Давняя обида

Персефона покинула его почти сразу. Нико бы сказал сбежала, но боги ведь не бегут от ослабленных полукровок и неловких разговоров? От неизвестности бегут. От излишней сентиментальности тоже. Могут сбежать со стыда, почему нет. Глупые, глупые боги. Такие похожие на презираемых ими людей, подумал Нико, вслушиваясь в быстрый топот за захлопнувшейся с силой дверью. Ди Анджело добрался до изрядно смятой кровати и со стоном повалился на нее, чувствуя, как растягиваются уставшие мышцы. Слишком большой соблазн — остаться в таком положении и заснуть часов на тринадцать, чтобы забыть все произошедшее как страшный сон. Чтобы проснуться с утра и понять, что все вернулось на круги своя: ловкое игнорирование отца, отсутствие какого-либо уважения со стороны Персефоны, недельная отлучка неизвестно где и триумфальное возвращение в ссадинах и с новой порцией простуды — все, как они любят, примите и распишитесь. Но в то же время было слишком очевидно, что эти мифические круги, на которые все должно каким-то образом возвращаться, были благополучно кем-то уничтожены, потому что, честно? Нико не уверен, что из-за смутного беспокоящего зуда в голове сможет вести себя с божественной родней как раньше. Он не уверен, хочет ли. Это пугало даже больше. Ди Анджело не просто знал, он помнил, что все было хорошо какие-то несколько дней назад. Может, не на сто процентов, но явно лучше, чем обычно. Полубог не мог описать точно произошедшие события или процитировать что-то, но ощущения — а его учили им доверять — были очень, очень теплыми. Напоминало жар костра в Лагере Полукровок и тепло от кожи Бьянки — или ядерную смесь из всего этого. Обидно забыть такое, невероятно обидно. Он бы хотел помнить. Он бы хотел это вернуть, без вопросов. Но что подразумевалось под «этим» — воспоминания или тепло — только предстояло выяснить. — Как раз этим и займемся, — вздохнул ди Анджело, в последний раз сладко потягиваясь на кровати. Он приподнялся на локтях, оценил самочувствие и сполз с постели на пол, оттуда прильнул к двери и осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл ее. Пусто. Наверное, Аид еще не успел отдать приказ об охране сына. Впрочем, полукровке было только на руку отсутствие шпионов отца. Сейчас у него, впервые за долгое время, действительно был выбор. Нико мог в очередной раз сбежать из-под надзора к знакомым из Лагеря и разузнать детали произошедшего там, как он всегда и делал. По крайней мере, полукровки уже вполне могли составить парочку рабочих теорий, по которым ди Анджело с легкостью бы восстановил хотя бы часть своих воспоминаний. А еще он мог отправиться к Аиду и вызвать его на откровенный разговор. Он, в общем-то пытался это сделать довольно давно, но не особо печалился из-за неудач: никто не питал иллюзий, что разговор будет легким. Воспоминания ему таким образом не вернуть, но вот то тепло… он не знал, как они пришли к нему тогда, но, может, еще есть шанс восстановить его? Кому нужны воспоминания, если самое главное из них все равно будет в их распоряжении? Нико вышел в коридор и так же осторожно прикрыл за собой дверь. Он по-прежнему был один, и некому было дать совет. «Разговаривать с отцом… ну, он не очень воспринимал эту идею раньше, с чего ему принять ее сейчас?» — нахмурился полукровка. — «Попробовать можно, конечно. Обязательно, даже нужно», — он оглянулся в сторону ведущего в Сад прохода. — «Но не сейчас». Исход разговора с Аидом был непредсказуем. Риск мог как оправдаться, так и нет, и все стало бы только хуже. А вот побег к полукровкам? Они хоть и не любили его, но всегда помогали. Никаких накладок. Для Нико выбор был очевиден. Его выработанная привычка все делать в тайне от отца имела на него больше влияния, чем он предполагал. Поэтому сын Аида выбрал воспоминания и, серьезно настроенный, двинулся обратно к Саду — отец наверняка уже ушел, а вот миссис О`Лири все еще была там и вполне могла донести его, слабого, до Лонг-Айленда, отлично сэкономив ему силы. Идеальный план, хоть и отдавал каким-то чувством дежа вю. Но сейчас им отдавало буквально все, поэтому полубог лишь отмахнулся. Ведущие в Сад двустворчатые двери были как раз перед ним. Нико решил перестраховаться и заглянул в небольшую щель, чтобы убедиться окончательно — и опешил. Потому что Аид никуда не уходил, а вместо этого… с шоком и отвращением одновременно жал руку Джейсону Грейсу. «Вот это поворот», — нервно усмехнулся ди Анджело. Это к нему на выручку? Или случилось что-то действительно плохое, раз гонцы устремились аж в Царство Мертвых? Он не стал гадать и снова прильнул к щели, напрягая слух и зрение. Грейс выглядел таким усталым, что невольно устранил почти все подозрения Аида. Его лицо отдавало нездоровой зеленцой, а в кругах под глазами можно было бы спрятать и спокойно унести троих Нико. — Извините за беспокойство, сэр, но случилось нечто чрезвычайное. Думаю, вы уже и сами поняли, — он скосил глаза на переворошенный Сад, на что Аид оскорбленно ощетинился. — Правильно думаешь, полубог. Ой. Насмешливое обращение указывало, что отец был опасно раздражен. Ди Анджело даже не помнил, когда в последний раз слышал подобный тон в свою сторону — вполне возможно, несколько лет назад, но не позже. На месте Джейсона ему бы стало как минимум некомфортно. Но сын Юпитера никак не отреагировал на грубость бога. Он был настолько не от мира сего, что, казалось, вот-вот свалится прямо здесь и сейчас и заснет счастливым сном младенца. Кто-то переживал свои не лучшие дни. Вообще, странно. Джейсон всегда был увлечен своим планом, тем, что он делает. А сейчас… ни огонька, ни задоринки. Либо Грейс окончательно разочаровался в своей стратегии, либо… все настолько плохо, что даже стратегия бывшего претора никак не спасала положение. Нико не устраивал ни один из вариантов, хотя самым верным решением было бы спросить у самого Джейсона, что в данный момент представлялось невозможным. Хотя… — И из-за этой чрезвычайности, сэр, мне бы хотелось предложить вам закончить нашу встречу как можно скорее. Медлить в таких ситуациях, — он вдруг поморщился, точно вспомнил нечто неприятное. — непозволительно. — Согласен, — быстро последовала ответная реплика Аида. «А со мной ты так быстро не соглашаешься!» — язвительно подумал ди Анджело. Где твоя сговорчивость, когда она нужна? — Мы можем вполне обсудить это прямо здесь или… — бог окинул взглядом еле держащегося на ногах племянника и чуть смягчил тон: опасностью от него не пахло, решительностью тоже, да и полным гордости из-за знакомства с Олимпийцами он не выглядел. — Я попрошу организовать стол в переговорной, хотя это может занять немного дольше времени, она, гм, давно не использовалась. — Я понимаю, — тут же закивал Джейсон. — И я согласен. Мы управимся всего за… — Владыка-а, — все еще стоящая неподалеку гарпия смотрела на Аида взглядом из оперы «не-надо-так». — Вы забыли правила? — Правила! — одновременно с отчаянием выкрикнули оппоненты и с интересом взглянули друг на друга. Судя по всему, если они и не нашли общий язык, то чувствовать взаимную симпатию начали точно. — Один день, — гарпия была неумолима. — Начнется хаос, если все начнут нарушать правила одно за другим, так и чувство меры потерять недалеко!.. Она звучала очень, ну очень занудно. Интересно, весь здешний персонал был так повернут на правилах? Скелеты и гарпии, по крайней мере, — без сомнений. Хотя в ее словах и было рациональное зерно, присутствующие скорее славились как раз-таки нарушением, чем соблюдением, ну, а события, которые собрали их здесь — и которые вполне вписывались в речь гарпии — были благополучно забыты. Нет воспоминаний — нет доказательств. К сожалению. — День, — обреченно повторил Джейсон, сверля раздраженным взглядом гарпию. «Ура!» — Нико был готов вопить от радости. Лишь бы отец… — Хм, выбора у нас нет, как я погляжу, — он повернулся обратно к Грейсу и гораздо вежливее, нежели раньше, обратился к нему. — Тогда я прикажу подготовить одну из комнат для тебя. Я не очень разбираюсь в смертных часах, но сейчас, вроде, ночь. Начнем наши переговоры утром, — он тяжело вздохнул. — Сейчас нам всем необходим отдых. Да. О, да. Вы понимаете, понимаете? Джейсон остается! А это значит, что Нико всегда может пробраться к нему в спальню и договориться, чтобы сын Юпитера помог ему выбраться отсюда. — Но вы же упомянули, что случилось нечто чрезвычайное, — педантично напомнила гарпия. Они оба — и Аид, и Джейсон — мечтали заняться прямо сейчас художественным удушьем, но и одному, и другому мешали правила приличия. Для ди Анджело с высоты своего опыта знакомства с ними это было более чем очевидно, и он хихикнул в кулак. — Разве вам не следует обсудить это прямо… — Не-а, — Грейс совсем устало мотнул головой. — То есть, чрезвычайно, да, оч-чень чрезвычайно, — он перевел взгляд на бога. — Но… не настолько. Аид понимающе кивнул. Ох уж эти официальные формулировки. Они снова пожали друг другу руки — с гораздо большим удовольствием, чем в первый раз. — Добро пожаловать, Джейсон Грейс. Сын Юпитера болезненно улыбнулся в ответ: так, словно боялся, что Владыка Подземного Царства только что сморозил самую большую глупость за всю свою жизнь. Нико отлип от двери и тихонько отошел назад, к общему коридору. Приезд бывшего претора был неожиданным, но, черт, происходило нечто очень странное и малобъяснимое, поэтому сын Аида был бы рад видеть любого знакомого — и особенно Джейсона. Уверенность в то, что тот пришел за ним, ослабевала с каждой секундой (наверное, он вообще не знал, что ди Анджело сейчас здесь), но это лишь означало, что случилось что-то серьезное, и помощь Нико могла пригодится, ведь так? Он хотел бы, чтобы она пригодилась. Все, что ему оставалось — дождаться, пока во Дворце все успокоятся и ему откроется путь до спальни Грейса, а пока… пока можно поваляться пару