевелились: их прекрасная первая леди не была щедра на яркие эмоции. Зевс изрыгал многоэтажные проклятья и крыл его первыми и последними ругательствами, но море зашипело и заглушило вопли. Посейдон, отогнав проблески вины, вперил взгляд в пол: мозаика плит множилась и кружилась, осенним ковром, рыжими бубнами расстилаясь под его ногами. Амфитрита больше подойти не решалась — наоборот, она отходила короткими шажками по покрытым илом и песком сероватым плитам обратно к казармам, подвергая сомнению все, что Посейдон только мог увидеть. “Ну конечно. Красными плитами был выложен пол в римских храмах, не во Дворце”. Не дома. Дома он бы никогда не использовал цвет Юпитера или, что еще лучше — Марса. Он и не помнил даже, когда в последний раз надевал красные рубашки. — Ты всегда так гордился своей бунтарской натурой. Персею многое передалось, но, слава Урану, только лучшее. Мальчик хоть глядеть дальше своего носа умеет. Надменный коронованный клоун. А о своих грешках, небось, и позабыл. Даже Афина согласилась, что Зевсу иногда необходим ушат холодной воды в качестве образумления, а кто тут у нас отвечает за воду? — Мы будем ждать, — чего или кого, было неясно. Посейдон непонимающе взглянул на застывшую в холодном отчуждении и явно обиженную жену. Про воинов он даже не вспоминал, а вот неяркий свет, исходящий от ее кожи… он манил. Но допускать прошлых ошибок он не намерен. Больше — нет. Как и верить наивно в то, что Олимпийский Совет когда-нибудь поддержит его. И ведь если бы для себя, но он ведь только… — Брось, даже до ветреной головы Гермеса дошло, что ты частенько на нем лишь злость собственную срываешь. Да и откуда у тебя такие привилегии? Забыл, что ли, о другом наследнике Кроноса, таком, мрачненьком, вливается в ваш праздник жизни раз в год но всегда шуму наводит? — Аид должен был поддержать меня, — прорычал Посейдон и тут же заткнулся: в сомкнувшихся темных водах снова что-то опасно забурлило. Нет, не надо, иначе будет как раньше. Он же не дурак вновь на те же грабли наступать. Хохот Зевса был настолько громким, что тот едва не заглушил тихой реплики Амфитриты: — А ведь тот мальчишка, Персей, может быть там. — Что? Редкие пучки травы всколыхнулись в затертых воспоминаниях, так, словно никакого черного моря и не существовало. Персей… он и думать забыл про него после Тартара. — Я точно помню, что Вы, незадолго до случившегося, отправились узнать о нем, — океанида говорила неохотно. Искра интереса, зажегшаяся на безжизненном лице Посейдона вроде и радовала ее, но очень уж колола самолюбие. — Не помню, правда, вернулись или нет. Но недавно Персефона по секрету поведала мне, что одна из питомиц мальчишки принесла его куртку в Подземное Царство. Казалось, Амфитрита скорее захлебнется, чем признает Джексона родным сыном мужа. — Питомица — наверняка та адская гончая. Помнишь, Перси знакомил вас? — вклинился всезнающий Зевс. — Какая-то миссис, в общем, неважно, но она вроде была достаточно милой. — Для адской гончей, — пробормотал в ответ нахмурившийся Посейдон. Это почему-то волновало. Причем не куртка сына у ручной миссис О’Лири, не то, что глупое животное принесло смертные тряпки домой к брату, а вот… сам факт того, что Перси может находится где-то рядом с Аидом (“Быть полностью в его власти”) — пугал. Ужасал? Посейдон был не в том настроении, чтобы подбирать точные эпитеты, но дно под черным морем затряслось, пошло трещинами, и что-то горячее, бессмертное и обжигающее забурлило внутри. Что-то пугающе-красное, как мертвые листья на осенней земле, как продажные бубны на изумрудном сукне. Посейдон вдруг вспомнил, что раньше он, вообще-то, очень любил прогнать одну-другую партию в картишки. Еще бы, столько лет моряки только этим и развлекались в своих грязных трактирах и трюмах! Амфитрите его приобретенная благодаря смертным привычка никогда не нравилась. Перси тоже был не в восторге. В одну из их немногих встреч на предложение сыграть он, помнится, сморщился и сказал, что даже не притронется к ним. Нагло врал, что не умеет. Посейдон тогда еще сказал, что в будущем сможет его научить, хотя понимал, что кто-кто, а пасынок Гейба Ульяно в картах должен ориентироваться лучше, чем в собственном микрорайоне. Особенно в блэкджеке. — М-м-м, — неуважительно прервал размышления Зевс своим мычанием. — Возможно, ты сейчас думаешь о чем-то другом, но просто дружеское напоминание: Аид ничего тебе не должен. — Аид наш враг. Он вздрогнул по-настоящему, в такт тому, как вздрогнуло черное море. — Почему? Амфитрита больше не была ни обиженной, ни ущемленной. Она вообще была слишком отходчива для бессмертного существа. Посейдон таким никогда не был. — Я не знаю, — воины в казармах вдруг попрятали глаза и вернулись к своим обычным делам, преувеличенно бодро натирая небесную сталь и кости морских чудищ в своих мечах и булавах. Взгляд океаниды изменился, стал… не мягче, но более гибким. — Вы сами сказали это тогда же, когда вернулись с Олимпа. Причин не объяснили, просто сказали готовится к войне, вашим братьям не доверять, а сами кинулись на поиски Персея. Амфитрита смотрела на него с откровенной жалостью, и теперь Посейдон точно знал, что скрывают глубины его личного чернильного океана. Становилось все горячее и горячее. — Повелитель! Все взгляды оказались прикованы к океаниде. Даже Посейдону, фактическому правителю Подводного Царства, показалось, что сейчас он смотрит на жену снизу вверх — и это в при его-то росте… Зевс бы сказал, что измельчал. — Аид, дурак, — призрак Громовержца закашлялся. — То есть, не Аид — дурак, а ты дурак! Это он говорил, а не я. Забыл? Забыл. Но сейчас все всё забыли, можно и ему немного поблажек отсыпать! — Повелитель, вы же не собираетесь вновь пропадать в поисках этого мальчишки? — почему-то ее осуждение било наотмашь даже через тонны воды. Как обычной, так и чернильной. — Мы в состоянии войны, мы все — слышите, все! — ждем от вас хоть какого-нибудь решения! — она вздохнула и вновь осмелилась приблизиться на шаг, но всего на один. — Вы даже распустили весь Совет. Вы так уверены, что сможете принять верное решение? Не хотите, чтобы неосведомленные люди строили планы? Опасаетесь неудач? Новых, лишних жертв, вины? Посейдон, скажи мне, чего ты боишься? О, как же ему хотелось ответить. Но признаться собственной жене в том, что вина уже лежит на нем? Пока он оставался активной угрозой Зевсу, войны было не избежать. Могут появиться какие-нибудь отчаянные полукровки и все разрулить, но… сейчас все было немного сложнее квеста с поиском предметов. Как показывала многотысячелетняя практика, в разговорах по душам их дети были с божественными родителями примерно на том же уровне. — Все обеспокоены, что вы все больше начинаете напоминать… неразумных смертных. Повелитель. Значит, не блажь. Вот оно как все обернулось. Посейдон, честно, не знал, что делать. Вокруг него была тьма советчиков, а он не мог даже прислушаться к самому себе, понять, чего бы хотел сам. У него был только холодный расчет — чтобы остаться самому, надо, чтобы не осталось Зевса. Темное море одобряло эту затею. Громовержец в его голове обозвал его идиотом и предложил подумать еще (видимо, это было “нет”). Амфитрита все еще сохраняла доверие и давала ему решать самостоятельно, а Тритон, казалось, готов был костьми лечь за этот смертный, хрупкий мир, лишь бы оставить все как есть — если сделать лучше он не мог. Посейдон впервые за все время разговора перевел бледный взгляд на казармы. Они всегда были его опорой, одним из самых сильных войск, с которыми могли сравниться только славные скелеты Аида. Жаль только, что война шла отнюдь не с ним, и поэтому в этой партии они не могли стоить выше пятерки. Бог собрался с силами и взглянул в глаза одного из воинов — тот испуганно отвернулся. Действительно, пятерка. Надо же. Угадал. Но рядом продолжала лежать вторая карта первого кона. — Повели… — Хватит, — скривился Посейдон и потер гудящую голову. Еще чуть-чуть и его стошнит от этого обращения. Как же все опостылело… почему все обязательно должно быть так сложно? Сомнений по поводу второй карты не было совсем. Она легла раньше, весила больше, и не могла принести поражения — но и победы от нее он бы никогда не дождался. Амфитрита была выше пятерки. И влияния у нее было больше, и ведь ей почти удалось… Просторы черного моря покрылись черными барашками, чем-то похожих на пену изо рта бешеного зверя. Да, да, да, хорошо, что не удалось. Он перевернул всю в переплетениях водорослей рубашку и самодовольно посмотрел на открывшуюся шестерку треф. — Отец! Говорившим, к удивлению, оказалась не Амфитрита, а примчавшийся обратно Тритон. Чем-то крайне недовольный Тритон, отметил заинтересовано хохотнувший Громовержец. Божок неловко завис в воде, переводя взгляд от одного родителя к другому. Амфитрита устало улыбнулась ему уголками губ, но тут же стала серьезной, увидев спешащего за сыном человека. — Это какой-то мрак! — изрядно помятая Талия неумело барахталась в воде и пыталась приблизиться к божественной троице. Выходило безуспешно. — Абсолютный, полный… — Кто пустил ее во Дворец? Посейдон никак не отреагировал на взявшую инициативу в свои руки жену. Разве что взгляд, которым его за это наградил Тритон, неприятно кольнул. — Я, — божок проигнорировал шевеление в казармах и поджал губы — точь-в-точь как мать. — Она при помощи знакомых нереид добралась сюда из центра материка, я решил, что ее дело стоит того. То есть Талия надавила на него. Предсказуемо. Все-таки девочке передалось и что-то хорошее от Громовержца, не только раздутая самооценка и надменность. — Конечно стоит! — Грейс кое-как подплыла к богам. — Вы должны помочь отцу. Талия с удивлением обернулась на звон из полуприкрытых дверей: воины поспешно подбирали выпавшие из рук клинки. Амфитрита и Тритон настороженно глядели на Посейдона и ждали решение черного моря. Спящая в чернильных водах буря молчала. — Я ничего ему не должен. — Зевсу пора перестать быть таким самоуверенным. — Мы, вообще-то, стоим на пороге войны. Вариантов ответа было несоизмеримое множество, но чертова чернильница молчала, и Посейдон не знал, какой будет верным. Какой будет самым безопасным. — Дело совсем плохо, — пробурчал Тритон достаточно громко, чтобы его услышали. — Если Громовержец имеет наглость просить нашей помощи сейчас. — У вас ген дерзости или что-то подобное? — предельно вежливо поинтересовался вернувшийся Зевс. Невероятно, но его присутствие успокаивало. — От кого, а от этого не ожидал. Он был прав. Тритон, возможно, и был лучшим, но эти едкие реплики… Сын никогда не прерывал его. И никогда не брал инициативу в свои руки без прямого приказа. — Да, именно сейчас! — конечно, Талия никогда бы не оставила выпад без внимания. — Зевс не выстоит один против Олимпийцев. Тритон с победоносным видом повернулся к отцу. Кто бы сомневался, что он никогда не впустил бы Талию, не будь в этом хоть капля выгоды. — Ты запуталась, — теперь в голосе Амфитриты не осталось и воспоминания от прежней теплоты и нежности. — Боюсь, все обстоит немного по-другому. А если у них и случился раздор… — Это совсем нам не на руку, — бесстыдно перебил ее Тритон, впрочем, совсем не заботясь о чьих-то чувствах в сложившейся ситуации. — Олимпийцы восстали не против Громовержца, а против всей Большой Тройки. — Со всем огромным уважением, — чересчур торжественно начала Грейс. — Но ваши Царства не простоят долго без поддержки Зевса. Наглости сказать такое хватило бы только у Громовержца. Ну, и у его дочери, что вполне логично. И это не отменяло того факта, что они были правы. — Это шанс. Шанс, которого мы и ждали, — Тритон бросил многозначительный взгляд на Посейдона. — Объединится с противником против общего врага — это ли не лучший способ завершить войну, так и не начав ее! Одобрительно смотревшая на него Талия озадаченно моргнула. — Стоп, тайм-аут. Какая еще война? Вы тут совсем… Я понимаю, что с моим отцом трудно состоять в хороших отношениях, но переводить его сразу в разряд противников... Амфитрита с Тритоном переглянулись. — Значит, она все-таки не знает. — Нет, не знает. — Чего я не знаю?! Посейдон молчал и слушал бурление моря в два раза внимательнее, чем все выступления сына с племянницей. Огонь в недрах перестал нарастать, но и погасать тоже, судя по всему, не собирался. Две мысли, засевшие в голове, бились, кусались и сливались в смертельном танце. Персей может находится в Царстве брата. А Зевс потерял контроль над ситуацией и теперь нуждается в его помощи. В конечном итоге все всегда сводилось к ним троим. Как канон, как какой-то скрытый код в программе мира, закольцовывающий алгоритм. Море и Громовержец молчали с ним в унисон, опасаясь предугадывать его мысли. — Что именно Зевс хочет, чтобы я сделал? Хорошее начало, безопасное. Повернутые к нему удивленные взоры твердили об обратном, но черта с два он послушает кого-то из внешнего мира. У него теперь собственный Совет, состоящий из двух самых лояльных существ. — Ну-у-у, — Талия поумерила пыл. — На самом деле все немного сложнее. Зевс в данный момент ничего не хочет. — Громовержец всегда чего-то хочет. — Ох, заткнись и дай мне сформулировать, — беззлобно прошипела Талия. Божок никак не хотел восприниматься ею серьезно. — Если вкратце, то Олимпийцы что-то сделали с отцом, и теперь он в коме. — ...