часиков на мягкой кровати. Побаловать себя напоследок, потому что усталый вид друга напомнил Нико о его собственном незавидном самочувствии. Возможностью отдохнуть надо воспользоваться, ведь неизвестно, куда их занесет потом… Вот и его дверь. Вот и резная ручка, металлическая, красивая. Вот и едва слышный скрип петель. О, а вот и отцовский плащ, который накидывают ему на голову… — По-па-лся, — сладко пропели в ухо, прежде чем встряхнуть полубога, точно кота в мешке. — Это было необходимо? — озабоченно спросил второй голос. — А как иначе? Джейсон провалился в роли дипломата, пора брать дело в свои руки, — отмахнулся третий. Черт. Опять это знакомое, очень сильное знакомое чувство. И голоса — до дрожи знакомые. Нико с силой зажмурился, приказывая себе забыть о страхе. Олимпийцы, как же не узнать Олимпийцев? Но пугало даже больше не это, а то, что он вспомнил — вспомнил, как самостоятельно шел в Архив, как пробрался в ОХИВЗВ и как попал в божественную засаду, а потом… потом все это закончилось. И он забыл. Зачем он шел в Архив? Да Кронос его знает, смысл в том, что никто его не крал, а Олимпийцы по какой-то причине вдруг заинтересовались его персоной! Отец будет в ярости, когда узнает, мстительно подумал ди Анджело. Мерное покачивание плаща укачивало его. — Давайте, уходим, а то будет как в прошлый раз. — А Аид? Дрожью тонкого стекла звенела тишина, пока Гефест не разбил ее своим вечно невозмутимым голосом: — Здесь остается Грейс. Весь гнев дяди будет направлен на него. «Подождите… Джейсон пришел от имени Олимпийцев? Или они… у них был общий план? Так какого?» От слепящей темноты и отдаленных криков вечно страдающих душ ему становилось дурно. Все произошло слишком быстро, чтобы что-то понять, но в воздухе стояла вонь, которую Нико отличил бы всегда и везде: так пахло предательство. Только вот чьим — это было определить ему не под силу, не сейчас. А там и время покажет. — Отец убьет нас. — Заткнись, — прошептали со странной интонацией. Если бы ди Анджело попросили сделать ставку, он указал бы на страх. — Уходим. Нико в испуге попытался схватится хоть за что-то — но в руках была только все та же злосчастная палка из ОХИВЗВ, которую он так и не соизволил выбросить, стенки же плаща были гладкие и противно-холодные: его давно никто не надевал, отчего ткань казалась мертвой. Ха-ха, Перси бы оценил. Самые худшие ожидания Нико оправдались — Олимпийцы телепортировали. Сын Аида ощутил, как что-то его подхватило, молниеносно разорвало на куски, на частицы, на атомы, на… нечто меньшее, чем атомы (Бьянка рассказывала ему про кварки, но помнить что-то? Это для слабаков), а потом также быстро собрало воедино — и резко встряхнуло, так, что палка выскочила из рук и шарахнула его по голове. Ну что за день. Даже мертвые души немного успокоились, переживая новые ощущения. Плащ-мешок с некоторой долей аккуратности положили на пол, и Нико услышал характерный звук: Олимпийцы, наверное, сразу же смылись. Что было неплохо, в принципе, если бы не одно, но — он понятия не имел, где находится и за каким, Кроноса ему в дедушки, он понадобился богам. Инструмент? Источник полезной информации? Заложник? «Сначала надо выбраться отсюда», — заключил ди Анджело после нелегких раздумий, чувствуя приближение тошноты. — Или меня вырвет прямо в отцовский плащ. Аиду навряд ли понравится. Хотя он может и посмеяться. Никогда не понимал его». Не прекращая ворчать ни на миг, он принялся барахтаться в черной ткани, как в волнах Лагерного Озера, куда его однажды столкнул идиот-Джексон. Что тут, что там — приятного мало. И, что хуже всего, у него ничего не получалось, но там ему помог Перси, а здесь… Здесь некому было ему помочь, и руки от этой мысли предательски затряслись. — Успокойся, — громко сказал сам себе сын Аида. Звук собственного голоса помогал сосредоточиться. — Ты много раз справлялся и один, почему этот должен стать исключением? — Ума не приложу, — ворчливо ответили ему. Нико моргнул. Как обычно это бывает, он не ожидал ответа на свой риторический вопрос, но. Но. Это было любопытно. — Да? — Да, — чьи-то руки снаружи усиленно пытались распутать кокон из плаща Владыки мертвых, и до ди Анджело вдруг дошло, почему ему не удавалось выбраться самостоятельно: не согласовав действий, они наверняка перекрутили все, что только возможно. Наконец, край плаща был отогнут, и Нико предусмотрительно зажмурился — не хватало ослепнуть от яркого света в довесок ко всему. — Открывай глаза, — мягко посоветовал родной голос, больше не искаженный несколькими слоями плотной ткани. — Света нет, если ты боишься этого. — Хейзел, — сын Аида открыл глаза и резко сел, обнимая сестру. Левеск ласково засмеялась, сжимая его в ответных объятьях. На ней была та самая куртка, что они купили вместе с Фрэнком на ее день рождения. Они специально выбирали с минимумом блестяшек и множеством красивых шовчиков: их переплетения складывались в загадочные узоры, напоминающие рисунки на стенах пещер, куда Нико однажды забрел во время пробного путешествия по теням. Он проследил взглядом один из узоров на плече сестры и почувствовал, что начинает успокаиваться. Не вынужденно, как это было несколько минут назад, а по-настоящему — он обмяк в ее руках, позволяя голове немного завалиться в бок. Мягкая, добрая, ласковая Хейзел. Как же тебя не хватало эти часы… эти дни? — Нико? — испуганно прошептала Левеск. — Я так рад, — нетвердо начал ди Анджело. Черпала ли телепортация силы из богов или из него самого? Потому что он чувствовал себя выпитым до дна и только и мог, что мямлить. — Так рад, что ты цела и здорова, Хейзел. Уровень адреналина в крови начал предсказуемо спадать, и сын Аида больше не прикладывал каких-то видимых усилий для того, чтобы держать себя в сознании: все вдруг стало совершенно до лампочки. Странно, потому что обычно ему было несвойственно равнодушие, но теперь… … теперь он был пуст. Его энергетическая отметка была на нуле, и он хотел только одного: заснуть в объятиях сестры. В безопасности. В тепле. Как от Лагерного костра. Как от кожи Бьянки. Как от забытых дней в Подземном Царстве. — Нико, не смей засыпать, — пригрозила ему Левеск. Ее голос подозрительно звенел, но, Хейзел, если бы ты знала, как трудно… — Я постараюсь, — сипло ответил ди Анджело. Кажется, этим он напугал ее даже сильнее, чем внезапно напомнившей о себе слабостью. — Ты права. Сейчас нельзя спать. Нужно… действовать… Дочь Плутона мягко отстранилась и внимательно вгляделась в его лицо, придерживая полукровку за плечи. Нико смотрел на нее в ответ, но не разбирал ничего в мыльных и приглушенных очертаниях закружившегося мира. Он поднял руки, слепо нашарил кисти сестры — и схватил их. Хоть какая-то опора, это хорошо. А вот что было совсем нехорошо — то, как Хейзел болезненно дернулась от его прикосновения, хоть и постаралась тут же скрыть это за внезапным вопросом: — Ты не в порядке. Что они с тобой сделали? Нико? — Нет, погоди-ка, — более уверенно возразил ди Анджело. Перед глазами все еще плыло, но беспокойство о сестре перевешивало собственную слабость с лихвой. Ее дерганье ему категорически не нравилось. — Что они сделали с тобой? Покажи руки. — Нет, — дочь Плутона резко отшатнулась, случайно оттолкнув брата. Не в силах сопротивляться силам притяжения, он опасно накренился, но Левеск быстро опомнилась и поспешила подхватить ослабленное тело. Они были такими упрямыми, ох, а это кто? Старая подруга головная боль? — Нико, ты… — Сон, — раздался хрип. — Сон поможет. Отец… сказал так. — Ты был с Плутоном? — удивилась Хейзел, но у ди Анджело уже не было сил на слова: он просто кивнул, решив не вдаваться в греко-римские подробности. За что Нико ее любил — она быстро подстраивалась под обстоятельства. Римлянка перехватила его поудобнее и осторожно уложила все на тот же плащ. Так осторожно, что на мгновение ее поглаживания показались чьими-то другими… но он не позволил себе развивать эту тему — а потом сразу заснул, едва его голова коснулась гладкой и навечно мертвой ткани. Нико спал и видел сны. Не привычные кошмары, входящие в стартовый пакет любого полубога, и даже на пророчества это было не очень-то похоже. Это был Сад Персефоны, такой же, каким он увидел его сегодня — праздничный, с бессмысленной мишурой и мигающими гирляндами, но выглядел он все-таки более аккуратным. На ум упорно лезло аидовское «порядок», и полубог решил, что оно действительно подходит лучше всего. Он стоял в сугробе наколдованного снега и протягивал смеющейся Персефоне красный елочный шар. Она не спешила его брать, и ди Анджело продолжал наблюдать за своим растерянным отражением: разве возможно быть такими счастливыми? разве они способны на такое счастье? разве он заслужил? Прекрасная дочь Деметры вдруг прекратила смеяться, и Нико обернулся. Он знал, что там, в воротах Сада, будет стоять угрюмая фигура отца, и потому ни капельки не удивился — но шар все равно, против воли и бесплодных усилий его ватных пальцев, выскользнул из рук и странно-бесшумно разлетелся на осколки. Полукровка ойкнул. Аид приблизился к ним. — Неужели это так трудно — спокойно держать что-то в руках больше пяти минут? — Я уберу, — отчеканил ди Анджело, наклоняясь. Он знал, что сейчас отца лучше не злить. — Вот что ты делаешь, — разозлился Владыка мертвых. — Не прикасайся к осколкам, они острые. Нико спрятал кулаки за спину и крепко сжал челюсти. Почему он всегда был таким… таким… невозможным, непонятным, раздражающим, лезущим не в свое дело… — Я уберу сам, — тем же тоном продолжил бог и, невозмутимо присев на корточки, принялся собирать алые кусочки стекла. «Это же не просто сон», — думал ди Анджело, с беспокойным чувством в груди наблюдая, как отец пытается осторожно убрать осколки и при этом не порезаться. — «Это воспоминания. И Рождество, что было несколько дней назад. Но разве это правда было? Я