Коме? — Не спрашивайте, меня там не было, — раздраженно прорычала Грейс. — Я знаю, как это звучит, но это все, что мне удалось узнать от Олимпийцев! — Постой-ка, — Амфитрита взмахнула рукой. — То есть самого Громовержца ты не видела, но при этом встречалась с Олимпийцами? — она вновь обменялась взглядами с сыном. — Звучит подозрительно. — Ты была нужна им для шантажа, да? — Посейдон проплыл мимо жены и остановился рядом с Талией. В вялых движениях начала просвечиваться былая самоуверенность, и никто не мог ответить, было ли это к лучшему. — Если они ответственны за стазис Зевса, то логично, что они хотят удержать влияние. — Но как Вы можете справиться с… — Потому что силенок у меня будет побольше, — охотно ответил Посейдон, и коридор задрожал. — И потому что я его брат. Магия вообще странная штука, но то, что ее работа напрямую зависела от количества связей между индивидами, спорить не приходилось. Зевс молча глядел на него из-за плеча Талии и не вмешивался. Море, схватившее на лету замысел Посейдона, согласно загудело и стало еще чернее. Оно не одобряло активных действий, но раз они были направлены на их безопасность… то почему нет? — Именно! — воодушевилась Талия, и Посейдон против воли улыбнулся. Если бы она знала… Первая поняла Амфитрита. — Повелитель! — Это важно. — Вы не можете… — Могу. — ...бросить нас снова. Посейдон удивленно обернулся и по правую руку от жены увидел кусочек казарм. Воины продолжали осуждающе смотреть на него. Они не понимали. Талия приведет его к Зевсу, тот, в попытке усмирить Олимпийцев, быстро попросит помощи у него и Аида, а где Аид, там и Персей. Да, наверное, он действительно становится слишком человечным. Но у него, в отличии от обожаемых братьев, остался всего один смертный ребенок. Талия с Тритоном выжидающе смотрели на него. Скрытные, ведущие какую-то свою игру, но в то же время слишком важные, чтобы отбросить их. У него всего одиннадцать очков на руках. Не хватает лишь одной карты. Десятки. Десятка, валет, королева, король. Выбор огромен, шанс тоже, и проблема заключается лишь в том, что эти двое тянут не то что на десятки — на тузы. Посейдон чуял, что не может ошибиться в этот раз. Ему впервые захотелось остаться с теми очками, что уже были у него на руках. Решение принималось бы намного спокойнее, знай он карты дилера. Страшная правда заключалась в том, что Реальность, нарушая собственные же правила, никогда не показывала свои. Знала, но не показывала. Всего десять очков... Ему хотелось больше. — Это шанс, — все вскинулись. — Я лично поговорю с Зевсом. Карту! Коридор взорвался десятком голосов: Амфитрита принялась возражать, Тритон активно возмущался, Талия кричала что-то нецензурное от радости. Гул из казарм сливался в единую нудную мелодию, и море в Посейдоне забурлило от мысли, что они вот-вот уйдут от всего этого. Загорелая, мощная рука опустилась Тритону на плечо. Божок тут же заткнулся, почувствовав изменения в отце. Посейдон отвел его в сторону и, сверкнув глазами, прошептал что-то на ухо. Публика нервно переводила взгляд с игрока на неизвестную карту. Тритон, к удивлению бога, принял сказанное спокойно. Лицо его было пусто и нечитаемо, и только поджатые губы позволяли Посейдону догадываться о природе вещей и процессов, происходящих в его голове. Океаны вздымались, падали, высыхали, разливались там, и что-то напоминающее сомнение поднялось внутри бога. Ошеломленный Зевс начал нервно посмеиваться, а затем разразился громким хохотом, который никто не услышал. Море было недовольно, но отчего-то не посмело возразить проекции Громовержца. Оно было не всесильно, и впервые за все время острая, шальная мысль посетила голову Посейдона: почему? Почему Зевс был сильнее? Почему сильнее проекция Зевса, которая является отражением его… его… — Вы уверены? — тихо спросил Тритон, подняв на отца глаза. Такие же, как у Перси. — Честно говоря, я не уверен, можно ли такие решения принимать в одиночку, да еще и в каком-то коридоре, а не… — Оно так и бывает, — с неожиданной теплотой поделился Посейдон. — Ты скоро сам узнаешь. А что касательно “в одиночку”... — чернильное море, более не скрываясь от внутреннего взора бога, открыто таращило на улыбающегося Зевса испуганные глаза. — Ты разве против? Тритон сглотнул. Моргнул. Приосанился и кивнул. Может, Посейдону только показалось, но линия плеч его стала как будто тверже. — Я хочу сказать, что просто так Вы все равно не отвяжитесь. Ступай. Раньше его бы покоробил такой резкий переход с “Вы” на “ты”, особенно от собственного отпрыска. Теперь же… — Тритон все объяснит, — он обернулся к жене и нашел в себе силы улыбнуться ей. — Я собираюсь закончить это. “Продолжить игру”. “Начать вторую партию”. “Выйти победителем”. Шепот Амфитриты поглотила окружавшая их вода, но он все равно отчетливо услышал каждое слово. Улыбка поблекла. — Надо поторопиться. Быстрее, быстрее! — Талия неловко ухватилась за предложенную богом руку и, в последний раз с опаской и скрытым восхищением оглядев своды Подводного Дворца, зажмурилась. “Молодчина”, — усмехнулся Зевс и исчез в вихре всполохов ломающейся реальности. На несколько бесконечно долгих мгновений их поглотила Темнота — необузданная, непонятная и живая — а потом выплюнуло на Олимп. На очень разрушенный и усыпанный обездвиженными богами Олимп. Таилия, не удержавшись на ногах, упала на тушу Диониса. — Тва-а-аю… — начала она было, но воздух в легких неожиданно закончился, и Грейс закашлялась, не смея отвести взгляда от тел. — Во-первых, — начал Посейдон, глядя прямо в глаза Громовержца. — это совсем не похоже на бунт. А во-вторых, — он по привычке попытался нащупать трезубец и вспомнил, что тот больше не принадлежал ему. — здесь очень, повторяю: очень! сильно пахнет Тартаром. Талия ойкнула и, качаясь, поднялась на ноги. Громовержец с интересом наблюдал за ней — не так, как настоящий, а, скорее, как он сам мог бы делать это, еще до всей этой заварушки с черным морем. В котором он сейчас совершенно точно тонул. Потому что он вдруг вспомнил, что так и не открыл взятую карту. — Тритон король, — как бы между прочим сказал Зевс и вздохнул. Посейдон не понял, к чему это было адресовано: к реальному факту или его глупой метафоре. — А Талия… ты был прав. Имя говорит само за себя. Значит, Талия все-таки была тузом. Туз осторожно перешагивал божественные тела и с ужасом искал тело Джейсона среди них. Посейдон тонул, смотрел ей вслед и раз за разом пересчитывал оставшиеся у него очки. Двадцать два. Двадцать два. Всего на очко больше. Он ненавидел двойки.

***

Часов не было. Перси моргнул, протер припухшие глаза и для верности похлопал вялой рукой по поверхности тумбочки. Действительно, не было. “Кому могли понадобиться сломанные часы?” — проворчал про себя Джексон, осторожно наклоняясь и высматривая покрывшийся пылью плинтус. Под тумбочкой обнаружился забытый им здесь два месяца назад сборник мифов и, кажется, один из бесчисленных браслетов Мениск, но пропажей так и не пахло. Перси надул губы и со вздохом упал обратно на подушки. Он попытался успокоить себя, напомнив, что теперь может наколдовать буквально что угодно (“И кого угодно”, — сердце сделало кульбит), но детская часть его с упрямством возражала: это будут уже не те часы. Они будут вытащены из складок бытия, сотканы из мистических струн вселенной или еще чего-то, но перестанут быть подарком Пола на его последний день рождения. Он не привык носить часы. Если честно, то Перси вообще особо не волновался по поводу времени: неведомым образом он всегда приходил аккурат к назначенному часу, и потому циферблат виделся разве что элегантным дополнением к ежедневному образу. Ну, так, по крайней мере, говорили ребята Афродиты, но в вопросах моды Перси был готов без всякого сомнения положиться на них. Но раз уж их подарил Пол… Никто не говорит, что Джексон начал носить их не снимая, но дешевый кожаный ремешок достаточно быстро истрепался. Помнится, Аннабет даже пришлось сплести новый, из каких-то особенных супер-прочных ниток. Гаденыш Лео запросил за них целый ящик запрещенной в Лагере газировки. Перси лежал и с каким-то отстраненным удивлением осознавал, что улыбается. Это хорошо. Он не чувствовал желания улыбаться уже месяц, с тех самых пор, как очнулся после многодневной отключки в библиотеке. Селена тогда испугалась настолько, что снова запретила ему выходить из комнат. Ну и больно надо. — Вот как? А я уже было думала предложить тебе прогуляться, — богиня, как и месяцы назад, снова стояла в дверном проеме, и лицо ее было светло. Его улыбка, видимо, подняла ей настроение. “Надо отказываться от привычки говорить мысли вслух”. — Как горло? Джексон сглотнул и сморщился. Кажется, кто-то успел запихнуть ему шар для гольфа в глотку, пока он спал. — Отлично, — наружу вырвался не то хрип, не то сип, но уже гораздо более уверенный, чем раньше. Селена удовлетворенно кивнула. — Ужасно, на самом деле, но ты идешь на поправку. Ты… — ее взгляд упал на вытащенный из-под тумбочки сборник, и богиня замерла. — Ты снова пытался читать? Перси замотал головой и протянул ей пыльную книжицу. Сразу после пробуждения Селена наложила серьезнейший запрет на любое использование дара, так как посчитала, что именно сложность и нагрузка древней магии привели к глубокому обмороку. “Может, для претворения ее в жизнь действительно необходима божественная выдержка. Тогда ты подступился настолько близко, насколько это вообще возможно, хвалю”, — полушутливо объяснила она тогда. Разумеется, богиня ничего не знала про послание. Факт чтения скрыть было невозможно, но пусть лучше она будет знать про него, чем про те яркие, невозможные, захватывающие дух секунды тягучей, как сосновая смола, вечности, когда луч мысли подобно бритве разрезал Темноту и ворвался в настоящий мир. Протянутая рука затряслась, но Перси не понял, из-за чего: воспоминания или тяжести книги. Селена осторожно приняла том из его рук, не очень впечатленная дрожью, и Джексон устало вздохнул. Не подумайте, он правда любил чувствовать себя нужным и окруженным заботой (а кто нет?), но не так. Не когда это переходит в супер-безопасный режим, и его разом лишают всех прав на то, чтобы наслаждаться жизнью. Этим очень страдала его мама, но если ей Перси ничего не мог (и не хотел) сказать, то Селена… нет. Просто нет. Какими бы странными не были их отношения на первых порах, они были свободными и напоминали Перси то чудное мгновение, когда бриз меняется с дневного на ночной, точно также, как солнце сменяется луной — естественно и легко. Теперь же он чувствовал себя запертым в старой однокомнатной квартирке где-то в глубине материка, и океан отражался в небесах на подступах к горизонту, но самой воды видно не было — далеко. Слишком далеко. Селена стояла в шаге от кровати и была так далека, что Перси очень удивился, когда его рука на мгновение захватила толику тепла ее пальцев. — У меня, — он тихо кашлянул. — есть вопросик. Богиня одарила его скептическим взглядом. Ей казалось, что на данный момент в мире не найдется вопроса, что был бы важнее его голосовых связок. Перси собрался с духом. — Кто я? Это вызвало совсем не ту реакцию, что он ожидал: Селена моргнула, словно решив, что ослышалась, а затем рассмеялась — тихонько, но с заметными проблесками отгремевшей истерики. Она действительно очень волновалась за благополучие своих детей, членом которых Перси уже начал себя невольно ощущать. — Я… не… — он крепко-крепко зажмурился, собирая разбежавшиеся в панике мысли обратно в линию. На расстрел, выходить по одному! — Ты обозвала меня пажом при первой встрече. Голос сорвался на сип к концу, но фразу полубог закончил. Пламя гордости в его груди заискрилось с новой силой, ай да он! Но Селена, не прекращая смеяться, отмахнулась: — Это было вечность назад! — Три. — Три вечности? — Три месяца назад. Богиня вытерла выступившие слезы и выдохнула, успокаиваясь. На короткое, светлое мгновение Перси померещилось, что в выбитые стекла его квартирки снова ворвался пьянящий свежий ветер… но скорее всего просто где-то снова прорвало трубу. Селена откинула длинные волосы назад, и их закрученные кончики весело подпрыгнули, чем-то напоминая изгибы троек на засаленных картах Гейба Ульяно. Только эти тройки сверкали не из-за жира пальцев его отвратительного отчима — среди локонов прятались звезды. — Все-таки забавно, как вы, смертные, дорожите временем, — она извиняюще улыбнулась ему. — Конечно, если принять во внимание ваш недолгий срок… все равно забавно! — А мне не очень. — Не ври, я вижу, у тебя глаза смеются, — она отмахнулась от него, и Перси прыснул в одеяло. — Что касается твоей роли… Знаешь, мне отчего-то не хочется с тобой юлить. Да, три тысячи лет назад, или сколько прошло в твоем мире, я действительно нуждалась в паже. Работа луны была не из легких. Джексон вспомнил свою первую встречу с Афродитой, когда эта сногсшибательная древняя красотка призналась, что именно она является причиной его успеха у людей и богов. Что ж, наверное, едва ли не впервые это сыграло ему на руку. — ...