помню Персефону, но Аид? Аид никогда бы так не поступил». Отец бы никогда не стал выполнять работу слуг. Он бы подозвал уборщиков или заставил бы убирать самого Нико — с него станется. «…или нет», — подсказала вечно разумная часть, не стесненная предубеждениями. Это было нечто гораздо, гораздо большее, нежели просто сон или воспоминание. — Я помогу, — тихо пробормотал полукровка и, присев рядом с отцом, принялся подбирать более мелкие кусочки, пропущенные богом. Все самые крупные были уже собраны самим Аидом, и ди Анджело с усмешкой подумал, что ему надо очень постараться, чтобы порезаться. Он между делом поднял глаза на отца, а затем — вниз, на его руки, и охнул. Бледные пальцы были испачканы в золотистом ихоре. И в отличии от человеческой алой крови, его было невозможно спрятать среди красных осколков шара. Аид быстро упрятал покалеченные руки под плащ — тот самый, на котором сейчас лежало уставшее тело его сына — и отвернулся. — Спасибо за помощь. Нико очень хотелось ответить. Сказать что-то, поведать многое, даже самое бессмысленное и незначительное, но его шанс был упущен, и он это прекрасно понимал. — Спасибо тебе, — полубог сказал это грязно-серому потолку их небольшого подвальчика, чем тут же привлек внимание приунывшей Хейзел. — Тебе же стало лучше? — жалобно поинтересовалась она. Кажется, он перепугал ее до чертиков. — Да, — ди Анджело искренно ей улыбнулся, чем спровоцировал робкую ответную улыбку. — Да, теперь мне намного лучше. Левеск облегченно выдохнула и помогла ему приподняться. После нескольких часов сна он действительно чувствовал себя гораздо лучше, хотя где-то внутри уже зрело подозрение, что потом эта короткая передышка ему еще аукнется сильной сонливостью. Хейзел отвела его к деревянной длинной скамейке у грязной стены и присела рядом, все еще не решаясь отпустить рукав его куртки. В подвале было прохладно, изо рта иногда удавалось выпустить слабенькое облачко пара, но царящий здесь полумрак с душащей вонью с лихвой перебивали первые два пункта. Нико украдкой осмотрелся: какие-то черепки, ящики, паутина. Долго же сюда никто не заходил. — Где мы? — он обернулся к сестре. Она выглядела немного потрепанной, но у них бывали и худшие времена. — Если бы я знала, меня бы тут уже не было, — грустно ответила Левеск и постучала кулаком по стене, которая при ближайшем рассмотрении оказалась земляной. — Чувствую металлы, какие-то жестянки, могу даже примерную характеристику состава земли предоставить, но указать в определенную точку земного шара? Спроси чего полегче. Что-то мешает. Как будто… заслон, понимаешь? Оно вертится на языке, под носом, в уголке глаза — а поймать я его не могу, точно кто-то хватает и прячет за спину, — она покачала головой и вдруг отвернулась от брата. — Хейзел? Она одернула куртку. — Прости. Ненавижу чувствовать себя бесполезной. — Представляю себе, — Нико тоже отвернулся. — Так зачем Олимпийцам понадобились дети Аида? — Ой, да им все нужны. А вот мы как раз не очень, но, судя по всему, что-то пошло не так, — быстро развернулась к нему Хейзел, обрадованная сменой темы. — М-м-м, — Нико долгим взглядом посмотрел на нее. — Ясно. — Подожди, ты не в курсе? Про ссору и разрушенный Олимп… мир… не смотри на меня так! — чистое недоумение на ее лице сменилось хмуростью. — Так ты не знаешь. Ну, по крайней мере, теперь визит Джейсона в Подземное Царство становился более логичным. Потому что словосочетание «разрушенный Олимп и мир» определенно тянуло на звание чрезвычайной ситуации. Хейзел знала не так много, как Нико надеялся — только общие факты, что ей рассказали римляне, боги и Джейсон, и до чего она смогла додумать сама. С первого взгляда казалось, что это уже было немало, но в конечном итоге становилось ясно: путаница в чувствах и воспоминаниях ни к чему хорошему не привела. Сестра в двух словах пересказала ему свою прогулку на Рождество, и то, как по непонятному приказу Марса ее быстро доставили в Нью-Йорк на Олимп, где она встретилась с Джейсоном, внезапно принявшего сторону богов. — Да не может быть, — неверяще пробормотал Нико. Он видел его несколько часов назад. Он стоял в нескольких метрах от него. И именно он был в сговоре с Олимпийцами, которые пытались выкрасть детей Большой Тройки для шантажа. — Но почему тогда он не с нами? Какое-то вип-положение на правах отпрыска Зевса? — Я… не уверена, что Зевс играет здесь какую-то роль, — Хейзел придвинулась и прижалась к его боку. — По дороге в зал Арес упомянул кому или что-то вроде того. Одним словом, он не в курсе происходящего. — Еще бы, — вздохнул ди Анджело. Он посмотрел сверху вниз на сестру и приобнял ее. Прохлада уже серьезно начинала напоминать мороз. — Скорее всего, в идеале мы должны были перейти на сторону Олимпийцев, — продолжила тихо Хейзел. — Место они выбирали впопыхах. Не думаю, что Джейсон бы одобрил, — она хохотнула. — Знаешь, Нико, может, в чем-то они и правы. Большая Тройка никогда не соглашалась мириться в угоду здравому смыслу и мировому порядку. Возможно, сейчас, когда где-то разгуливает новый враг, такие меры действительно необходимы. — Но ты не согласилась, — усмехнулся по-доброму ди Анджело. — И ты знаешь, почему, — она сжалась в комочек. Олимп до сих пор пугал ее. — Меня интересует другое. Согласился ли кто-то еще… и почему не согласился ты. — Меня не спрашивали, — просто ответил Нико и подул на замерзшие пальцы. Они начали мелко подрагивать. — Плащ на голову, и с концами. Ох, отец точно не будет в восторге. Если Зевса они решили не трогать, Посейдона за важную фигуру больше не считают, то вот Аид… ему плевать, кто и что о нем думает, — от этой мысли даже пальцы не так сильно мерзли. Независимость… ладно, он признал, что она не всегда работала против них. Хейзел отлепилась от брата и смерила его внимательным взглядом. — Значит, не спрашивали, — все еще окрыленный сын Аида мотнул головой. Сестра резко вдохнула. — Значит, они больше не верят в нашу поддержку. — Ну и поделом, — Нико так же, как Хейзел, подтянул колени к груди. Холодно, холодно, холодно, черт возьми! — Но Джейсон, — тихо возразила Левеск и сползла на пол, за плащом. Хм, а в нем действительно может быть теплее… если не обращать внимание на орущие души грешников, конечно. — Значит, — возвестила она в третий раз. — они больше не желают сотрудничать с Джейсоном. Ты сказал, что видел его. Наверняка он пришел торговаться с Аидом. Зуб даю, Олимпийцы думали, что из-за меня у них больше шансов! Она засмеялась, и Нико поежился. Это был нездоровый смех, не такой, каким обычно смеялась Хейзел. — Я просто подумала… как легко все может покатиться в тартарары, — Левеск сидела к нему спиной и непонятно было, к кому она обращалась: то ли к плащу, то ли к брату, то ли к самой себе. Ее шепот едва доходил до ди Анджело. — Олимп лишился правителя всего на полдня, и мы уже не имеем понятия, кто за кого, кто прав, и кого в этой пучине держаться. Сейчас Олимпийцы действуют вместе, но потом? Они уже отказались от Джейсона, потом им станет неугоден кто-то еще. Снова возникнут «могучие кучки», которые начнут воевать друг с другом. И что тогда? Разве мир сможет выстоять? Разве мы сможем выстоять? — О чем ты? Хейзел подобрала плащ и поднялась на ноги. Повернулась к брату. — Мы всегда знали, против кого воевать. У нас была Гея, до этого, я знаю, был Кронос. Единственным возможным выбором были боги. Но теперь? — она сильно напоминала потерянные души на Полях асфоделей со своим отчаянно ищущим выражением на лице. Впечатление было до того сильным, что Нико заморгал, лишь бы прогнать его. — Олимпийцы стремятся к благородной цели, но ровно до того момента, как кто-то из них не придумает нечто более благородное, — она задрожала. — Я знаю, каково это, когда не к кому обратиться за помощью. И если все и дальше пойдет по накатной, то в итоге нам придется выбрать сторону, потому что боги ничего не стоят без нас, а мы в такой же мере беспомощны без них. Только выбирать придется не из двух очевидных вариантов, а из большего, гораздо большего количества! Нико не мог вспомнить последний раз, когда Хейзел позволяла себе срываться на крик. — Я не хочу новой войны. Я не хочу воевать. Я не хочу ничего выбирать. Я просто… хочу пожить. Немного. Совсем чуть-чуть. Обычной жизнью, знаешь, с маленькими радостями и большими печалями, но именно жить, а не выживать. Ди Анджело видел лишь ее силуэт, но даже его дрожи и вздрагиваний ему хватило по горло. Кто не боялся? Все боялись. Но Хейзел, в отличие от них, было, с чем сравнивать. — Смута хуже поэзии Аполлона, — несмешно пошутил Нико и протянул сестре руку. — Давай, иди сюда, здесь слишком холодно. Левеск простояла, окруженная полумраком, еще несколько секунд, и только потом нетвердой походкой подошла к брату, уселась как можно ближе к нему и укутала обоих в отцовский плащ. Вместе было не так холодно, и вместо страдающих душ ди Анджело слышал лишь торопливую сердечную дробь и едва слышные всхлипы. Иногда он диву давался, как Хейзел умудрялась за доли секунды перейти из состояния хладнокровной римлянки в безнадежно испуганную девочку. Он понадеялся, что со временем поможет ей хотя бы немного, потому что однажды придет время, когда Левеск придется столкнуться с этим самой. Из него вышел такой себе младший брат, и поэтому роль старшего он сделает своей лучшей. Если уж ему не удается сыграть спасителя мира… Хейзел завертелась и толкнула его локтем в бок. — Ты опять кости в карманах таскаешь? — она звучала скорее обидно, нежели удивленно или испуганно. — Прямо под ребра, Нико, это слишком жестоко даже для тебя. — Я оставил их у Аида, — на автомате огрызнулся ди Анджело, особо не задумываясь над ее репликой. Ему было тепло и комфортно. И почти спокойно. В голове активно крутились шестеренки и зажигались лампочки, возвещая, что идея побега скоро будет в их полном