случилось то, что случилось. Паж мне вроде как стал без надобности, но… — Селена не заметила его короткого замешательства и продолжила как ни в чем не бывало. — У меня появилась другая цель. — М-м-месть, — Перси закашлялся и прикрыл рот краем одеяла. — В точку. Но, как я уже рассказывала, теперь заполучить одного из детей Посейдона стало чуть более, чем невозможно, — она приостановилась и вдруг улыбнулась — широко, ярко, с искрой какого-то древнего безумия. — А потом появился ты и клюнул на мою удочку, как последний дурачок! — Я не знал! — Если бы знал, то у меня бы ничего не вышло. Хотя… это же ты, — она снова захихикала, прям как Месомена в свои лучшие дни. — Но проблема оказалась в том, что я остыла, Перси. Да, жажда мести одно из самых сильных чувств, жертвой которой пали как люди, так и боги; иногда она бывает даже сильнее твоей пресловутой любви. Но! Даже она не вечна, — Селена вздохнула, и черные тройки грустно подпрыгнули. — Дело в том, что время здесь совсем не соответствует времени мира реального. Да и как иначе? Счастье, что время здесь вообще идет. Не без моей помощи, — она слегка приосанилась. — Иногда чуть быстрее, иногда — почти останавливаясь. Подводя итог — я прожила гораздо больше, чем все Олимпийцы, Перси. Чем сама Гея. Не уверена насчет Хаоса, потому что неизвестно, родился он из Света или Тьмы, или он был нечто третьим… — Что, — промолвил Джексон беспомощно. — Оставим это Мене, — быстро согласилась с ним богиня. Она еще раз вздохнула и призналась. — Паж мне не нужен, к мести я остыла. Но честно? Тут довольно скучно, если ты еще не заметил. Для дочек я всегда должна стоять на ступень выше… у меня есть Мена, — она неожиданно улыбнулась, вспомнив о своей старшей. — но даже с ней я не могу вести себя абсолютно раскованно. А ты… ты напоминаешь мне кое-кого, — она подмигнула и свела его с ума. — Кого же? — Одного друга. Очень близкого друга. Ты же знаешь, что такое одиночество, Перси? Несколько лет назад он был сразу сказал “да”, но теперь… теперь он знал Нико. Теперь он знал Аннабет, Луку, Талию, Рейну, Лео, Хейзел… Теперь он знал Селену. — Теперь я знаю, — ответил он и накрылся с головой, обрывая разговор. Посейдон бы сказал, что театральность у него от дяди. Но Посейдон может говорить что угодно в своем Тартаре, и Аннабет может делать что угодно в своем Риме, и Нико может спать сколько угодно в своей Греции… Или нет. Или — он может сколько угодно ныть у себя в мыслях, но при этом брать ноги в руки и убираться отсюда. — Перси, у тебя там все хорошо? — голос Селены был едва слышен из-за толстого одеяла. Приятная теплая темнота обволакивала его. — Все прекрасно, — Джексон немного помолчал и вдруг добавил. — Я все равно буду рад выполнить что-то по дому. Раз уж… раз уж я здесь надолго. Некоторое время ничего не раздавалось. Даже пресловутая темнота молчала. — Хорошо, я подумаю. Отдыхай. Перси осторожно приподнял угол одеяла и успел заметить, как подпрыгнули кудри-тройки в дверном проеме. Он сравнил бы ее с вечно страдающими трефами, но среди мастей было нечто более подходящее. Селена… Невозможная, как черная тройка червы, и Перси долго в мыслях вертел карту и так, и этак, раздумывая над чем-то. Отложил. Вздохнул. Это все напоминало какой-то неправильный, извращенный вид блэкджека. Карту! — Чаю? Бледные руки Мениск точно светились в темноте, совсем как у ее матери, и Перси не мог оторвать взгляда. Она держала миниатюрный чайник на весу, и маленький носик неуверенно подрагивал. На светлое дерево стола упало несколько капель. — Нет-нет, я больше по кофе, — Перси поплотнее закутался в одеяло и поморщился, когда черный свитер с металлической вышивкой снова оцарапал живот. Ночью (часы, когда весь дом соглашался отойти ко сну) в комнатах было на удивление холодно. — А я и не знала, — Мениск нервно засмеялась и поставила чайник обратно. — Хотя ты тут уже… довольно долго. — Четыре месяца. — Да. Точно. Перси почудилось, что тени на небольшой кухне стали острее, и поторопился заполнить повисшее молчание. — Давай тогда я сделаю тебе чай, а ты пока пойдешь и принесешь все, что нужно. Зачем терять время, — и напряженно улыбнулся. Мениск смутилась в ответ и, заправив выпавшую прядь за ухо, кивнула. Перси проводил ее взглядом и только затем позволил себе медленно выдохнуть: из всех дочерей она единственная все никак не могла привыкнуть к его обществу и… этим очень, очень сильно напоминала Аннабет. Аннабет тех счастливых, давних дней, когда они еще не знали о Кроносе, или о Гее, или о чертовых римлянах, их не интересовали экзамены или список лучших университетов страны — было лето, и они были тем летом, и длились вечно-вечно-вечно… Великий Олимп, как же он скучал. — Перси, ты… все хорошо? — Мениск испуганно прижимала стопку тоненьких книжиц к груди и безуспешно избегала смотреть ему в глаза. — Нет, — Джексон провел рукой по лицу и вымученно улыбнулся. — Но с тобой все легче. Он имел в виду то, что говорил, без утайки или обмана. Он чувствовал себя неловко из-за напряженной недосказанности со стороны богини полумесяца, но в целом — в целом — она была лучшей. Возможно, даже лучше Селены, но не говорите ей, иначе она сразу начнет составлять топ-десять шуток, и определенно обыграет его в этом. А он ненавидел проигрывать. Бледность лица Мениск предательски покраснела, но она с достоинством прошла к своему месту и села на него. Благодарную улыбку ей спрятать так и не удалось, хотя она очень пыталась. Перси хмыкнул. — Я ленивый тюлень, который так и не соизволил сделать тебе чай, прости. Сейчас все будет. Звяканье металлической ложки о фарфор чашки вкупе с тихим шелестом страниц трогало какие-то старые, забытые струны в душе Джексона, и он внимательно прислушивался — то к ним, то к нечеткому шепоту Мениск, выискивающей что-то в тайных комнатах словесных храмов и соборов. Выбивающийся из интерьера ночник рассеивал по кухне желтый, теплый цвет, и делал кожу богини чуть темнее обычного. Ей бы не помешало немного естественного загара. ...они постоянно сбегали с Аннабет на пляж загорать, и к концу лета ее кожа в некоторых местах покраснела и начала слезать. Ему так нравилось целовать кончик облупившегося носа, а она морщилась, брыкалась и просила подать сметану — весь крем давно порастаскали отпрыски Афродиты… Дно чашки ударилось о стол чуть сильнее, чем следовало бы, и Мениск тихонько вздрогнула в ответ. Она кончиками пальцев придерживала нужную страницу и пыталась побороть легкую дрожь в плечах. «Наверное, от холода», ― рассудил Перси. Где-то в недрах памяти заливисто рассмеялась Аннабет. ― Приступим, ― Мениск прочистила горло и неуклюже потерла отчаянно красневшую щеку. ― Давай начнем с простенького. Например, блюдца. ― Простенького, ― с сомнением повторил за ней Перси. ― Как посмотреть, ― не стала спорить богиня полумесяца, и чем дольше она говорила, тем большей уверенностью и достоинством наполнялась ее речь ― совсем как небольшие овражки заполняются талой водой по весне. ― Но вычитывать всякую чепуху нерационально. За этим ― к Немее, ― закончила она безапелляционно. Перси сокрушенно вздохнул и покорился. Мениск тоже ничего не знала о произошедшем в Библиотеке. Разве что со слов матушки, которая, как известно, также обладала не самой точной информацией. Однако уговорить ее дать ему парочку простецких уроков оказалось на удивление легко, и единственное поставленное ею условие ― долежать оставшиеся полмесяца ― Джексон с радостью выполнил. Ему позарез нужно было овладеть чтением. Ради себя, ради мира… и, как ни странно, ради самой Селены. Мениск снова прочистила горло и начала читать. Джексон как завороженный следил за движением губ, пытаясь поймать ту самую незаметную переменную, из-за которой его уравнение летело к чертям и раз за разом выдавало пустое множество в ответе. Построенный по уравнению изящный график руки погрузился в пространство и… вывел идеально круглое блюдце с синей каймой. В самой середине его плавала схематично нарисованная рыбка и издевательски щурилась на полубога. Чертова математика. — Теперь твой черед, — Мениск протягивала ему блюдце, и впервые ее рука совсем не дрожала, не в пример рукам Перси. Когда-то давно, целую жизнь назад, Аннабет точно так же протягивала ему тетрадь с задачками по тригонометрии, уверенная, что он справится, потому что, ну, это он. С чем у них точно никогда не было проблем, так это с верой в друг друга. — Теперь мой черед, — эхом повторил за богиней Перси и сглотнул. В противовес господствующему мнению, дураком он не был никогда. Дар у него был, теперь это более чем очевидно. Достаточно большой — судя по феям. Но техника… что уж там, даже Селена, мастерица на все руки, не смогла правильно настроить инструмент внутри него, чтобы он звучал мелодично и правильно, а не фальшивил. Проще говоря, он получал, но не совсем то, что хотел. А Перси привык в конечном итоге получать то, что задумал — иначе неинтересно и вообще, он не играет. “Это будет долгая ночь”, — обреченно провыл кто-то у него в голове. И Тьма за окном согласно зашуршала любопытными шторами. Даже выть перестала. Он осторожно принял блюдце, отложил его в сторону (проигнорировав печальный взгляд Мениск) и взял ту же самую книгу. Станицы еще хранили тепло девичьих рук. — Мой черед, — бессмысленно повторил Джексон в пустоту: вышло более зловеще, чем он рассчитывал. Перси взглянул на буквы и не увидел покрасневших щек Мениск. Вдохнул. Выдохнул. Что там обычно делают в блэкджеке, когда не уверены? Пропускают круг, верно? Он начал читать. — Карту! Прочитанная им колода карт совсем не впечатлила Мениск, но зато вызвала бурный восторг у близнецов. По крайней мере, у Месомены; с эмоциями у Пандеи дела обстояли немного сложнее. — Наколдуешь еще? — плюхнулась рядом с Перси богиня растущей луны, бесстыдно заглядывая ему в лицо. — Пожалуйста, — додумалась пропыхтеть вклинившаяся тут же сестра, отпихнув сидевшую рядом с Джексоном Мениск к краю диванчика. Диванчик был маленький и явно не рассчитан на четыре подростковые тушки. Заглянувшая в окно Темнота предвкушала скорую войну за выживание. — Хорошо? — неуверенно проговорил Джексон и отточенным до автоматизма движением принялся листать всученную ему чертову книжицу. — Что вы с ними постоянно делаете? — капризно поинтересовалась Мениск и заерзала, пытаясь удержаться на скользящем диване. Месомена захохотала и перегнулась через близнеца, собираясь поведать младшей всю прелесть азартных и не очень игр, но ухватившаяся за серую тунику рука Перси остановила ее. — Я падаю, — сообщил он в пространство. — и, вот. Месомена, тут же забывшая о существовании Мениск как таковом, выхватила колоду и, не медля ни секунды (у полубога от быстрых движений зарябило в глазах), вывалила их на столик. Червовая дама сразу приклеилась к липкому кружку от чашки Мениск, и Перси почувствовал нехорошее подозрение о том, куда подевались все предыдущие наколдованные им колоды. — Аккуратней, — прошипела Мениск, которую все-таки умудрились спихнуть с дивана. Она быстро адаптировалась к новым условиям, вправила выпавшую гордость обратно и украдкой проверила, не видел ли ее падения Джексон. — А то Перси может и не согласиться в следующий раз. Кстати, да. Он что, карточный завод? Кстати, такой вообще существует? Или их делают в типографии? Черт, где вообще делают игральные карты, циклоп бы их побрал? Так много вопросов и так мало ответов. — Согласится как миленький, — гаденько захихикала Месомена. Джексон навострил уши: выдрессированное Лагерем чутье подсказывало, что сейчас будут раскрывать чужие секреты. — С тобой же он гулять соглашается! На фоне довольной собой на все сто процентов сестры голос Пандеи чем-то неуловимо напоминал панихиду: — К тому же, это всего лишь тринадцатая колода. — За месяц! — Не аргумент, — отрезала Пандея и отвернулась. Перси помешивал кофе ложечкой и собирал все имеющиеся у него силы, чтобы не засмеяться с крайне возмущенного лица Мениск. Наверное, она и не задумывалась, как надувала раскрасневшиеся щеки и тяжело дышала, пытаясь подобрать