распоряжении. Кости сейчас волновали его в последнюю очередь. Хейзел успокоилась этим объяснением, но через минуту или около того толкнула снова, на этот раз гораздо больнее. — Вытащи их, иначе я заберу плащ. — Да нет там ничего. — Нет, есть. Сын Аида мысленно сосчитал до десяти и вспомнил о своем недавнем обещании. Может быть, это будет даже труднее роли спасителя мира, такой сценарий он почему-то не рассматривал. — Смотри, — ди Анджело сдернул плащ и быстро встряхнул его, больше для вида, нежели действительно пытаясь что-то доказать. Они уже успели согреть мертвую ткань собственным теплом, и возвращаться в холодный и морозный мир не хотелось совершенно. — я же сказал, что у меня при себе костей никаких нет. Абсолютно ни-че-го! На последнее «го» из складки плаща в лучших традициях театра выскочила палка, которую недавно так желал забрать Аид, и, глухо стукнувшись о пол, треснула: небольшой набалдашник, украшавший один из концов, отлетел прямо в противоположную стену. В трещине что-то интригующе белело. Хейзел схватила брата за руку, и тот, сглотнув, посмотрел на нее. Он подобрал это нечто в заброшенной части Архива, а значит… — Я была права, — пафосно заявила Левеск и, по-кошачьи спрыгнув со скамейки, ринулась за палкой. Ди Анджело издал негодующий возглас и переместился на пол вслед за ней. У них семейное топить за собственную правоту, что ли? — Нико, смотри, это футляр, — она присела на корточки около кусков дерева. — Это твое? — Я нашел, значит мое, — туманно ответил он, принимая из ее рук свернутый в трубочку свиток. Может, он был как-то заколдован, потому что ни время, ни сырость не коснулись его. В памяти что-то шевельнулось: шаровидная лампа на столике, покрытом свитками и табличками, ящички под столешницей и лежащие внизу футляры… Ну конечно. Стоило догадаться, что педантичные работники Архива будут как можно лучше упаковывать свои записи, претензии к беспорядку явно нужно отправлять не им, а бессовестным посетителям. Но зачем он вообще взял футляр с собой? Сын Аида зажмурился и напряг память. Давешнее гудение вернулось, и он сообразил, что это случилось аккурат перед всеобщим стиранием памяти, вполне возможно, во время его гипотетических догонялок с Олимпийцами. Футляр был добротный, тяжелый и твердый. То что надо для самообороны. Знания — сила, как говорится. Нико предельно осторожно развернул свиток (и снова это гудение, он что, библиотекарем работал на Рождество?) и невольно зауважал тех, кто над ним работал: древнегреческие письмена сохранились в таком хорошем состоянии, что он без особого труда мог разобрать написанное. Свиток лишь чуть пожелтел с краев — наверное, так со временем испарялось даже самое сильное древнее колдовство, и ди Анджело в душе обрадовался, что они нашли футляр сейчас, а не через сотню-другую лет. Это была не перепись мертвых; он ее и не ожидал. Интуиция, которая отдувалась за отдыхающую память, подсказывала, что в том месте с длинной аббревиатурой вместо названия ничего подобного не было. Тот отдел был ответственным за что-то более интересное и… эксклюзивное. Облако из воспоминаний, подозрительно похожее на призрака, даже утверждало, что опасное. — У отца разве есть библиотека? — Хейзел продолжала с интересом разглядывать свиток и резной футляр. — Библиотека… библ… Вивли… — бубнил себе под нос Нико, невидящим взором уставившись в строчки. Что-то в этой игре слов мерещилось жутко знакомым, но гудение в затылке ясно давало понять, что ничего дельного он не вспомнит. Ну и больно надо. — Архив, в Царстве мертвых есть Архив с переписью умерших. А там, как оказалось, есть еще нечто вроде вип-зоны. Я случайно вынес это оттуда. — Ты, случайно, — она ему не поверила и прыснула. — Читай, что там? Пока мы не можем отсюда выбраться… Вдруг там есть что-нибудь о древних подвалах и подземных ходах? А то известно нам лишь то, что мы не на Олимпе, а… — Ты так уверена. — Подземные ходы на высоте шестисотого этажа? Я подумаю. — Зря смеешься, — внезапно серьезно возразил Нико. — Я не скажу более точно, но… в общем, шестое чувство мне упрямо твердит, что хоть звучит подобное тупо, но вполне себе возможно. Хейзел призадумалась над его словами, уставившись в стены их импровизированной тюрьмы, а ди Анджело начал жадно поглощать информацию. И чем дольше он читал, чем глубже вникал в суть и понимал смысл написанного… да ладно. Просто. Да. Ладно. — Он идиот? — полувопросительно произнес Нико, пялясь на окончание документа. Штанишки Кроноса, там даже дата внизу различимая стояла. Насколько он помнил, тогда боги уже облюбовали Олимп, а братья разбрелись по своим владениям. Так было даже смешнее, потому что в таком случае его отца оправдать юным возрастом было невозможно. А речь в свитке шла как раз об Аиде. И Посейдоне. …и девушках, любви и браке. — Кто? — Хейзел удивленно моргнула, попыталась заглянуть через плечо и поморщилась: древнегреческий давался ей с трудом. — Дай угадаю, это не какая-нибудь перепись погибших в войне, да? И не список канцтоваров для офиса, судя по дате. — Это готовая страница сценария для комедийного шоу, — Нико начинал злиться и не понимал толком, из-за чего. А он еще гордился, что Аид самый вменяемый, да, конечно! — Лучше присядь. Он зачитал ей вслух весь свиток, пытаясь сразу переводить на английский, иногда буксуя на сложных метафорах и сравнениях, которых было даже чересчур много. Черт бы побрал витиеватый стиль. Хотя это действительно больше напоминало сюжет одной из древнегреческих трагедий, чем настоящие факты, и Нико так бы и решил, если бы не растущее гудение в задней части головы, которое наперекор всем его оправданиям твердило, что с последствиями всего написанного они уже сталкивались, причем совсем недавно. Ладно, он вполне мог представить, что когда-то давно его отец был дружен с Посейдоном. Ну, они были молоды, гадостей натворить друг другу пока не успели, что еще остается, кроме как дружить? Логично. Но поверить в то, что Аид серьезно обиделся на брата из-за нарушения детского обещания? Ладно бы, было оно каким-то серьезным, там, не убивать без надобности людишек или поздравлять Рею с очередным юбилеем. Но их надуманное желание остаться вечными холостяками, которое они давным-давно приняли в ответ на женитьбу Зевса? — Он идиот, — раздался ошеломленный голос Хейзел в тишине, когда Нико кончил читать. Глупые, глупые боги. Такие же глупые, как и люди, только у последних есть возможность не расплачиваться за свою глупость, а вот боги вечно натворят какой-нибудь херни. Ди Анджело вдруг снова вспомнил ту возникшую у него в мозгу картинку: зал со столиками и шарами-лампами, и царящий там невыносимый бардак. «Наверное, спустя столько лет отец все-таки признал свою глупость и решил убрать упоминания об обидке. Из истории вон, но не из сердца», — Нико устало поморщился. Он знал Аида и вполне мог себе представить, как тот убеждал себя, что принял свою юношескую глупость и перестал из-за этого злиться, а потом вспоминал о своем заскоке при любом упоминании Посейдона и начинал плеваться желчью с новой силой. — «Это ж насколько оно должно волновать его, чтобы заставить перерыть весь Архив в поисках одной-единственной бумажки?» И именно сейчас ему пришло на ум недавнее умозаключение, что не в стиле отца менять привычки. Давние детские обиды можно туда записать? А, без разницы, он сделает это в любом случае. — Неплохой компромат, — Хейзел сидела, обдумывая только что услышанное, и пялилась в стену. — Только вот бесполезный. Отношения с отцом у нас вроде не такие плохие, чтобы шантажировать его подобным. Да и спустя столько лет он наверняка уже забыл об этом. А история все помнит… История все помнит, да. Но он знает Аида дольше и в курсе, как тот обращается со своими закидонами. А именно бережно хранит их на полочке и раз в неделю сдувает накопившуюся пыль. Это у него общее с Деметрой, которая до сих пор иногда вспоминает свою обиду на зятя-дефис-брата, укравшего ее дочь в жены. А еще он, в отличии от Хейзел, определенно точно принимал участие в развернувшихся на Рождество событиях. Может, роль его была не самой главной, но и не последней. Потому что иначе у него на языке не вертелись бы слова «решающий» и «Посейдон». Вместе, в одном предложении, в контексте Аида и того описанного в свитке идиотизма — что-то многовато для совпадений, не находите? У Нико вспотели руки, и он выронил свиток. Пальцы ног были поджаты от холода, но верх, включая голову и шею, грел не хуже дешевой печки из квартиры Джексона. Так и не восстановившиеся до конца силы уже давали о себе знать, а еще головная боль норовила вот-вот вернуться… «Так-так-так», — все необходимые кусочки мозаики были в его руках. Оставалось только расположить их в правильном порядке… — «Все-таки ощущения Олимпийцев не подвели. Им действительно нужны были дети всей Большой Тройки, а не только Зевса с Посейдоном. Если те правда поссорились, то их нужно было помирить… и решающий голос почему-то был за Аидом». Но почему? — Нико, тебе нехорошо? — сестра заметила его смятение и дрожь. — Так, давай ты еще отдохнешь, а потом мы попытаемся выбраться отсюда. У меня… — Нет-нет-нет, подожди, — сын Аида взмахнул рукой. Мысль ускользала сквозь пальцы как песок, как вода… — Это как-то связано. Мирились, точнее, ссорились Зевс с Посейдоном, так? Но почему им был необходим Аид? Почему все зависело от него? Нам… нам нужно было узнать про это, — он указал на свиток и заметил, что его палец дрожал. Он сжал руку в кулак. Его трясло. — Мне кажется это важным, но я не помню, почему, значит, искали мы это до всеобщей отключки. Получается, нам тоже казалось важным, чтобы отец перестал дуться на Посейдона из-за ерунды, но ведь он никогда не был авторитетом или любимцем, кого бы все слушались… — Мы? — Хейзел приобняла его за плечи. Кажется, она начала понимать. Они не