остроумный или хотя бы просто дерзкий ответ. В затуманенную эмоциями голову ничего не приходило, и она отворачивалась, скрестив руки на груди. Это было… мило. Мениск заметила его взгляд, и вся злость тут же отхлынула с девичьего лица; щеки заалели сильнее, но дело было совсем не в обиде. Она в ту же секунду отвела глаза и придвинулась ближе к столу, наблюдая за раскладывающими карты в хитроумную фигуру сестрами. Перси почувствовал себя тупым. Ни с того ни с сего. Раньше такое часто случалось с ним в компании Аннабет, когда она начинала сыпать всеми терминами, которыми только владела, и когда он в свою очередь честно признавался, что ничего не понял, она тоже обижалась и начинала дуться. Правда, не совсем так, как Мениск: Чейз выглядела больше смешно, нежели мило, со своим вздернутым подбородком и сверкающими злостью глазами, но ее рассветная улыбка после шторма стоила того, чтобы удержать смех в себе. От улыбки Мениск ему хотелось отвернуться и подумать о чем-то отвлеченном, сбежать в двухкомнатную квартирку в верхнем Ист-Сайде, в главную комнату Большого Дома, да хотя бы в наивную до искр в глазах Темноту. Перси не выдержал и рассмеялся. Мениск неуверенно улыбнулась, но взгляда не подняла. Близнецы переглянулись со знанием дела. Пустая коробочка белой бабочкой отлетела в угол, и одновременно со шлепком комнату наполнил разочарованный вой Месомены. — Это месть, да? Я знала, что ты не можешь быть просто бескорыстным, знала, знала, знала! Джексон переводил непонимающий взгляд с колоды на богиню и обратно. Неужели он… — Все верно, — доложила Пандея, пересчитав карты. Значит, концентрация в чтении тоже играет важную роль. — Знала! — припечатала Месомена на последок и повернулась к полубогу всем корпусом, уперев руки в бока. Ей пришлось смотреть на него снизу вверх, но легче от этого не становилось ни капли. — Если ты думаешь, что это смешно, то это не так! Где остальные шестнадцать карт? И рассмеялась. Это всегда сбивало Джексона с толку. — Карты как карты, — огрызнулся он. — Если что-то не нравится — колдуйте сами. — Справедливо, — вздохнула Пандея, размахивая самодельным карточным веером. Пара шестерок упала на стол. — Смотри, к богатству! — А не к подарку? — Да нет же, шестерка ведь! — Лучше бы была двойка, — подала голос Пандея. Не будь Перси знаком с ней уже несколько месяцев, никогда бы не поверил в ее самый настоящий интерес. — Я не помню их значение, но там точно было что-то хорошее. — Но тут нет двоек, — озадаченно нахмурилась Месомена. Пандея пробормотала что-то вроде “неважно” и начала раскладывать карты полотном, рубашкой вверх. Причудливый узор чем-то неуловимо напоминал складки на туниках близнецов, и Перси впервые всерьез задумался, доставал ли он вещи из определенного места или придумывал их сам. Тем временем до Месомены дошел смысл сестринских слов и на лице ее вспыхнула неподдельная, искренняя обида — впрочем, как и любая другая эмоция богини, которые сменялись бы и со скоростью выше световой, будь такая возможность. — Никто в здравом уме не предпочтет меньшее большему, Двоечка, — ехидно сообщила она и демонстративно подравняла только что выложенный ряд. — Если я Двоечка, то и ты — тоже, — без намека на эмоцию ответила Пандея. — Забиваю трефы. — Ну уж нет, я шестерка! И забиваю бубны! — А я червы, — отозвалась Мениск и искоса взглянула на Перси, словно ожидая от него какой-то особой реакции. — Эм… тоже бубны? Ладно, ладно, хорошо, — тут же затараторил он, прерванный оглушающим возгласом “Занято!”. — Тогда, э-э-э, пики, да? Пандея приостановила свой карательный поход против вездесущих рук близнеца и уставилась в пространство. — Плохая масть, — и снова шлепнула сестру по тыльной стороне ладони, как ни в чем ни бывало. “Ну извините”, — язвительно протянул у себя в голове Перси, но вслух только фыркнул. Вступать с Пандеей в спор было бесполезно и, если быть совсем откровенным, скучно. Какой смак спорить с абсолютно спокойным и непоколебимым оппонентом? Вся соль, она ведь именно в этих ярких, как летнее солнце, эмоциях, жгучих ругательств, которые пляшут на кончике языка, но не срываются… Поняв, что разбор полетов переносится на неопределенный срок, Пандея поникла и больно ткнула близнеца в бок: — Выбирай. Джексон против воли сжался, почувствовав, как холодеет все внутри: он ненавидел выбирать. И пусть даже сейчас был не его ход… точнее, не его черед, но даже просто смотреть на то, как легкомысленно Месомена ткнула в две лежащие рядом карты где-то в середине, было, мягко говоря, невыносимо. Он почему-то снова вспомнил грязного Гейба и его не менее грязные карты, и то, что даже он предпринимал какие-то умственные потуги: и перед тем, как пойти, и перед тем, как пропустить ход. — Шестерочки! — счастливо пропела Месомена и с видом превосходства посмотрела на сестру. Судя по всему, значение их волновало ее еще меньше количества разбитых Немеей блюдцев. — А вот это вроде как раз к деньгам. — К подарку же. Перси нервно засмеялся; черт, эта Месомена определенно на него плохо влияла. Следующей на очереди шла Мениск. Она отказывалась смотреть кому-либо в глаза и все медлила, боясь даже просто-напросто прикоснуться к манящим серым рубашкам. Отчасти Джексон ее понимал, но… быстрей-быстрей-быстрей, медлить нельзя, карты не то же самое, что шахматы, черт возьми! Они уважают только смелых игроков, хоть и выигрываю лишь самые удачливые из них. Перси перегнулся через плечо одной из сестер, чтобы получше разглядеть ее выбор. — Я знаю эту комбинацию! Любовь и… горе, — он запнулся. — Разлука, в большинстве случаев. Три пары заинтригованных глаз уставились на него, и полубог, смутившись, откинулся на кушетку. — Я просто знаю, не спрашивайте, — если… когда он выберется, стоит освободить десятый домик от дежурства на неделю, знания этих ребят оказались на удивление полезными на практике. Мениск даже не попыталась скрыть дрожь в пальцах, сжимающих заветные червовую с пиковой карты. Интересно, что у нее на уме? Любовь, разлука… она же тут безвылазно сидит уже три тысячи лет, кто счастливчик-то? — Зато Сапфо бы оценила, — внезапно произнесла Пандея, видимо, тоже заметив состояние сестры. Она положила бледную руку на темную часть туники Мениск легонько сжала ее. Месомена, далекая от сантиментов, попыталась придать своему смеху толику участия, но, судя по перекошенному лицу Мениск, потерпела сокрушительную неудачу. Не то чтобы ее это как-то выбило из колеи. — Да-а-а, Сапфо горела по разлукам и неразделенной любви! Вы бы спелись, как пить дать! “Неужели Мениск и вправду так любит эту тему?” — удивился Джексон. А сама вроде скромная… или он что-то не понимает в этой жизни? — Сапфо писала не только про неразделенную любовь, — не очень охотно отмахнулась сестра и отвернулась. Или конкретно в девушках? — У нее были гимны. Шикарные, — согласилась с ней Пандея и уставила свои огромные глаза неопределенного цвета в окно, в Темноту. — И небольшие стихотворения тоже неплохие. Вспомни матушку. Смех застрял в горле Месомены, а потом и вовсе затих. Она вдруг задумалась, обернулась к полубогу (“Ты ее не читал, я по твоим глазам предателя все вижу!”) и, прочистив горло, продекламировала: — Близ луны прекрасной тускнеют звезды, Покрывалом лик лучезарный кроют, Чтоб она одна всей земле светила Полною славой. — Ну, как оно, а? — богиня заулыбалась и испортила очарование момента. Пандея и Перси одновременно скривились, а затем все тот же Джексон засмеялся вместе с Месоменой. Он не понимал ровным счетом ни-че-го. Все напоминало какой-то мутный эпизод из толстенного романа, бреда мучающегося горячкой персонажа, который безуспешно пытается донести посыл автора, и старается хорошо, да беда: автор сам не смог определиться, что же он хотел сказать… Сказать… прочитать? — Именно это читала Селена, когда пыталась наколдовать луну в Саду, ведь так? — озвучил вспыхнувшую в сознании мысль Перси, глядя почему-то на рубашку оставшихся карт. Они манили его. Звали его. Сулили гораздо больше, чем все ужимки Мениск вместе взятые. Где-то внутри зароптала совесть, и Джексону стало стыдно от таких мыслей. И все же… Все же. — Возможно, — осторожно ответила Пандея. — Матушке очень нравились эти стихи. Она даже никогда не повторяла всуе их перевод на другие языки, использовала только древнегреческий. В голове у полубога что-то щелкнуло, и металлическая нить в лампочке начала искрить. — А ты сейчас… — Мне тоже не нравятся переводы, — Месомена так активно начала трясти головой, что ближайший к ней карточный ряд сдуло. — Но, подожди, я тоже? — По роже, — с довольной лыбой ответила богиня. — Ты правда не заметил, что говоришь на древнегреческом? — не поверила Пандея. Казалось, будь это в ее власти, она бы рассмеялась, точь-в-точь как сестра. Ну. Как бы, да. Не заметил. “Однако”, — было всем, что в данный момент осталось в миг опустевшей голове Джексона, и он ничего не мог с этим поделать. Это надо было… обдумать. Одному. — Я могу объяснить тебе все, — вдруг вскочила с насиженного места Мениск и спрятала руки за спину. На мягких щеках ее снова начал проклевываться резкий румянец. — Давай, Перси, можем пойти в Сад, там точно никто не… — голос становился все тише и тише, пока скомканный огрызок предложения навсегда забрал с собой тайну, кто и что “не”. — Но Перси так и не взял карты себе! — возмутилась Месомена. — Хватит думать только о себе, Мениск! Джексон сверлил взглядом пунцовое лицо богини полумесяца, и лампочка в его голове светила все ярче, “полною славой” озаряя его каморку разума. — Пусть возьмет и уйдет, — продолжала стоять на своем Мениск. Пандея протягивала ему веер из оставшихся карт. Серые рубашки сливались с ее серой туникой, и серая тайна стихотворения, Сада, Селены и Темноты укрывалась на дне ее глаз. Перси вытащил две карты и даже не взглянул ни на масть, ни на ранг. Он перевел взгляд на платье Месомены и увидел точно такие же складки. — Любовь! — воскликнул чей-то голос. У Мениск таких складок не было. — И… дальняя дорога, да? Очень, очень дальняя. — Перси, — более настойчиво повторила богиня полумесяца. Почти жалобно. “Ох, Мениск. И почему эта история должна постоянно повторятся?” — теперь он понимал. — Иди без меня, я… — он переглянулся с близнецами. — еще погадаю. Оставалось только надеяться, что он выбрал правильно и не прождал слишком долго. Мениск дернулась, как от пощечины, и быстрым шагом, почти бегом покинула комнату. Джексон подумал, что так гадко он себя не ощущал довольно давно, но все совестливые мысли мигом улетучились из его ветреной головы, стоило Месомене радостно хлопнуть в ладоши. — Ну наконец-то!.. ну что, еще разочек, да? — Постой, — Перси все так же не сводил напряженного взгляда с хлопнувшей двери. Повернуться обратно стоило неимоверных усилий. — Автор стихов. Сап… Сапфо, да? Вы сказали, что матушке они очень нравились, именно поэтому для Сада она их и выбрала. Почему же ничего не получилось? В памяти всплыл давний разговор с Селеной о материнстве, Мене и Фее. Особенно о последней. Но не могло же ее горе быть главной причиной, только не с таким количеством практики, только не у Потерянной и Забытой! — Причина личная, — после недолгого молчания призналась Пандея. Она переглянулась с сестрой и вдруг отвела глаза. — Хотя мы считаем по-другому. Все трое синхронно повернули головы в сторону окна. Тьма застенчиво отвернулась, но погруженный в вечную ночь пейзаж ни капли не изменился. — Она очень любит Сапфо, — прошептала Джексону на ухо Месомена, словно доверяя какой-то секрет. Восторг сочился из голоса, как пахнущая металлом кровь из свежей раны. — Ты никогда не задумывался, куда делись практически все ее стихи? Ну конечно. Куда девается все потерянное и забытое? Исчезает во Тьме, ожидая момента, когда его озарит Свет знания… Значит ли это, что они прочитывают когда-то забытое? Что блюдца, резинки, карты — когда-то кем-то были потеряны? И сложности с живыми существами получаются вполне объяснимыми — и феи, которых живыми существами назвать довольно трудно. Но как быть с его посланием, буквами? Хотя… Тут как раз и размышлять-то — нечего. — Она впитала стихи в себя и в благодарность сделала луну… слишком настоящей. “Где-то на на галактических просторах пропал безымянный спутник безымянной планеты. Воровка”, — со смешком представил Перси. — Это мы так думаем, — осторожно заметила Пандея, не спеша брать всю ответственность на себя. — Мы, в отличии от матушки, не очень злимся на Темноту. — Да, жаль, что она не может выбрать карту сама, — согласно вздохнула Месомена. За окном раздался беззвучный тоскливый вой, и Перси поежился. — Ну так что? Ну так что? Он сделал выбор и теперь сидел с двумя красивыми двойками треф и бубен, а, следовательно, четырьмя очками на руках. Не густо, но… он ни капельки не жалел о том, что решил не пропускать круг. — Перси, ты с нами? — Будто у меня есть выбор, — он устало вздохнул. — Карту! Хотя по прошествии месяца его решение уже не казалось ему таким уж мудрым, но он определенно о нем не жалел. Разве что ставшие более резкими телодвижения Мениск без ножа резали его и так искалеченную чтением душу. Каждый раз — словно надрыв, то самое невозможное умственное усилие (насилие) над памятью, когда читающий пытается вспомнить то, о чем никогда не знал. Знаете это ужасное чувство, когда вы хлопаете по карману и с ужасом осознаете, что он пуст? Ключи, телефон, проездной — ничего! Где они? И где вы в последний раз видели их? И будто по мановению волшебной палочки ярлычок с “корзиной” в памяти меняется с заполненного на пустой. Обычно люди сдаются и просто принимают то, что они не в силах вспомнить, где оставили потерянную вещь. Если честно, то и сам Перси всегда так и поступал: чем он никогда не страдал, так это глупыми привязанностями к неодушевленным предметам (возникший в памяти образ наручных часов вынудил полубога нахмуриться). Но с посланием… с буквами, с этой чертовой любовью дело обстояло гораздо сложнее. Он попытался найти нужные фразы у себя в голове, а потом ринулся на поиски похожих в Темноту, чтобы отправить их в реальный мир. Это были не его слова. Их писали (пели? говорили?) до него, сотни, тысячи раз. И он вспомнил каждый из них. Представляете, какой величины воронка красуется на выжженых просторах его многострадальной памяти? Потому что он — нет. Думать об этом было едва ли не больнее, чем испытывать. Иногда при воспоминаниях голос снова подводил Джексона, и липкий страх охватывал сердце: что, если он был совсем не сорван, а украден? Ну, как тогда, с Темнотой? Он ведь кричал в нее, а она впитывала-впитывала-впитывала… А он ведь так и не проверил, дошло ли его послание до Нико. — Черт. Мениск подняла на него усталые глаза и подавила зевок. — Не выражайся, — сейчас она чем-то напоминала юную Геру, только без неподъемного самомнения. — То, что я согласилась и дальше учить тебя, еще не означает моего прощения. Перси поднял руки, капитулируя, улыбнулся. Мениск не выдержала и улыбнулась в ответ — и вечная ночь Сада словно озарило сто сорок солнц разом. Она правда была очень хорошей. Слишком хорошей, чтобы с ней вот так поступать, но разве у него есть выбор? — Горшок или садовый гном? — спросила богиня, не поднимая своих разных глаз от толстенного справочника начинающего садовода. В памяти тут же всплыло не самое приятное воспоминание о тетушке Эм, и Перси передернуло. — Горшок. — Хорошо, — проговорила она еле слышно и нервно огляделась. Может, прощения он не заслужил (хотя тут еще стоит поспорить за что), но вот ее глубокое, теплое чувство изгнать из груди ему так и не удалось. — Ты же… ты же сможешь одновременно и следить и, ну, выполнять работу? — она всегда начинала заикаться, когда волновалась, и Перси захотелось горько рассмеяться от одной только мысли, что он узнал ее настолько хорошо. — Селена все равно не проверит. У нее все задания чисто символические, чтобы я рядом не шатался и не ныл, — попытался отшутиться Джексон, хотя и он сам, и Мениск прекрасно знали о том, что это правда лишь отчасти. Да, задания Селены по дому не были чем-то сверх — почистить, прибрать, переставить, найти, — но “шататься” вокруг нее Перси старался все меньше, и это ощутимо влияло на их отношения. В его квартирке кто-то забил досками все окна, и даже жалкое отражение океана перестало скрашивать его существование. — Зато проверить может Мена, — пустым голосом ответила Мениск. Так обычно говорят люди, желающие выглядеть беззаботно, Перси знал это по собственному не самому радостному опыту. — Насколько я поняла, вы наконец-то подружились. Это здорово, — она сумела выдавить улыбку. — А то от напряжения между вами дрожали стены. “Если от чего стены и дрожали, то только от твоей безосновательной ревности”, — с грустью подумал Джексон. — Да, она… помогала мне кое с чем. Однако, я ведь здесь, — он изобразил на тоскливом лице точно такую же выдавленную улыбку. Ему правда, от всего сердца хотелось развеселить богиню, которая сделала так много ради его комфортного пребывания здесь. Но ее… ее… ее излишняя эмоциональность все портила! Мениск полюбовалась только что прочитанным керамическим горшком и перенесла его на широкие перила веранды, где они и примостились. От Сада веяло прохладой, от леса вдалеке — неизвестностью и страхом, но Перси вдруг осознал, что в компании богини ему действительно не было дела до внешних раздражителей. Оставшиеся с прошлого визита тоненькие книжицы валялись за колонной, на которую Джексон с удовольствием облокотился, и прямо по курсу его взгляда висел потухший давным-давно факел. “Сверкающий глаз ночи”, — всплыла жесткая речь Мены в голове. С каким-то странным весельем он заметил пыль на ручке и металлических креплениях. Если даже повышенная влажность Сада ничего не смогла с ней сделать… сколько уже он тут висел? Под факелом, напротив Перси, сидела сама Мениск и прятала взгляд разномастных глаз в утащенном из библиотеке томе. Для любителей почитать у обитателей дома было на редкость безалаберное отношение к книгам. Она выглядела напряженной, но довольной, и даже тоскливая атмосфера Сада не могла уменьшить ее триумфа. Богиня осмелилась поднять на него взгляд, но, увидев, что за ней наблюдают, поспешила уткнуться обратно в фолиант и поежилась, как от шального порыва ветра. Перси даже не дернулся: в Саду ветра не было. Как не было и ничего по-настоящему живого, ведь, ну, растения, и без солнца? Неужели искусственного лунного света им достаточно? Хотя, то же лунное кружево… Мысли о доме плавно перетекли в воспоминания о том злополучном Рождестве, когда Салли решила наведаться в издательство, а боги умудрились снова переругаться на пустом месте. Интересно, сколько прошло в реальном мире? Больше или меньше по отношению к здешнему ходу времени? Если меньше, то успел ли Нико получить его послание? Если больше, то смогли ли они избежать военного столкновения братьев? А ведь тогда, двадцать пятого числа, он увидел Нико точно так же сидевшим на грязном подоконнике в подъезде многоэтажки на Верхнем Ист-Сайде. Он тогда гладил мертвого кота и смотрел на улицу.... на снег? На небо? Или на празднующих прохожих? Хотя кто сказал, что Нико что-то видел? Он мог как Перси сейчас, просто смотреть вперед, слепнуть от стеганого одеяла из цветастых пятен перед глазами, думать о чем-то отвлеченном и благополучно прозевать чужой испытующий взгляд. Мениск продолжала украдкой рассматривать его, когда полубог нарушил мертвую тишину: — Значит, до леса вы никогда не добирались, — голос его прозвучал немного хрипло, снова напоминая о проведенных в постели днях, но ему было плевать: он ждал ответа. Перси знал, что может услышать, но этот чертов лес, острые верхушки елей, напоминающие частокол из черных, как уголь, пик, и опасность, смешанная в равной пропорции со сладкой неизвестностью, что спряталась среди стволов в глубине — ему до жути хотелось хоть как-то приблизиться к нему, если не делом, то словом, даже если две команды в его голове (“бежать навстречу смерти” и “пуститься наутек”, если кому-то интересно) зажигались одновременно и сбивали мозг с толку. Перси нетерпеливо скрипнул зубами и, обернувшись, замер, увидев огромные, как блюдца, глаза испуганной Мениск. И это страшило даже больше леса — потому что несмотря на свой хрупкий облик она была отнюдь не робкого десятка, и Джексон знал это как никто другой. Она была сильной, доброй и безумно милой — и сулила Перси слишком много, чтобы полубог согласился взять. Хотя он знал — и это знание греческим огнем стыда жгло изнутри — что от нее сумма очков его только выиграет, не надо будет трястись над ходом и постоянно рисковать, достаточно будет лишь набрать как можно больше, и — все! Так легко. И так… скучно. — Хорошо, я понял, — успокаивающе ответил Перси. — Больше ни слова ты от меня об этом не услышишь, клянусь подштанниками Зевса. И он сдержал свое обещание. — Карту, карту! Быстро отдал карту обратно! — визг Немеи грозил Джексону глухотой на веки вечные, но дело все же стоило того, поэтому он лишь поднял руку выше. — Сначала дело. — Плата вперед! — Дело, — Перси был неумолим. Немея зашипела, как кошка из подворотни, присела, примерилась и совершила немыслимый прыжок (немыслимый для семилетнего ребенка, но, как оказалось, совершенно в порядке вещей для трехтысячелетней богини). Она тоже не собиралась сдаваться без боя. Джексон снова увернулся, но на этот раз с большим трудом. Маленькая заноза начинала приспосабливаться к новым правилам игры. Он немного подумал и перехватил “карту” другой, менее уставшей рукой. — Ну Перси, — снова попробовала надавить на жалость Немея. — Я рисовала ее несколько дней! Возможно, он и правда поступил не лучшим образом, но, в любом случае, у него теперь есть замечательное оправдание — а вы знаете, что в свое время Посейдон сделал? Так вот, я его сын, здравствуйте, не удивляйтесь. — А я несколько дней уже жду, когда ты расскажешь мне про Сад. — Я же рассказала тебе про Мену и ее исследования! “Да, и Мениск это не очень понравилось. Тебе повезло, что она не додумалась пожаловаться матушке”, — подумал Перси, сжав челюсти. Богиня полумесяца могла и не догадаться, а вот Селена… у нее опыта будет побольше. Он сглотнул. — Я уже побывал у Мены. Но этого недостаточно, чтобы выплатить долг, Заплаточка. Богиня притихла и опустила руки. Отвела взгляд в сторону. — Долг? “Врать у тебя получается еще хуже, чем у Мениск, ей-богу”. — За салочки, Заплаточка, — безжалостно напомнил Джексон. Он упивался собственной жестокостью. С рисунка над головой прямо на него укоризненно посмотрел Железный Дровосек. “Достаточно хорошо нарисованный”, — оценил Перси. — “Все-таки практика длиной в несколько тысяч лет не прошла даром”. Ему пора прекратить над этим шутить. По прошествии шести месяцев это должно перестать смешить его. Хотя… вроде чувство юмора у него тоже от Посейдона, да? Тогда разрешается! Можно все, что не запрещено, а запрещено — ничего! Немея продолжала глядеть на него исподлобья своими карими глазами и сверлила взглядом свою импровизированную карту Волшебной страны. Ее пальцы слегка подрагивали, готовые в любой момент предотвратить самое ужасное. Она же не думала, что он всерьез способен разорвать детский рисунок? Может, иногда его тихая истерика, начавшаяся после чтения в Библиотеке, и вырывалась наружу, но он никогда не давал ей волю. Разве что в мыслях по поводу Посейдона… Или это тоже было чересчур? Он чуть расслабился, и Немея отреагировала на смягчение в чертах его лица. — Все очень просто. Долг за долг. Карта за факел. Богиня надула щеки. Ей не хотелось идти на компромисс после такой продолжительной войны, даже если все упорно вело к ее проигрышу. — Быстрее, Заплаточка. Сколько раз ему нужно повторить, что карты — не шахматы, и что лишнее ожидание лишь усугубляет дело? Спор настиг их в одной из проходных комнат, и в любую секунду сюда могла зайти Мена, или Селена, или, что еще хуже… — Перси? — раздался глухой голос, где-то за три комнаты от них. В доме была очень хорошая слышимость, и впервые за долгое время это играло ему на руку. Немея округлила глаза. Казалось, до нее начало доходить. Она вообще была одной из самых сообразительных здесь, не в упрек Мене, конечно. — Быстрее! И не в упрек Мениск. Но ему была нужна не она. Она — отказалась дать ему информацию о лесе и… да будет так. Немея уверенно кивнула, улыбнулась уголками губ и кивком головы быстро указала на дверь в противоположном конце залы. Где-то в метафорической квартирке Перси выбили одну из досок, и из дыры снова повеяло морем — живым, манящим, свободным… также веяло из дыры, оставленной чтением в Библиотеке, но об этом лучше было не думать. Главное, что он заполучил то, что хотел — Немея была на его стороне. У него на руках было три карты и семь очков. Юркая тройка бубен с околосветовой скоростью припустила в проход. — С тебя карта! — Да бери, — смилостивился Перси, получив желаемое. — Забирай свою карту. Потом она, конечно, еще заставила его вырисовывать кучу мелких домиков в стране Жевунов в наказание, но Джексон с радостью согласился — по крайней мере, в свободное от поручений Селены время. И эти тихие часы, когда они забивались в какой-то угол, и Немея, играя в милосердие, таскала ему сладкую ерунду с кухни, подсказывая и влезая в процесс, почти убаюкали рваную дыру в сознании. Они почти вернули ощущения тех первых недель, от которых у Перси захватывало дух и падала челюсть, когда выуженные из бездонной памяти Темноты зеленые очки кружили голову одним фактом своего существования. Что бы кто ни говорил, но это было хорошее время. А все хорошее, как говорится… Немея все-таки