могли вспомнить события прошедших дней, но воссоздать по кусочкам, по коротким историям и слепкам ярким чувств — почему бы и нет? — Со мной кто-то был, — отчаянно прошептал Нико. Это уже были не умозаключения, а конкретные факты, и вспомнить их было не в его силах. — А потом… я ушел. Но не хотел. Да хватит так болеть! Что-то раскаленное от души ударило по затылку, и ди Анджело понял, что дальнейшее насилование памяти приведет к чему-то более серьезному, чем заурядный обморок. Он опять ничего не смог сделать, хотя все факты лежали перед ним: бери и используй. Важно, было очень важно донести до Аида бессмысленность его обиды, но пока они не знали причины, им было неведомо, за какие ниточки следовало потянуть. Ну, молодцы, причину отыскали. Но поможет ли это как-то в сложившейся ситуации?.. Неужели, в этот раз они все-таки опоздали? Потому что от Аида больше ничего не зависело. Вместо Большой Тройки у них тут хозяйничал Олимпийский Совет, которому было до лампочки мнение Царя мертвых. — Так, хорошо, кажется, я поняла. Из-за неизвестных нам причин только Аид мог погасить конфликт братьев, но для этого следовало погасить его обидку на Посейдона, верно? Ну, по-моему, все отлично, — Хейзел засветилась от радости. — Толку — ноль, — тихо бросил ди Анджело и вздохнул. — Да нет же, нет! — она легонько встряхнула его за плечи. — Зевс вне игры, о`кей, мы пока не можем помирить их с Посейдоном, но все еще можно попробовать помирить отца Перси с Аидом! Если они вместе выступят в поддержку брата, то Олимпийцы не смогут высказать ничего против, так как их требования, а именно поддержание мира, будут выполнены! Осталось лишь… — Переубедить отца? — безнадежность в голосе испугала даже его самого. — Невозможно. Перекраивать убеждения богов с трехтысячелетним опытом за плечами не лучшая идея. Да и с чего ты, кстати, решила, что Посейдон вдруг захочет мириться с Зевсом? Не думаю, что все бы так подорвались из-за рядовой ссоры. Тут будет нечто посерьезней. — Я… верю в их здравомыслие, — она уже не казалась такой увереной. — Где-то в мире бродит новый враг, который разбомбил весь Олимп и половину Нью-Йорка, хотя бы ради победы над ним мы должны объединиться! «А что потом? Опять выяснять отношения друг с другом? Мир, основанный на страхе, всегда хрупок, Хейзел». Наверное, они действительно опоздали в этот раз. Потому что их информация больше никак не влияла на исход конфликта. Потому что если бы и могла — то донести эту историю до еще одних ушей у них вряд ли получилось бы вовремя. Нико навалился на сестру. Сил держаться больше не оставалось. — Хейз… — Сон. Ты не выспался в прошлый раз. Поспи еще немного, и тогда мы попробуем что-нибудь хулиганское, я обещаю: кинемся напролом по теням или провалимся сквозь землю… Сквозь землю, сквозь сон и льющуюся воду стремились эти слова, на обратную сторону мира, превращаясь в строчки и сияющие импульсы, минуя Тьму — прямо в те недосягаемые «уши». Ты был неправ, Нико, в этот раз — нет. — Он идио-о-от, — простонал Перси, откидывая книгу в дальний угол и пряча лицо в ладонях. Он все слышал. Ну, может, не все, но начиная с того момента, как ди Анджело начал читать вслух написанное в пергаменте — до последнего слова. И ради этого они так старались? Так надрывали животы, шли поперек богам и рисковали? Ради детских закидонов? — Черт бы тебя побрал, мистер мне-на-все-плевать, ага, конечно, супер-здорово! — он, не глядя, схватил ближайший предмет и запульнул его в другой конец зала; то оказался сборник стихов какого-то средневекового поэта. Этого показалось недостаточно, и Перси ударил по столу сначала ладонями, потом кулаками, а затем припечатал напоследок лбом — голова была шокирована такой наглостью и заполнила мысли звоном. Отлично. Боль немного пригасила разрастающуюся истерику. «Подумать только. Я, здесь, попал сюда, в место вне времени и вне пространства… из-за того, что, видите ли, Аиду не понравилась Амфитрита, чертей вам в бабушки!» Сын Посейдона еще раз ударил головой по библиотечному столу, но уже менее пылко и искренне. Лоб злорадно намекал, что скоро обзаведется новой шишкой, а пока будет болеть как последний урод, если Перси так нравиться калечить самого себя, мазохист чертов, прекрати. Он застонал. Отличное разводилово. Прикинуться самым адекватным из Большой Тройки, а потом подложить такую свинью в самый неподходящий момент — это надо уметь, случайно такое не получится. Браво, Владыка, браво. Честно, Джексон не знал, что хуже — сам факт того, что Аид мог обижаться на подобное, или что он застрял здесь навсегда из-за разрушения детских представлений бога о дружбе. Это было… неблагородно, что ли. Некрасиво. Просто нечестно и обидно, черт возьми. Ох, кто бы мог подумать, что обыкновенное знание может сделать так больно? Ему срочно нужно в Сад. За последний месяц если он и усвоил что-то, так это истину, что собственная боль легко вымывается чужой. Это было неприятно и даже немного отвратительно — он словно втихую воровал чужое отчаяние, чтобы использовать его в своих целях, не лучшее времяпрепровождение — но работало так здорово, что Перси не мог противостоять соблазну. После этих кратких визитов он чувствовал себя чистым, свежим, новым, мысли снова были пусты и ясны, и полубог мог снова погружаться в свою активную работу, не отвлекаясь на самобичевание, преследовавшее его по пятам с самого дня пробуждения. Да, да… Сад был хорошей идеей. Может, так он сможет немного утихомирить свою злость, а потом… А что потом? Что потом теперь? Вставший было Джексон медленно опустился на скамью и, растерянно моргнув, взглянул на лежавший перед ним толстый том. По библиотеке бесшумно носились еще штуки три недо-фей, которых он попытался наколдовать сегодня утром, но они благоразумно держались от своего создателя подальше, не имея желания нарываться. «Нет, ну сколько бы я не доверял Нико, но Хейзел права, это… это все еще может быть полезным… в смысле, перевоспитывать богов очень, очень плохая и обреченная на провал идея, но в конечном итоге, что нам остается? Что нам остается?» — Перси поднял голову и долгим взглядом проводил стремящиеся к бесконечному потолку книжные полки. Им — тем, кто остался снаружи, в реальном, живом мире — остается много чего еще. Ему же, запертому здесь, дано лишь одно: вложить все силы в последний рывок и сделать все возможное, чтобы скитания Нико по Архиву не прошли даром. В конце концов, он ведь не зря провел последний месяц в этом ужасно скучном храме знаний, в тайне от Селены пытаясь воссоздать из бездушных строчек хоть что-то определенное. Получались только полуживые облачка волшебной пыльцы, которые в теории должны были оказаться феями, и Перси уже всерьез начал волноваться, что больше никогда не сможет спокойно реагировать на маленьких нахалок с крыльями. Но какие-то из его неудачных экспериментов научились невнятно пищать уже к концу прошлой недели, что вселяло некоторую надежду. Может, его дар просто раскрывался очень медленно, богам-то ясно, у них вечность за плечами и вечность впереди — учись, не хочу. Джексон успокаивал себя, что их многовековая практика вполне может прикурить у его ослиного упрямства, пока реальность не давала ему леща и не возвращала обратно, где он знал о своем даре всего полтора месяца и не умел практически ничего. Если честно, он сам до конца не понимал, почему ему так важно выучиться этому треклятому чтению. Может быть, виноват был Посейдон, так как именно из-за его сделки Перси очутился здесь, может, дело было в зависти или желании оказаться не хуже остальных обитателей дома. Но сколько бы он не кормил себя этими гипотезами, настоящая причина была намного грандиознее и оттого несбыточнее. Написать сообщение домой, туда. Он ведь сможет такое, да? Если Селена смогла наколдовать целое зеркало, то буквы не должны быть такой уж проблемой. На что он надеялся? Да черт его знает. Перси был уже большой мальчик и мог без обиняков себе признаться, что даже если друзья узнают о его местонахождении, то они никогда не найдут дом Селены — Тьма затянет их, потому что богиня попросту не позволит обнаружить свое пристанище. А вернуться в Темноту самому… ну, он пока не настолько отчаялся, подождите вязать похоронный саван. Но, овладев даром, он бы смог нормально попрощаться, отправив весточку близким. Дешево и мыльно, но, черт, он действительно считал это нужным. Если у тебя есть шанс, то нужно пользоваться и не жаловаться, верно? А еще он вполне мог поделиться с миром настоящей историей. В которой все было менее однозначно, присутствовала куча неприятных вещей, стоящих того, чтобы забыть их, и, разумеется, никакого древнего пробудившегося зла, откуда они вообще это взяли? Мистер Д. опять решил напиться посреди важного заседания? Хотя, представлять, что именно ты стал причиной таких ужасных разрушений и стольких смертей… ну да. Наверное, Джексон понимал, почему боги с таким остервенением отвергали эту теорию. — Итак, хорошо, — сын Посейдона глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться. — Письмо. Я могу отправить им письмо, где все объясню. Надеюсь, Хейзел права, и… у них осталось хоть немного здравомыслия. Но что написать? Он уже примерно представлял себе процесс, и понимал, что каждую букву придется выстрадать, подарить каждой закорючке кусочек сердца и души на память — иначе хрен что получится. Хотя сколько бы он души не вкладывал, чертовы феи все равно на фей не походили… «Не думай об этом. Сейчас гораздо важнее составить текст. Что-нибудь не особо длинное, но внятное. Нико вроде бы нигде не ошибся, когда строил свои умозаключения, так что, может, направить его мысли в нужное русло? Необязательно говорить всем про все… но можно объяснить все Нико», — Джексон возликовал. — «Хм, но как им выбраться и добраться до отца? Парочка Олимпийцев наверняка стоят на страже. Аид бы смог спасти своих детей, задавив богов авторитетом, но даже Нико вряд ли сможет его переубедить… как же на него подействовать?» Это будет явно сложнее, чем он предполагал вначале, но, хэй, он не сын Афины, чтобы идеальными планами разбрасываться! О`кей, Олимп, как повлиять на трехтысячелетнего бога? — Пе-е-ерси! — дверь в библиотеку медленно приоткрылась, и из-за нее объявились две одинаковые мордашки. Одна из них была переполнена радостью, вторая же излучала искренное желание умереть на месте. Джексон обернулся на голос и присвистнул: богини убывающей и растущей луны — Пандея с Месоменой — нечасто радовали обитателей дома своим присутствием. Близнецы, на вид чуть старше самого Перси, проводили больше времени вместе, закрываясь в какой-нибудь комнате и занимаясь своими тайными делами в одиночестве. Но, если честно, сын Посейдона не особо замечал их отсутствие: обе они были какие-то бледненькие, ступали бесшумно, своими серыми блеклыми платьицами терялись на фоне стен и теней — такие же незаметные, как их циклы. Ну кто замечает растущую или убывающую луну? Однако, несмотря на свою похожесть, спутать их надо было постараться: лицо Месомены украшала вечная широкая ухмылка и какой-то нездоровый блеск в глазах, но, что Джексона удивляло больше всего — она, в отличии от остальной родни, никогда не смеялась. Ни одного смешка не упало с ее губ, когда Немея с Мениск хохотали над очередной шуткой Селены. Обсуждать же смех и Пандею вообще казалось такой себе идеей: была бы она смертной, носила бы черное и рисовала кладбища на полях тетрадей, Перси помнил подобных пессимистов в своей третьей, кажется, по счету школе. Единственный класс, откуда он перевелся по собственному искреннему желанию. До этого они говорили всего пару раз за все полтора месяца, и из-за этого Джексон чувствовал себя неудобно. Они единственные до сих пор оставались ему почти что незнакомыми людьми, хотя никак не показывали своей враждебности и даже наоборот — как и Немея до этого, благодарили за вернувшееся к Селене жизнелюбие. — Ты здесь! А по тебе не скажешь, что тоже любишь библиотеки. Если честно, то мы вообще думали, что ты бежишь от них как от огня. Не вылазишь отсюда день и ночь, день и ночь! Ну ты и книжный червь, да-а-а, — Месомена говорила и говорила, и в какой-то момент Перси испытал навязчивое желание заткнуть ее. Теперь ясно: подзатянувшееся знакомство с близнецами было прощальным даром богов, не иначе. — Что делаешь, — Пандея говорила совсем без интонаций. Сын Посейдона за продолжающей тарахтеть сестрой даже не услышал поначалу ее вопроса. — Я? Ум, я занимаюсь, — он схватил лежавший перед ним открытый том и, не глядя, протянул богиням. Они даже не заглянули. — Воу, — уважительно кивнула Месомена и заулыбалась еще шире. — Матушка говорила, что магия тебе не дается, но ты не унываешь, молодец! Перси и Селена, казалось, осмотрели буквально каждую пылинку в этом чертовом бесконечном доме. Они проводили свои поиски в той самой комнате, куда Джексон с Немеей имели неосторожность забежать вчера, и на этот раз полукровку местная тишина не пугала — он был настолько раздражен, что сейчас ему не было никакого дела до жуткой атмосферы. — Серьезно, зачем мы этим занимаемся? Резинка, такой пустяк, — пропыхтел сын Посейдона, двигая просевшее кресло. — Ну, та была ее любимая, — смеясь, возразила Селена. Видите ли, тогда Немея все-таки посеяла свою черную, самую обыкновенную резинку для волос, и из-за их кошек-мышек по всему дому она совершенно забыла, в какой комнате могла ее оставить. Поэтому все пять сестер и сам Перси были выгнаны на всенародные поиски, а Селена, наслышанная о знаменитой лени Джексона, вызвалась его контролировать. «Мениск уже давно бросила поиски, как пить дать», — угрюмо подумал полукровка, следуя за богиней из одной комнаты в другую. — Все равно не понимаю. Вы можете вычитать буквально все что угодно, неужели резинка для волос у вас что-то вроде философского камня? Никак не создать, существует только в единственном экземпляре? — Великий Хаос, ну и скажешь тоже, — Селена звенела чем-то в буфете, судя по всему, наводила некое подобие порядка. Искать она давно прекратила и теперь просто наслаждалась тишиной. — Хоть мы и боги, но в психологическом плане от людей отличаемся мало, Перси. Мы умеем привязываться, только, в отличие от смертных, делаем это более пылко. Немея действительно любит эту резинку, и ей трудно с ней расстаться. Боги тоже скучают по вещам, — она хохотнула. — Я, к примеру, до сих пор тоскую по своей колеснице. Знаешь, по той, что сейчас принадлежит Артемиде. Посейдоновы сандалии, опять. Ее тирады об ужасных близнецах Лето вызывали все меньше сострадания и все больше глухого раздражения. Три тысячи лет прошло, можно и простить, и забить, в конце-то концов. Еще эта резинка никак не находилась…. — Я не понимаю, — резко начал Джексон. — Да, это было очень некрасиво и подло, когда Зевс забрал твои силы и отдал их Артемиде. Но она ведь ни в чем не виновата, откуда столько ненависти? — Эм, спасибо? — от кого, а от Месомены он ждал похвалы в последнюю очередь. Разве что от Пандеи, но… — Я бы не стала называть его молодцом за подобное, — отлично, а то он уже испугался. Местная Пьеро ни за что не даст зазнаться или чересчур обрадоваться, не-а. — Матушка рассказывала нам о приключениях Перси. Помнишь. Он никогда не унывает и постоянно надеется. Верит, что еще ничего не потеряно, а потому всегда мчится вперед, уверенный в победе, — от ее бесцветного голоса по коже пробежали табуны мурашек. — Нет времени остановиться и подумать. Выбрать другой путь, получше вариант. Прет напролом, а это не всегда заканчивается хорошо. Она говорила совсем как Афина, и это было очень, очень больно. — Ненависть? Это обида, Перси, самая настоящая, и я ничуть не скрываю этого. Не знаю, встречался ли ты с Паном, но он был моим хорошим другом. По ночам он играл на своей свирели, пока птицы спали в гнездах, и мне было не так скучно плыть по небосводу, — Селена закрыла буфет и мечтательно вздохнула. — Но как только на мое место пришла Артемида, он словно забыл обо мне. Сделал вид, что меня никогда не было, и встреч наших не было, и долгих разговоров, и мелодий, что я ему напевала на закате… Пан тут же побежал выслужиться перед Артемидой. Двенадцать псов, ха! Именно столько, оказывается, стоила наша дружба, Перси. Двенадцать идеально натренированных гончих, и вот уже Пан играет новые мелодии для новой богини луны. Тьфу, — она перешла к следующему шкафчику и заглянула в него. Пан тоже… не казался таким уж ужасным богом. Джексон облокотился о кресло, уткнулся подбородком в спинку и задумался. Он, считай, лично видел последние минуты жизни этого странного кумира всех сатиров, и не чтобы это были какие-то отвратительные минуты. Перси даже стало жаль его, участь забытого всегда представлялась ему не ахти какой, а уж после жизни здесь и вовсе — едва ли не худшей в мире. В рассказе Селены Пан вел себя… ну, как самый обычный бог. В мифах все поголовно слыли говнюками, хотя сейчас уже, что забавно, подобное встречалось все меньше и меньше. Время все-таки властно над богами? Сын Посейдона фыркнул. Определенно да. — Ну, о`кей, это неприятная история. Но, опять-таки, виноват сам Пан, причем тут Артемида? Селена прекратила вертеть в руках запыленную чашечку для конфет и, прижав ее к груди, посмотрела на солнечные барельефы под потолком. — Да ни причем, Перси. Ты, в принципе, прав, и на саму дочь Лето злиться было бы глупо. Я, как ты заметил, в основном обижена на ее окружение, а не на Артемиду, — пальцы на чашечке побелели. — И, пусть я больше никогда и никому не признаюсь в этом, но она довольно хорошо выполняют мою работу. Чего не скажешь о ее братце, — последнее она буквально выдавила сквозь зубы и отвернулась обратно к шкафчику, слишком резко и неуклюже для естественного движения. Она упрямо пыталась скрывать свои маленькие срывы, но Джексон все равно замечал их: между реплик и среди нечаянно брошенных фраз копились эти старые, уже вошедшие в привычку раздражение и злоба, и иногда, когда богиня чуть ослабляла контроль — короткими струями, взмывающими на миг к небу гейзерами вырывались наружу. Перси без задней мысли всегда думал, что оно направлено на Артемиду, потому что это было… логично? Пазл, собранный в начале месяца, твердил именно это, кусочки сошлись, так какого черта? Или он просто сам хотел в это поверить? Знаете, бывают такие моменты при сборке пазла, когда выступы идеально ложатся в пазы, но кусочки очевидно не подходят друг другу, однако вы так устали, что просто перестаете заморачиваться: в наборах, где этих кусочков по тысяче штук, почему-то всегда есть обширный кусок неба, и именно там хранятся эти негодники. И при поверхностном взгляде они не очень заметны, если намеренно не вглядываться в переходящие тона, так и вообще смотрится идеально. Но если подойти вплотную и приглядется… Как-то в детстве Перси так спутал кусочки из неба и моря. Они оба были голубые и оба покрыты рябью, и его детский мозг так и не нашел радикального отличия между ними. Но картинка все равно казалась какой-то не такой, до тех пор, пока он не пересилил себя и не поменял эти пазлы местами. И только тогда все встало на свои места. «Перепутал небо и море… луну и солнце», — ошеломленно подумал Джексон, более заинтересованным взглядом изучая все тот же барельеф. Изображения солнца с безжизненными глазами чередовались с изображениями месяца с абсолютно такими же безжизненными чертами лица. — «Селена ведь не особо-то и была знакома с близнецами, они для нее навсегда «дети Лето», «отпрыски Лето», «эти, от Лето». И если ненавидеть одного, то не обделять лишним вниманием и другого». — до него только-только начало доходить. — «Артемида не так уж и противна ей, нормально выполняет обязанности и