сдержала обещание, и с тех пор он старался упоминать Сад в присутствии Селены как можно реже, лишь бы не возбудить ненужных подозрений. Это было излишним: богиня с каждым днем становилась все мягче и как-то, полушутя, призналась, что уже не помнит жизни без его глупых комментариев. И вместе с тем она становилась все дальше, дальше, дальше… Только спустя полгода пребывания в этом странном Нигде Перси сумел накопить достаточно сил отвернуться от заколоченного наглухо окна и взглянуть на противоположную стену. Все-таки Аннабет была права, и он действительно идиот, ведь как можно несколько месяцев к ряду горевать об окнах, когда есть прикрытая (не закрытая, не заколоченная и даже не забаррикадированная!) дверь? Интересно, ее ручка холодная или бархатная — как у Темноты? Он боялся надеяться на второе. Перси собрался с духом и сделал первый шаг навстречу — хотя на самом деле уже далеко не первый. Была бы тут Аннабет, рассмеялась бы над его гордостью, но за одну только возможность послушать ее причитания касательно его самомнения он готов закончить начатое. Не говоря уже о разваливающемся мире и парочке богов старшего поколения, с которыми необходимо провести экстренный курс психологической помощи. “Семейная психотерапия!.. Но ты не психотерапевт? С тебя триста баксов”, — строчки из глупой старой мелодрамы, что Салли так любила смотреть во время ленивых летних вечеров, солнечным росчерком пронеслись в сознании и отпечатались быстрой улыбкой на лице. Мелодрама была глупой, но смешной. Правда, не в пример главным героям, у него на всю аферу ушло гораздо больше десяти дней. И вот-вот она должна была претвориться в жизнь. Перси безуспешно попытался успокоить участившееся сердцебиение и прислушался к тишине комнат: теперь он знал их почти так же хорошо, как их коренные обитательницы, и играл, по сути, “на своем поле”. После бесконечных часов салок и пряток с Немеей улизнуть от любопытных глаз проблемой не было от слова совсем. Он досчитал до десяти, плюнул на истерящее в тон больному сознанию сердце и отправился в путь. Странно, все это было так странно — чувствовать снова, чувствовать снова все остро, как в первый раз, так, словно никакой Библиотеки не было, и не было выжигающего чувства боли, и месяцев постепенного отдаления Селены, и музыка снова была пронзительно-печальной, и он снова охотно отзывался ей сочувствием и печалью собственной. Все было так странно-ново, потому что было слишком похожим на старое. Перси запнулся, когда понял, что музыка действительно играла, вживую, а не в воспаленном сознании. Она плакала сквозь смех примерно за три комнаты от него, там, где стояло (и стоит до сих пор) прекрасно настроенное фортепиано, которое не слышало ничего кроме сонаты номер четырнадцать на протяжении очень долгого времени — всегда. После того памятного разговора Перси больше никогда не вспоминал о нем, и теперь это неприятно кольнуло его мыслью о предательстве. Как будто он задолжал старому инструменту что-то, — свое спасенное несколько месяцев назад разумие — и теперь оно снова висело на волоске — все из-за него же. Он так и не простился с черно-белыми клавишами… Перед глазами замелькало переплетение черно-белой ткани, и Перси вздрогнул. Не менее испуганная непонятно чем Мениск стояла на другом конце комнаты, в проеме, куда он так и не успел дойти. Чертово пианино. — Перси! — он слышал этот возглас так часто, что практически успел возненавидеть. Зачем она продолжала это делать? Неужели его постоянные отлучки и игнорирование были настолько неочевидными? Или ей нравилось представлять себя героиней дамского романа в мягкой обложке, которых в ее комнате было точно звезд на небе? “А может, она просто мазохистска”. Или слишком упряма, назло себе. Как и он не менее упрям — опять же, назло себе… — Мы чай пьем, — непринужденным тоном произнесла Мениск, хотя усилия, благодаря которым фраза вообще родилась на свет, были не видны разве что слепому. — Не хочешь с нами? И, точно: за несколько комнат отсюда, дальше комнаты с фортепиано, сливались воедино смех и глупые частушки Месомены. Визга Немеи пока слышно не было, но это лишь вопрос времени. Перси вдруг отчетливо представил, как соглашается и следует за Мениск на кухню — она не упустит случая и возьмет его под руку, как бы невзначай сплетет их пальцы, и снова у него не хватит духу отказать вечно краснеющей девушке. Нет-нет-нет, он не мог. Он занят. И заболел. Одновременно, да. Он занят болезнью. Какая болезнь? Он пока не уверен, но матушка определенно упоминала в рекомендациях воздержаться от распития чаев и прогулок с чересчур наивными богинями. Повод был так себе, поэтому Перси ляпнул: — Я слушаю музыку. Что было ничуть не лучше, если говорить совсем откровенно. Богиня радостно встрепенулась. — Матушка очень любит эту сонату! Не только из-за названия, конечно. Все-таки это было бы немного глупо. Немея любит многие книги чисто из-за названий, представляешь? Мы с Меной часто говорим ей, что по обложке судить дело дурное, а она… Он не мог ни пойти с ней на кухню, ни болтать с ней о музыке, ни продолжать торчать в этом чертовом коридоре ни минутой больше — и все же бросить все вот так, резко и безжалостно, без каких-либо объяснений? — Мениск… — ...конечно, не из-за названия. Но то, как этот смертный композитор говорит о чувствах, какой нежностью, печалью наполнена музыка… С этим надо было что-то делать. Наконец-то, спустя столько дней, надо было сорвать пластырь. — Ме… — Матушка вспоминает о… отца. Эндимиона, — она странно запнулась на имени, и на мгновение ее взгляд расфокусировался. — Это ведь всегда о любви, не так ли? — У меня есть девушка. Слабая улыбка на губах Мениск еще не успела исчезнуть с лица, когда она подняла на него непонимающий взгляд. Перси сглотнул. Чувствовать себя виноватым в подобной ситуации было бы глупо. Очень глупо. Поэтому Джексон приложил все усилия на развитие этой мысли, не обращая внимание на царапающий горло ком. Мениск несколько раз моргнула, и с каждым движением улыбка потихоньку начала сходить на нет. Музыка все еще надрывалась и страдала, но Перси почему-то слышал в ней исключительно показушные причитания Аннабет об из рук плохо составленном расписании в колледже. — Ты… — И я ее люблю. Правда, — он сам же поморщился от своих слов и отвернулся. Почему-то оно никогда не звучало так же хорошо, как в голове. Получалось как-то показушно и понарошку. Щеки Меник заалели и она выпалила: — Но ты ведь ее больше никогда не увидишь! — и затем, словно осознав смысл слов, произнесла тише и искренней всего сказанного до этого. — Извини. Перси, прости, я… Он дернулся от ее слов, но ничего не сказал. Он с каким-то новым удовольствием смотрел на ее безуспешные попытки извиниться, и вместе с оставшимся чувством стыда это создавало невероятный коктейль, который мгновенно сделал его пьяным. Безопасность? Чувство самосохранения? Что это? И да, возможно, в будущем ему будет совестно за все сказанное и совершенное, но это будет потом. — Расскажешь о ней? Мениск стояла напротив него, побежденная, но с такой же прямой спиной и решительным блеском в глазах, какого он не видел у нее уже давно. И только где-то в опущенных уголках губ притаилась печаль, но теперь Перси видел ее и не собирался отворачиваться. Он собирался помочь. — Аннабет. В смысле, ее зовут Аннабет. Она… — умная? сорвиголова? колкая на язык? невозможная, шикарная, ослепляющая и боги-откуда-у-него-в-голове-эти-слова? — … дочь Афины? Он попытался вызвать в памяти портрет Чейз, но в голову лезли все какие-то мелочи, вроде тетрадей с вечно загнутыми уголками, собранных в хвост кудряшек, ночного бормотания о барокко или готике — даже так она умудрялась смеяться над ним и водить его за нос. Браво, Воображала. — Вообще, она та еще Воображала, — поспешно сказал Перси, пытаясь имитировать развязный тон. Он никогда не любил напряженность в разговорах. — И она очень любит побеждать меня в спаррингах. Еще она любит умничать и… слушай, я знаю, как это звучит, но!.. Пресвятой Посейдон. Он ведь действительно никогда никому не пытался объяснить, из-за чего его угораздило втюриться в Аннабет. Мениск спрятала лицо в руках, и только спустя нескольких секунд паники до Джексона дошло, что она смеялась. — Она великолепна, — хрюкнув, согласилась богиня и вытерла выступившие на глаза слезы. — Но ты ужасен. Он был готов поспорить, но вовремя проснувшийся голос разума подсказывал, что сейчас он действительно ужасен. Может, не из-за сказанного, но из-за того, что будет сделано потом — из-за того, что он еще не успел сделать благодаря вездесущей Мениск. Конечно, Перси прекрасно понимал, что вряд ли оберегаемое столько месяцев подряд чувство сможет угаснуть из-за какого-то разговора. Помножить его загадочную фигуру на бурную фантазию Мениск, да еще и возвести в степень того, что ему от нее никуда не скрыться — результат, мягко говоря, неутешительный. И все же она снова улыбалась: не натянутой улыбкой последних двух-четырех месяцев, все еще робкой и неуверенной, но чистой и открытой. Может, она сама на подсознательном уровне подозревала, что дело не сможет выгореть, и потому тень с ее лица уже наполовину сошла — а другая половина лучилась и озаряла все вокруг. Как же он скучал по этому. Через прорези между досками ударил ослепляющий солнечный свет, и Перси невольно остановился на своем пути к выходу из своей метафорической квартиры. Сочные пятна сливались в солнечные лужи на дряхлом полу и ручейками, миллиметр за миллиметр пытались коснуться обутых в потрепанные кеды ног Перси. Он с осторожностью коснулся носком одной из луж — и свет задрожал от удовольствия и счастья. Джексон улыбнулся. Мениск улыбнулась в ответ. — Спасибо, — просто выдохнула она. — Что… что честен. Твоей Аннабель невероятно повезло. Аннабет всегда ненавидела, когда ее имя перевирали, но Перси лишь хмыкнул. Чейз определенно будет в бешенстве, когда услышит новую кличку. — Но мне определенно повезло больше других, — продолжила свою мысль Мениск, и Джексон не сразу понял, о чем она. — В конце концов, у меня есть вечность на то, чтобы примириться с отказом! Она выдохнула, что не оставалось сомнений: сказанное вслух было намного большим, чем просто словом. Она сделала его реальным. — Вечность? — А может и больше, — воспользовалась она его любимым пассажем. — В любом случае мне повезло водить с тобой дружбу, Перси! — Вечность, — странно спокойно согласился он и подумал, что, действительно — повезло. “И ты еще даже не представляешь, как”. — Ну… тогда на кухню? — Что за настойчивость? — Перси игриво выгнул бровь, и Мениск стушевалась. Он хохотнул и признался. — Прости, но нет. Мне надо… выполнить поручение матушки. Дышать пылью и стирать ладони в кровь, знаешь, все вот это. Они одновременно посмотрели в сторону звуков фортепиано. Соната подходила к своему неизбежному концу. Богиня поникла и кивнула. — Я поняла. О, нет. Нифига ты не поняла, милая. Но разве он мог..? “Опасно”, — в унисон отчеканили Мена с Аннабет у него в голове и обменялись подозрительными взглядами. Ну да, кто бы мог подумать. Видимо, что-то в его взгляде насторожило богиню, потому что она прищурила глаза и повела плечами: — Но ты же… присоединишься после “поручения”? Перси улыбнулся, и она ахнула. — Спроси у Мены. Все-таки половинчатая натура Мениск давала ей пару сотен очков вперед сестрам или даже самой Селене — она читала его полубожественную сущность как открытую книгу и даже не заморачивалась такой глупостью, как содержанием. Она знала, что и где искать и без него. — Перси, — страх снова вернулся в ее разные глаза, но на этот раз он был совсем иного рода. — Нет. Ты не понимаешь, ты… это очень плохая идея, — и уже тише. — Не делай этого, пожалуйста. Джексон понимал, что его застывшая на лице улыбка вызывала только больше волнения у стоящей напротив богини, но он не мог ничего с собой поделать: ему внезапно стало легко, так свободно, как несущейся навстречу берегу пенящейся волне, которая прекрасно отдавала себе отчет в том, что случится через пару секунд. — Не убирай мою кружку. — Что? Он рассмеялся: заливисто и открыто, как не смеялся уже давно. — Я не пойду с тобой, но ты же сделаешь одолжение в виде порции чая, верно? Ради меня? Он с наслаждением наблюдал, как ростки понимания начинают прорастать в ее голубом глазу и превращаться в сильное и изящное лунное кружево. Полное веры и надежды. — Ты не прощаешься? — Я никогда не прощаюсь, — серьезно ответил Перси и добавил. — Две ложки сахара, не больше, будь добра. Не люблю слишком сладкий. — Ага, — отупела согласилась Мениск. Она явно не услышала ни слова из только что сказанного полубогом. Ее глаза расширились. — То есть ты… Звуки фортепиано смолкли, и вместе с ними — голос богини. — Да. И мне правда пора. Боясь задержаться в комнате еще на несколько непростительно долгих минут (а то и в самом доме), Перси поспешил мимо девушки в злополучный проем, оттуда еще два коридора, потом еще одна проходная зала, маленький коридорчик, и — вот он. Сад. — Перси! Нет, он серьезно уже ненавидел этот вскрик. Однако реальности снова удалось удивить его. Это были часы Пола. Точнее, уже давным-давно его часы, но, пресвятой Посейдон… — Откуда? — удивленно икнул Перси, принимая подарок из рук краснеющей до кончиков ушей Мениск. Можно ли теперь называть их подарком в квадрате? Черт, над этим надо будет подумать. — Я думал, что их кто-то при уборке смел. — Ну, так как-то и было, — смущенно подтвердила богиня. — Просто… дело в том, что я их еще до твоего пробуждения столкнула случайно и циферблат… — В хлам, — заключил Перси и хмыкнул. Теперь стекло блестело как новенькое, и в глубине хрустального мира полубог обнаружил свое хитрое выражение. Стрелки часов приподнялись, как усы при усмешке. — В хлам, — обреченного кивнула Мениск. — Я решила, что как-то нехорошо получилось, все-таки ты был так добр несмотря на то, что матушка забрала тебя силой. Правда, время тут наше, домашнее, но раз… — Да. Да, думаю, я понял, — он благодарно улыбнулся ей и ободряюще сжал руку. Это было дико мило с ее стороны, но если чему жизнь полукровки и научила его — уши есть у всех, и у стен особенно. — Мениск, от души. Она расцвела и, приподнявшись на цыпочки, неожиданно клюнула его в щеку — тоже, видимо, от души. — На удачу, — эхом отозвались слова Аннабет, сказанные ей жерле вулкана. Или это говорила Мениск? — Благодарю, — ответил он серьезно и отвернулся. Он будто видел со стороны, как богиня точно также повернулась спиной к нему и, словно поймав неслышимый сигнал, двинулась в сторону кухни, а он — в сторону Сада. Они достигли дверных проемов и даже не задумались о том, чтобы остановиться. Тяжелые шаги Перси непривычно гулким эхом наполняли пустой широкий коридор, и из-за него полубог вдруг ощутил себя таким маленьким, а собственный скелет таким ненадежным — казалось, вот-вот и вся махина дома обрушиться сверху, лишь бы не дать ему скрыться. А там, за потолком дома (Перси впервые за все время пребывания здесь осознал, что никаких вторых этажей или подвалов не было и в помине) следом навалиться Тьма и… “Это будет не так уж плохо”, — с легким удивлением подумал Джексон, вспоминая свою популярность у Темноты. Он обернулся, чтобы еще раз увидеть ее, но окон в коридоре не было. Вместо них — вереница похожих друг на друга дверей, напоминающих офисные, с блестящими сферами ручек. Перси дотронулся до одной из них и сжал, повинуясь мышечной памяти. “А вот и теневые двери”. — Узнаешь, да? — усталый, но все такой же насмешливый голос, как и всегда. Он даже не вздрогнул, когда увидел вышедшую из примыкающей комнаты Селену. Створка плавно вернулась в исходное положение и скрыла сверкнувшие белизной клавиши, отчего-то ничем не прикрытые. Ну конечно. В доме же все связано несколькими входами и выходами, как в чертовом лабиринте. Значит, и в комнату с фортепиано есть вторая дверь, кроме коридорчика из его спальни. “Какое расточительство”, — подумал Джексон вспоминая причитания Селены об огромных затратах энергии на небольшую кладовку. Какой смысл в стольких излишних переходах? Перси продолжал молча смотреть на нее, пока богиня не вздохнула, поняв, что на этот раз дружескую беседу будет построить немного труднее. После небольшого охлаждения в их отношениях она снова начала выглядит усталой и невыспавшейся, и снова — потому что длинная на язык Немея все практически сразу же ему разболтала о старых деньках, о прошлом, о времени до Перси. ...но как же все не вовремя! Он вцепился в ручку метафорической двери обеими руками, и он не говорит, что они дрожали, но металл отчего-то мелко подрагивал и звенел. Замок беспомощно щелкал, ручка поворачивалась туда-сюда, но Джексон не смел потянуть дверь на себя. Потому что как бы трудно ни было объясниться с Мениск… с Селеной все обстояло гораздо сложнее. Проблема заключалась в том, что в понимании первой Перси был уверен. Но вот бывшая богиня луны… она продолжала подкидывать сюрпризы даже в таком разбитом состоянии. — Наверное, мне стоит извиниться, да? — меланхолично произнесла Селена, чем ввела полубога в ступор. Она хмыкнула. — Я слышала ваш разговор. В упавшей, как занавес, тишине Перси с обжигающе-холодным ужасом услышал характерный щелчок замка — и вместе с этим хруст и звон, с которыми рушились его надежды на спасение. Он увидел, как напряглись плечи богини под тканью враз потускневшего платья, и хоть глаз ее видно не было, но острый взгляд наточенного до безумия края месяца безжалостно провел по горлу. Он сглотнул. — А мне казалось, что в той комнате хорошая акустика. — В коридорах не хуже. Перси потупил и опустил взгляд — совсем как Селена минуту назад. Гудящая голова внезапно опустела, и теперь вместо устрашающего урагана по его Канзасу гулял лишь слабый ветерок. Ни о чем не подозревающая Элли ушла в свой крохотный, жалкий домик, так ни разу и не посмотрев в сторону гор. Конечно, он много раз представлял себе, как Селена появляется в самый последний момент и срывает все его планы. Он прекрасно осознавал, что от той же луны спрятаться гораздо сложнее, чем от солнца: первая даже после ухода ночи оставалась висеть на небосводе и сверлить взглядом приходящее раз за разом утро. Перед глазами тут же пронеслись все их ночные встречи с Мениск, когда уверенность, что кухонная дверь или густой плющ Сада могут скрыть от чужих глаз и ушей, была больше Большого пятна на Юпитере. Какой же он дурак!.. — Я не виню тебя, — поспешно произнесла Селена, наконец-то подняв глаза и отметив чересчур виноватый вид подопечного. Голубая радужка казалась тверже алмаза. — Нет? — осмелился сделать ответный шаг Джексон. Сколько бы ему ни нравилась Селена, в ее отходчивость верилось с трудом. В смысле, не верилось совсем. Как он уже успел узнать, больше близнецов Лето богиня ненавидела только предательства. Селена вдруг мягко улыбнулась, и Джексон подумал, что Библиотека все-таки умудрилась свести его с ума. — Ты всего лишь смертный, Перси. Очень талантливый, но все так же зависящий от времени и его быстрого бега, как и все остальные. Разумеется, к нашей размеренной жизни еще следует привыкнуть. И то, как ты отчаянно сопротивляешься… — улыбка давным-давно успела застыть на ее лице, и теперь не казалась ни мягкой, ни обвиняющей, ни злой, а чем-то средним между снисходительностью и неизбежным роком. Она знала абсолютно все в своем маленьком мирке и теперь упивалась этим. — Твое сопротивление забавляет. Джексон обиженно вскинулся. Если бы она знала, сколько он приложил к… а может, и знала. В конце концов в этом доме он был всего лишь гостем. Хозяйка стояла перед ним и давила на него тяжестью всех прожитых лет, которые никто не потрудился подсчитать. Перси не знал, что ответить, и потому продолжил молчать, все еще по-детски надеясь, что все получится само собой. Он так старался, можно же ему хоть немного удачи, всего один раз? Селена вздохнула, так и не дождавшись ответной реплики. Перси отчетливо представил загнанного в угол кролика, и глаза богини всего на секунду показались ему такими же голодными, как у питона. — Что я хотела сказать, — наконец начала Селена, и полубог с удивлением не обнаружил в ее голосе ничего хищного. — Зря ты так с Мениск. Даже слабый ветерок затих, и Тотошка перестал гонять ворон по дороге. Элли выбежала из домика за своей собакой и также застыла, прислушиваясь к мертвой тишине полей. На этот раз застыло абсолютно все — в том числе и бег нейронов в мозгу Перси, потому что напряжение в плечах богини все-таки успело превратиться в усталость, а вот значение этого до полубога так дойти и не успело. — Она бывает достаточно назойлива, — будто оправдываясь, продолжила Селена, но голос ее не дрожал и скрещенные на груди руки лежали спокойно. — Но всегда искренна в своих чувствах. И, раз уж ты здесь надолго… — Нет, — все-таки выдавил из себя он, наконец-то осознав смысл адресованных ему слов. Смысл, который ему совсем не нравился, но нес с собой такое огромное облегчение, что отказываться было бы глупо. Добавки! — У меня… — Мениск права, — жестко отрезала богиня. — Твоя Аннабет прекрасна, я даже не буду спорить, но взгляни, наконец, правде в глаза: ты ее больше никогда не увидишь. “В отличии от моей дочери”, — было безмолвно кинуто ему в лицо. Селена обладала прекрасным даром убеждения. Все-таки Луна была действительно талантлива, что ни говори. Но у правды, к безбрежному сожалению древней богини, глаза были совсем не алмазные, но цвета притаившейся за холмом грозы, которая была готова разразиться в любой момент и каждый раз сдерживалась, стоило ему улыбнуться. — Мне нравится Мениск, и она замечательная, — признал Джексон. — Но нет. В доме всегда царил непонятный полумрак, несмотря на то, что богини умудрялись идти в ногу со временем и вычитали достаточно ламп и люстр. Но, видимо, на этот раз виновата была все же не техника. Тени, спрятавшиеся в складках платья и в ставших видными морщинах, растекались по коже и ткани как горячий воск и также застывали, навсегда въедаясь в саму сущность Селены. И как он раньше не замечал этого? Ее дочери светились изнутри, так, словно в каждой из них кто-то в шутку спрятал по маленькой галактике. У Селены тоже внутри была галактика, но старая, износившаяся, та, сердце которой — черная дыра — скорее отнимает жизнь, чем дарует ее. Она была безнадежна больна, находилась на последнем издыхании, и Перси с ужасом понял, что совсем не помогал ей пережить эту последнюю стадию звездной жизни, а, наоборот, превратил миллиарды лет медленного угасания в стремительный недельный коллапс, который сжигал любую надежду на последующее возрождение. Вот-вот должно было наступить воскресенье. А еще в этот день особенно любят воскресать мертвецы. У них такая традиция или типа того, он не совсем уверен. — Не упускай шанса, Перси, — устало выдавила Селена. Она выглядела старой, очень старой. Гее было до нее как Юпитеру до настоящей звезды. — Я правда желаю тебе лучшего. Ты как никто другой должен знать, как отказ может навсегда разрушить чью-то жизнь. Как больно, когда желания людей не совпадают. Радужка ее глаз вертелась, разбивалась на сотни осколков и собиралась вновь, — прямо как разноцветные стеклышки в калейдоскопе. У него тоже был такой в детстве, пока лапища Гейба в вонючем носке однажды не наступила на хрупкую игрушку. Его отчиму она все равно никогда не нравилась. Но Перси думал совсем не о канувшем в Темноту калейдоскопе, а о взгляде, который он точно уже когда-то видел — давно, очень давно. Три месяца назад, каждый день которых ощущался как десять, а каждый час — как пятьдесят. Точно также смотрела на него Селена в тот день, когда он впервые сравнил ее смоляные кудри с тройками, ее саму отправил в королевство черв, и когда она казалась ему до непристойности невозможной одним этим фактом. Она тогда еще призналась, что видит в нем давнего друга. Он, разумеется, очень любит тупить в самые ответственные моменты, но время здесь действительно идет слишком медленно, а сборники мифов оказались внезапно интереснее, чем он полагал ранее. И миф о Селене и Эндимионе — “черноволосом красавцем с чарующим смехом” — был одним из самых грустных. Правда, он не был до конца уверен, говорилось в нем все-таки о Селене или Артемиде, но длинный язык Мениск сегодня все расставил на места. Богиня явно не собиралась делиться этим откровением с полубогом, может, посчитав, что в который раз за свою жизнь выболтала слишком много, но Перси оно было и не нужно — он мог воспроизвести сюжет и без помощи актеров. “Селена предложила ему исполнить любое желание, и юноша пожелал через вечный сон достигнуть вечной жизни, и отныне ему снились красочные сны о берегах, на которых ему не бывать, звезды, которых ему не видеть, и женщины, которых ему не обнимать…” Судя по всему, этот странный чувак действительно был счастлив навсегда заснуть, и Перси, иногда вспоминая завалы на учебе, даже отчасти понимал его. Жаль, что в мифе не говорилось, насколько была счастлива Селена после того, как прекрасный смертный предпочел ей какую-то там вечность. Богиня продолжала снисходительно и устало смотреть на него, и полубог поежился, осознав, что именно сейчас она совсем не видит его как Персея Джексона, сына Посейдона и простого парня с Верхнего Ист-Сайда. Еще хуже стало, когда он так и не смог определить, кому этот взгляд был адресован — ему или все-таки Эндимиону. — Извините, — прошептал сухими губами Джексон, совсем не имея этого в виду. Ему было не стыдно. Почему он вообще должен этого стыдится? — Извините, но нет. Он попятился. Позорно спотыкаясь и хватаясь за круглые ручки офисных дверей, молясь всем известным богам, чтобы этот проклятый Судьбой коридор наконец-то кончился. Селена же продолжала стоять все у того же прохода, скрестив руки и прожигая в нем своим снисходительным взглядом дыру, по размерам очень напоминающую дыру от Библиотеки. Тени сделали ее лицо более острым, более больным и бледным. Она стояла там, напоминая Перси призрака из хроник старинных особняков — и выглядела такой же не от мира сего, как в воспоминании с Садом. Такой же неживой. — Ничего, Перси, — она снова улыбнулась, и Джексон ощутил непреодолимое желание удавиться. — У тебя есть вечность на то, чтобы передумать. — Но… — Время здесь идет чисто номинально. Оно существует так, как я его запомнила, — она замолкла. — А помню я его очень плохо. “А еще я бессмертная богиня, у которой, в отличии от бедных смертных, особые отношения со временем”, — грозно прозвучал совсем не похожий на Селену голос между строк. Ручка была совсем близко. — И, Перси? Он споткнулся и с грохотом свалился на холодные плиты. Ковры, щедро разбросанные по всему дому, почему-то конкретно в этом коридоре отсутствовали. — Я обещала научить тебя “лунной сонате”, помнишь? Закончи… что ты там делаешь? — Чищу фак, — он кашлянул — голос снова, как полгода назад, подвел его. — факел. — Отлично. Вычищи факел, раз тебе так нравится копаться в пыли, и дуй сюда. Все-таки ты прав — акустика здесь правда хорошая, — она была невозможно далека, также невозможно, как все, что хоть немного касалось ее, и из-за этого Перси казалось, что они никогда и не были близки. — Я же дала обещание. А я всегда их сдерживаю. Дверь за ней тихонько прикрылась, но с этого ракурса Джексон уже не видел открытые всему миру, точно голые, черно-белые клавиши. Такие же, как сама сущность Селены. Он не знал, сколько точно просидел на холодном полу, точно испуганная пятилетка, но думать о чем-то было очень трудно из-за постоянно возвращающихся алмазных глаз. Сверкающих, озаряющих ночь… “Я беру”, — прикрыв глаза, подумал Перси, с пугающим удовольствием вспоминая свою глупую метафору. Невозможная черная тройка червы была как никогда нужна ему, теперь он в этом был уверен. Она предлагала… и он брал. — “Сверкающий глаз ночи”. Элли визжала и металась из стороны в сторону, наблюдая приближение нового урагана. Тотошка преданно прыгал вокруг нее, а затем юркнул во все тот же жалкий домик — и Элли, не раздумывая, кинулась за ним. Она все так же не смотрела в сторону гор, но теперь сами горы обратили свой взгляд на нее и ждали, распахнув свои вершины и пропуская ураган в Волшебную страну. Оставался последний круг. Последняя раздача. Банкир не спешил раскрывать свои карты, но Перси, честно говоря, уже было все равно — он был слишком молод, глуп и безрассуден, чтобы считаться с какой-то там Жизнью. В конце концов, его это не раз спасало, так почему сейчас должно подвести? — Может, мне тебе еще нарисовать карту? — Мена выгнула идеальную бровь и твердым движением выхватила вычищенный еще неделю назад факел из его ослабевших пальцев. — Было бы неплохо, — съехидничал Перси, но без особого рвения. Сил на это после стычки с Селеной уже не оставалось. Мена никак не отреагировала на его слова, все ее внимание было полностью приковано к отполированной ручке факела и кованому ободу на широком конце, где по всем канонам должно было жить пламя. Он был прост на вид, без всяких таинственных рун с сакральным смыслом, разбросанных на поверхности, без примечательных отметин, без истории. Он был нем, как рыба, и с достоинством хранил все секреты прошлого при себе, как пленный партизан. Но на этот раз Перси очень хорошо подготовился, так что уж кто-кто, а партизаны ему точно не были страшны. Месяцы совместной работы с Меной не прошли даром, и теперь он был на сто десять процентов уверен, что сможет сдать самый сложный экзамен по теме “Селена и разные закидоны ее ритуалов”. Он чувствовал себя глупо, но гордился этим. Надо обязательно поделиться с Аннабет потом, иначе он, честное слово, просто лопнет. Факел пусть и выглядел жертвенным, то есть, другими словами, для освещения подходил мало, но был тем, что нужно — ведь не зря же именно с ним Селена раз за разом всходила на небосвод, разгоняя липкую ночную тьму его животворящим светом. — “Сверкающий глаз ночи”, — с придыханием произнесла Мена, так нежно и любовно проводя рукой по полированной ручке, как матери гладят морщинистое тело своих новорожденных детей. — Даже не буду врать, не помню, когда видела его открепленным от этой чертовой колонны в последний раз. Мена так уверенно сжимала факел в руках, что Перси невольно подумалось, сколько раз ей давали держать его до этого. Он представил, как Селена со смехом помогает еще юной дочери взобраться на отделанную серебром колесницу и, подмигнув, дает подержать поводья, а всю оставшуюся поездку разрешает освещать путь одним из главнейших артефактов богини луны. В следующее мгновение Перси уже отчетливо представлял себе, как красива будет Мена в блестящей тунике Селены, как ткань будет свободно спадать вниз, полностью копируя звездный рисунок сверху, как кони снова повезут колесницу по протоптанному тысячелетиями маршруту, не заметив подмены, как поводья легко обернутся вокруг бледной кисти, как идеально диадема сядет на собранные в сложную прическу темные волосы… И с какой уверенностью будет сжимать свободная рука этот самый жертвенный факел, и как будут шарахаться от его яростного света попадающиеся на пути звезды и заплутавшие на небесной трассе путники. Мена, видимо, подумала о том же, потому что ее плечи, всегда гордо расправленные, вдруг опустились. Она на мгновение прикрыла глаза, справляясь с эмоциями, но, прежде чем Перси вспомнил, что надо говорить в подобных случаях, богиня полнолуния снова взяла себя в руки. Полубог невольно вздрогнул от ее до безумия уверенного в себе взгляда. В какой-то момент своей бессмертной жизни Мена наверняка по ошибке проглотила железный шест вместо амброзии, потому что такую прямую спину невозможно поддерживать одной лишь силой воли, даже Аннабет не была на такое способна. Она ступала тихо, но твердо, так, будто ни один шаг не делался без предварительного обдумывания, но при этом все ее движения не были натянутыми или искусственными, нет — Перси самолично пропишет тому смельчаку, кто осмелиться усомниться в грациозности Мены. Единственное, что осложняло положение — ее абсолютное внешнее сходство с Селеной, и поэтому от каждого ее взгляда Джексон мгновенно испытывал непреодолимое желание прыгнуть в самую глубокую впадину Мирового океана. Марианская вполне подойдет, спасибо. И теперь молодая Селена… то есть, Мена (как только лицо богини принимало обычное для него слегка надменное выражение, наваждение тут же исчезало), согласилась на его сумасшедшую авантюру и вызвалась лично организовать ему рандеву с одной приятной дамой по имени Тьма. — Если быть совсем уж откровенным, — неуверенно начал Перси, решив, что ради такого случая вполне заслужил немного откровенности. — Я до сих пор не очень понимаю, почему ты-таки согласилась помогать мне. Типа, мир, матушка, всеобщее благо, бла-бла-бла, но на самом-то деле..? Мена впервые отвернулась от факела и с неподдельным интересом взглянула на него. В ее взгляде читалось то же снисхождение, что во взгляде Селены, но оно почему-то обижало в разы меньше — может, потому что Мена со своим багажом знаний правда имела на это право. Или она просто слишком напоминала ему Аннабет своей любовью к всевозможным исследованиям, и поэтому он готов был простить ей любой каприз за выполненную работу. — А разве этого мало? — тихо вопросила она. Ее глаза — не алмазные, но окультуренные, ограненные, бриллиантовые, — светились искренностью в полумраке Сада. — Разве всеобщее благо и счастье моей матери не являются достаточно мотивацией? Вообще да, но… все ведь не может быть так просто? А как же интриги, как же скрытые козни? Мена достала из-за пазухи листок с написанными на нем ее резким почерком какими-то длинными, совсем незнакомыми Джексону словами, и — он округлил глаза — в самом сердце кованой чашечки промелькнула одна искра, другая, и спустя минуту прямо на глазах восторженного полубога расцвел прекрасный огненный цветок. Богиня сжала ручку в последний раз, ловя раскрасневшимися щеками волны тепла, и, глубоко вздохнув, с трудом оттолкнула от груди факел — прямо в руки Джексону. — Иногда люди просто добрые, Перси. “И очень скромные”, — не переминул съязвить полубог, но здраво рассудил, что сейчас не тот момент и время для подобного. Потому что… она была права. Права! Иногда… люди действительно просто делают добрые вещи, без оглядки на что-то или кого-то. И боги, кстати, тоже. — Ты же тоже идешь и за мир, — менторским тоном напомнила ему Мена. Спасибо, а то сам бы он наверняка забыл. “Просто знаешь, я же сын Посейдона. У нас в крови приходить в самый последний момент и разруливать безнадежные ситуации”, — он улыбнулся этой мысли и принял факел, про себя удивившись, насколько теплой была ручка, и насколько безопасным выглядело хрустящее пламя. — Точно ничего не забыл? — в последний раз спросила Мена, уже листая заранее приготовленную книгу. Перси сглотнул, наблюдая за тем, с какой легкостью перелистываются бесполезные для них страницы. Сейчас был последний момент, когда можно было пойти на попятную, и богиня полнолуния это прекрасно осознавала, давая ему последний шанс передумать. Потому что как только будут сказаны заветные слова, и объятия Тьмы снова разверзнуться, проглатывая полубога, поворачивать назад точно будет некогда. — Я нашел часы, — ни с того, ни с сего поделился Перси и нахально улыбнулся богине. — Теперь точно все. Он представлял себе этот момент так много раз, что знал его наизусть, все возможные сценарии, все возможные концовки и вердикты судей. Он грезил о нем месяцами, в лепешку разбивался, чтобы Селена наконец-то поручила почистить этот чертов факел и убрала с него запечатывающее заклинание… И это также было одной из причин, почему он ну никак не мог принять предложение Мениск, даже если бы сильно захотел. Потому что он знал, что стоит она не меньше десятки. Но на руках у него уже числилось восемнадцать очков, а набрать больше двадцати одного сродни проигрышу. Как в блэкджеке, так и в жизни. Потому что предложение Мены он принял гораздо раньше, чем факел Селены, раньше даже, чем он узнал о влиянии Немеи на матушку и успел им воспользоваться. Брать еще одну десятку он не мог, а вот тройку… Потому что насколько бы Селена ни была могущественной, ее время прошло. Она доживала свой звездный долгий век на краю вселенной, скрытая ото всех завесой темной материи, и стоила в его игре разве что тройку, но не больше. Зато — невозможную. На вкус Перси это всегда самое важное, если вам интересно. Потому что именно эта тройка принесла ему победу — ошеломительную и крышесносную. Ну же, кто еще осмелиться быть первым существом, сумевшим прорваться из мира во Тьму и обратно? Только сегодняшний победитель в извращенный вид блэкджека, такого любимого Жизнью. — У меня Очко, — вспомнил любимую фразу Гейба Джексон и рассмеялся. — Месомена плохо на тебя повлияла, — раздраженно проворчала Мена и заправила выбившуюся чернильную прядь за ухо. — Иди. И он пошел. Не споря, просто повинуясь ее спокойному властному голосу, уверенный, что раз сегодня удача наконец-то на его стороне, то можно и согласиться побыть рядовым на то короткое время, пока у него будет достойный генерал. Потому что скоро… ...скоро пиковый лес сомкнулся за его спиной, и крохотная фигурка в ослепительно-белом платье на веранде была не больше ногтя на его мизинце… ...скоро даже прозорливый лик луны был вынужден вернуться на свое привычное место на небосводе, опасаясь навсегда застрять в сросшихся острых ветвях соседних деревьев… ...скоро придающий уверенности шепот Мены смолк, поглощаемый чем-то знакомым, и Перси ощутил себя бумажным корабликом, отправленным неразумным ребенком в свободное плаванье в сточную канаву… ...скоро полубог подумал, что все это странным образом напоминает ему Библиотеку, и заливисто рассмеялся этой мысли, до чертиков напугав себя… ...скоро царапающие до крови ветки расступились, и теперь он брел в темноте — Темноте — один, держась за ослепляюще-животворяще-живущий факел, как за доску в бушующем море, понимая, что это его единственная надежда на спасение… Ему показалось, что кто-то зовет его из-за спины — в его метафорической квартирке там как раз находились заколоченные окна с видом на отражающийся в небесах океан, и именно поэтому он предпочел не обращать на это внимания. Он с неведомой доселе уверенностью схватился за круглую офисную ручку (которая все-таки оказалась знакомо-бархатной) и дернул дверь на себя. Расправил руки в стороны. И Тьма обняла его в ответ.