ладно, но беспечный Аполлон, пришедший на смену сосредоточенному и ответственному Гелиосу…» Ох, Селена. Луна и Солнце действительно жить не могут друг без друга, и теперь у Джексона есть две сетринско-брасткие пары для подтверждения этого. Круто. — Думаешь, Аполлон не сможет справиться со всем, чем заправлял Гелиос? В смысле, я знаком с ним немного, он не такой уж и плохой парень. Хокку, однако, ужасные, но, может, это просто я не ценитель. Он действительно так думал. Селена была ему безумно симпатична, и он прекрасно видел, сколько эта навязчивая мысль о близнецах Лето не дает ей покоя. Может, если он сможет примириться с ней, то ей станет легче? Богиня отвернулась и звякнула донышком конфетницы о стеклянную полку. Сын Посейдона непроизвольно сжался от звука и забеспокоился, не треснул ли от такого удара довольно хрупкий на вид шкафчик. В воздухе что-то поменялось. Безмятежность и тишина сменились почти физически ощутимой наэлектризованностью, и Перси почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Шестое чувство ему подсказывало, что, если он будет продолжать в том же духе, они закончат эту встречу также, как разговор месячной давности, когда Селена без предупреждения покинула библиотеку и закрылась в Саду. Он не хотел вновь оставлять ее одну. — Нет, ну здесь я отрицать ничего не могу, — нехотя согласилась с утверждением сестры Месомена. Они уже совсем не обращали внимание на застывшего на скамье полукровку и, казалось, искренне наслаждались спором. — Но не привирай, голову Перси теряет не так часто. Видишь, сейчас-то он сидит себе спокойно и учится, — она рассеянно махнула рукой на съежившегося Джексона. — Его, гм, затмения случаются, только когда он начинает волноваться за кого-то. Понимаешь? Любовь, сестрица, это любовь! В отчаянной попытке спасти тех, кого он любит, Перси и начинает вытворять всякую ерунду. Его опасения не оправдались. Джексон даже не подумал, что, возможно, Селена сама не раз прокручивала тот диалог у себя в голове и что-то да уяснила для себя, поэтому повторения того разговора — слава морю — не будет. А еще играло на руку то, что богиня луны не любила быть предсказуемой, и поэтому теперь каждый новый день в его жизни не был похож на предыдущий. Селена продралась через комнату — именно «продралась», словно что-то не пускало и тянуло ее назад — и упала в перетаскиваемое Перси кресло. Сын Посейдона грустно попытался хотя бы качнуть его, но богиня весила слишком много: теперь мебель была обречена остаться на этом месте до конца времен, потому что желание двигать его у Джексона уже давным-давно улетучилось. — Гелиос просто был лучше, Перси. Я не буду никак это доказывать или спорить, просто… просто скажу. Он был лучше, и это правда. Они сейчас находились в презабавнейшем положении, пронеслась вдруг мысль в голове у сына Посейдона: он знал только Аполлона, Селена всегда согревалась лишь лучами от колесницы Гелиоса… черт, Аннабет такое любит, надо бы ей… рассказать. Хорошо было бы. — Но проблема в том, Перси, что Гелиос не заслужил такого конца, не заслужил быть забытым только из-за того, что у его сестры оказался слишком длинный язык, — ее плечи были напряжены, но он не видел лица богини. Только распущенный черный шелк волос, серквающее платье и пара вцепившихся в подлкотники рук. Джексон сам, непроизвольно, сжал спинку кресла. — И потом, после всего этого, даже не получить нормального преемника, просто представь это, обдумай хорошенько! Я действительно не вправе упрекать Артемиду, но Гелиос… мир… ты… вы вправе упрекать меня. Именно из-за меня теперь днем мир освещает невесть что, и именно из-за меня дело и честь моего брата были опозорены. Она дрожала, а голос надломился, как сухой камыш в душный июльский день. Солнечное тепло, излучаемое перекрашенными в желтый цвет стенами, обняло богиню, укутало как в кокон — и принялось баюкать. — Гелиос бы не стал упрекать тебя, — нарушил молчание Перси. Он звучал хрипло и слишком неуверенно даже для себя самого. — Если ты рассказывала правду о нем, то он правда любил тебя. А любовь способна простить многое. Богиня замерла и обернулась на него — бледная кожа вокруг лучащихся голубых глаз заметно покраснела. — Этим-то семейная любовь и прекрасна, Селена. — Вот именно, — Пандея подняла указательный палец, но движение, несмотря на читаемый в ее глазах азарт, все равно получилось вялым. — Ерунду, вернее и не скажешь. Вспомни Афродиту. Она красивая и милая, но разве кто-то хочет водить с ней долгую дружбу. Нет. Потому что она приносит чаще горе, чем счастье, вот и получается, что Афродита это — горе, Афродита это — любовь, и любовь — это горе… Селена грустно качала головой и смотрела на него своими невероятными глазами. Она не верила в его идеалистические сказки. — Но почему тогда от этой любви мне становится только хуже? — богиня едва ли не молила, правда надеялась, что он сможет разбить ее сомнения. — Любовь зла, Перси, а не прекрасна. Зло прекрасным быть не может. Джексон наблюдал за спорящими сестрами и пытался понять, дрожат ли его ноги, или пол под ними. Они были правы, все вместе, каждая из них говорила неоспоримую истину, и он готов был документально засвидетельствовать это. Любовь-зло-горе-зло-горе-любовь. Опасно, как наточенное лезвие бритвы, оставляло глубокие, смертельные раны. В умелых руках очень страшное, разящее в цель оружие. «Пора им воспользоваться», — оформилась в голове невероятно четкая и уверенная мысль. У него пополнение в арсенале, потому что, знаете ли — в любви, как на войне… — Ау, Перси? — Месомена помахала ладошкой у него перед лицом. Близнецы, видимо, заволновались его молчанием и непривычно тихим поведением. — Ам, я здесь, — полукровка моргнул, но до конца из мыслей так и не вылез. Знаете, а ведь действительно может сработать, чем черт не шутит… Сестры переглянулись и пожали плечами. Пандея смахнула со своего серенького платьица несуществующую пылинку, как бы показывая собственное превосходство перед сестрой. Ее взгляд упал в раскрытый том, с которым Джексон «занимался» до их прихода. — Месомена. Смотри. Странная новая интонация в ее голосе все-таки сумела вывести сына Посейдона из глубоких раздумий. Он нахмурился и взглянул сначала на книгу, а потом на сестер. Если бы он не знал Пандею, то решил, что она смеется над ним. — Ты что, правда пробовал наколдовать фей? Живых существ? — Месомена была близка к тому, чтобы расхохотаться, и только странный врожденный божественный барьер мешал ей это сделать. Перси пожал плечами. — Ну да, а что тут такого? Феи всегда казались мне… милыми, — при условии, что он никогда в жизни их не встречал, но полукровка решил опустить это недоразумение. Близнецы уже вовсю веселились. — А тебе никто не сказал? Ни матушка, ни Немея, ты вроде с ней постоянно таскаешься? — Месомена переводила недоверчивый взгляд с книги на Джексона и обратно. Она повизгивала и постоянно толкала в бок стоящую рядом Пандею, которая тоже была чрезвычайно довольна. Экзотическое зрелище. — Даже Мениск промолчала? Вот это да-а-а, а уж я-то думала, что она… — сестра предупредительно ущипнула ее за руку. — Уй! Ты чего? — Боюсь представить, как феи вам насолили, — осторожно пошутил Перси. Что-то в их ужимках казалось ему очень подозрительным. — Не в феях дело, — ответила Пандея за сестру, которая все еще продолжала театрально охать и потирать ушибленное место. — Они живые, а жизнь создать невозможно. Никто не обладает такой способностью. Иначе бы все было намного проще. Или сложнее, — богиня недоуменно моргнула. Судя по всему, она запутала сама себя, и сейчас усиленно пыталась пробиться через густые философские трущобы. На языке вертелась шутка про бога и Библию, но она была обречена на забвение: слова встали у полукровки поперек горла и ни в какую не хотели преобразовываться в звуки. «Жизнь, значит, нельзя», — отупело повторил Перси. — «Ну, эм, спасибо? За то, что сказали сейчас, а не спустя год или два. Мерзопакостный Кронос, я же месяц угробил на этих фей…» Он осел и спрятал лицо в ладонях. Силы все резко куда-то подевались и он почувствовал себя невероятно усталым, прямо как Джейсон из рассказа Нико. Он мог бы тренироваться на создании букв, но нет, взялся за «посложнее» и просто выкинул время на ветер. Интересно, можно ли приобретенные навыки как-то использовать для передачи текста? Попытка не пытка, ох… — Неудивительно, что у тебя ничегошеньки не получалось, — Месомена сочувствующе положила ему на плечо руку, но голос ее был слишком радостен, чтобы передать хоть какое-то сожаление. — Я думала, ты сразу догадаешься, как только увидишь, что результата нет. Матушка тоже пыталась наколдовать хотя бы птиц в Сад, но ничего — ни перышка, ни отдаленного эха песни. — Как это — ничего? — Перси отнял руки от лица и с удивлением воззрился на богиню. Где-то за ее спиной, как раз около шикарной люстры, носились два мерцающих облачка, которые, как только что было выяснено, существовать ну никак не могли — и все же существовали. — Каком кверху, — беззаботно отозвалась Месомена. — Никогда в своей жизни ничего не видел? Ну так вот, ничего — это то, что у тебя получалось, когда ты пытался наколдовать своих фей, понял? — улыбка грозила съехать с ее лица, настолько та была широка. — Но… — и заткнулся. Облачка спрятались за ближайший стеллаж и отправились играть в догонялки по сухому полумраку библиотеки. — Ладно, хорошо, я понял. Спасибо. Перси быстро отвернулся от близнецов и уткнулся в том, лихорадочно соображая и усиленно игнорируя стоящих в недоумении богинь. — Да не за что, — Пандея наклонила голову, фыркнула и взяла сестру под локоть. — Пошли. Я тебя еще не переспорила. — Потому что это невозможно! — Месомена вмиг позабыла о странном поведении Джексона и с радостью ввязалась в новую дискуссию. — Не льсти себе. Так вот… Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась при первом их появлении, и потому сын Посейдона из осторожности прождал еще лишних три минуты, прежде чем осмелился обернуться и убедился в своем одиночестве. Отлично, теперь в библиотеке был только он. И его недо-феи, которые, вообще-то, находиться здесь не должны были. Вообще находиться. Существовать, быть, жить — и прочие занимательные синонимы. Шутка про Библию казалась все менее смешной, но, как ни странно, сильно вдохновляла. «Даже у Селены не получалось… а я ведь и не пытался создать что-то неодушевленное», — дошло вдруг до Джексона. Он засуетился, руки забегали по столу и схватили первую попавшуюся брошюрку. Через несколько секунд перед ним стояла новенькая мультиварка, точно такая же, как на глянцевой обложке. Перси восхитился, загордился — а потом испытал невероятное облегчение. Что он там думал насчет самого опасного оружия во Вселенной? Будем старую любовь вышибать любовью новой, это как клин клином — только с привкусом философии, дома не повторять, все трюки выполнены профессионалом. «Разве только в присутствии матушки», — усмехнулся Джексон, притягивая к себе чистый лист бумаги и валявшуюся рядом ручку. Теперь он точно знал, что будет в его письме. В конце концов, не зря же Салли подалась в писатели, значит, есть у него какие-то зачатки. «Вот сейчас и проверим», — и он вывел первые буквы — аккуратно-круглые, наполненные смыслом и любовью. — «Только бы с водой не переборщить. А то я могу». Он писал и писал, и в голове его крутилась злополучная история Аида. Странный проблеск семейной любви, той самой, которая опасна и жестока. Дописывая последние строчки, Джексон поймал себя на внезапной мысли, что, наверное, он может понять Аида… раз уж понял в свое время Селену. Глупые, глупые боги. Слишком сильно любят, и слишком легко от своей любви отрекаются. У смертных не так — смертные, в отличии от бессмертных существ, додумались, что любовь не лампочка, чтобы ее выключать по велению левой пятки. «Либо есть, либо нет» — что за вздор, ну ей богу. Любовь, к сожалению, есть всегда. А вот насколько сильная, и в какой степени — каждый решает сам для себя. Перси сглотнул и несколько раз перечитал написанное. Все было идеально: кратко, по делу, со смыслом. Он понадеялся, что ошибок было не так уж и много, и Нико за их ворохом поймет, что сын Посейдона хотел до него донести. Джексон положил листок перед собой — аккуратно, так, будто тот готов был взорваться — и глубоко вздохнул. Прикрыл глаза. Сосредоточился, нащупал нужные клавиши, струны, слова и звуки — и начал колдовать. Как Селена и учила, в каждую букву, в каждую строчку он вкладывал частичку себя. Контуры вычервивались в его сознании, загорались зеленым, красным, желтым и синим пламенем на черном ночном небе, выкладывались жемчугом на морском дне, шептались умирающим стариком своей маленькой внучке перед сном — они жили, становились живыми. Перси казалось, что на какие-то жалкие мгновения он сам стал этими словами и побывал дома, в настоящем мире. И это чувство настолько захватило, закрутило его в вихре эмоций, что к горлу подкатил ком и щеки стали влажными. Больно, больно, больно. Но это не то послание, которое он хотел бы передать. Не боль. Не страдание. Не горе, нет. Поэтому Джексон сконцентрировался на своих ощущениях, пропустил через себя все шипы и жала, прочувствовал каждый укол — и принял. Отпустил. Каждая строчка его послания кричала теперь о другом. О важном. О том, что он действительно хотел передать. Любовь, любовь, любовь. Сын Посейдона почувствовал, как по лицу прошла судорога; он улыбался. Может, и не настолько он был умудрен жизнью, чтобы так категорично говорить о любви, но нечто подсказывало: не все его слова можно обозвать чушью. Что-то рациональное, правильное и искреннее там было, а это значит — от одной только мысли сердце забилось быстрее — кто-то мог поверить, проникнуться. И значит, шанс у них все еще был. Пока они пытались что-то сделать, в меру своих способностей и талантов, шанс был всегда. Получи, Нико. Получи, хороший, любимый, только услышь, прочти… Он провел на этой ослепительной границе между болью и блаженством весь день, и никто не посмел тревожить его, словно богини на подсознательном уровне знали, что следует обходить эту часть дома десятой дорогой и не совать свои любопытные носы в его дела. Граница постепенно размывалась, и Перси чувствовал, как ослабевает его воля. И чем меньше становилось сопротивление, чем сильнее становилось боль, тем больше становились буквы, и он (или тот старик, мальчик на пирсе, продавщица в лавке, учитель литературы на лекции, все вместе, все они) уже не шептали, а кричали, и из мягкого и плавного мир становился острым и таким резким… Сколько может выдержать человеческий мозг? Смертный, если быть совсем точным? Джексон никогда не интересовался у Селены, да она, наверное, и не знала. Но все равно, интуиция ему подсказывала: все, аут. Границы больше не было. Любовь? Боль? Как говорила сама Селена, любовь жестока. И Перси предстояло это почувствовать на собственной шкуре через один… «Забавно», — мысль, шальная, острая, свежая мысль пронеслась в его голове. — «Наверное, давать людям надежду, действительно — мое хобби». …два… «Может, надежда и ослепляет… но всегда ли это плохо?» — он вспомнил запыленную комнату, заплаканную Селену в кресле и Пана. — «Нет. Иногда — совсем нет.» …три. Вспышка Света — куча лиц, куча букв, мешанина, Хаос, светлые кудри Аннабет и теплая вода лагерного озера — контрольный выстрел в голову. И наступила Тьма. И он все позабыл. Ни Хаоса, ни лиц, ни букв. В голове его не было ничего… …потому что все это яростным импульсом пролетело мимо Темноты, прорвалось в крохотный пузырек настоящего мира и начало разрастаться, охватывать своей сетью-паутиной высотные дома, пики гор, залезало в морские впадины и умы людей… …искало Нико, надо донести это до Нико, чтобы он прочитал и понял, но как понять кто из них Нико, людей так много, слишком много, и что же сделать, ведь исчезнуть и ничего не сделать нельзя, надо обязательно сказать, молчать нельзя… …а силы так много, и она струится через край, и все так горит изнутри, так ярко и пылко, что вот-вот сожжет само себя, слишком много энергии, слишком много всего вложено в это колдовство, зеленый юнец, не рассчитавший силы, привыкший, что, сколько ее не трать, а все не получается, дурак, буквы — не феи… …и силы много, и людей тоже много, а Нико один, и он один из этих людей, значит, можно показать всем людям, всем все показать, и тогда кто-нибудь из них обязательно окажется Нико и все будет сделано, и ничего не будет напрасно, и можно будет гореть и гореть, пока силы не выгорят полностью… …все видят, все слышат, все читают, и все зажигаются, загораются, горят, горят, горят и даже не думают тлеть… Импульс облетал земной шар раз за разом, транслируя свое послание, пока полностью не истончился. После этого он с наступлением темноты прыгнул в звездной небо, зацепился за одно из созвездий и остался там — висеть высоко и глядеть на дело рук своих. Перси ничего не видел, но его полуразумное-луч-импульс-письмо видело все. Как на стенах, билбордах, в дневниках и журналах появлялись слова. Как люди читали и удивлялись, перечитывали и удивлялись снова. Как мир вертел в руках новую загадку, скидывая все то ли на хакеров, то ли на масонов, то ли на теневое мировое правительство — и все же верил каждому слову. Перси лежал, слепой, немой, глухой на полу библиотеки и не видел ничего. Не видел, как его сообщение было прочитано вернувшимися из Подземного Царства Олимпийцами. Они жадно проглотили все послание, ничего не поняли, и каждый оставил при себе мысль, как называется то свербящее чувство, поселившееся в груди после прочтения. Арес подошел к колонне, на которой были выдолблены буквы, и погладил их рукой, присматриваясь. Поскреб ногтем, принюхался: пахло древней магией, сейчас такой почти никто не пользовался. Дионис за его спиной громко выдохнул: — Мой здравый смысл закончился, больше никак объяснить происходящее я не в силах. Сдаюсь. Какие-либо идеи? — За этим может стоять тот же, кто стер всем память, — предположил Гермес, ерзая. Ему было неуютно. — Кажется, написавший это наоборот, хочет помочь нам ее восстановить, — в своей обычной невозмутимой манере возразил Гефест. — Мог бы выбрать что-то более определенное, — Деметра скрестила руки на груди. — Текст такой мыльный и слащавый, что может случайно вызвать кариес. Боги вновь уставились на колонну, а потом перевели взгляд на плиты у себя под ногами: узор заметно изменился и слово в слово дублировал загадочное послание. Оно было буквально повсюду: на лестнице, на потолке, в письмах из сумки Гермеса, на брелоках в кармане Артемиды… И, что волновало Олимпийцев больше всего — от него не исходило ни капли враждебности. Только… Арес, не отрывая ладони от выскобленных в мраморе букв, посмотрел на Афродиту. — Ты же чувствуешь? Богиня проигнорировала надутые щеки Гефеста и тепло улыбнулась любовнику: с той самой секунды, как они обнаружили загадочное послание, ее лицо было светло и открыто, и, кажется, она единственная не испытывала захватившей всех скованности. — Все чувствуют. Олимпийцы пробормотали нечто невразумительное и отвернулись. Непривычно тихая Артемида, набравшись храбрости, спросила: — Вам не кажется, что это уже разорвало все наши шаблоны? Может, стоит все-таки разбудить Громовержца? Диониса перекосило: — После того, как мы так далеко зашли? Сейчас уже поздно поворачивать назад, сестрица. — А если новый враг? — Гермес рассеянно засовывал теперь бесполезные письма обратно в сумку, но руки не слушались, и листки мялись, не желая исчезать в кожаной утробе. — Братья согласятся, что тут и их личная вражда может подождать, коли присутствует опасность потери власти. — Думаешь? Гермес прекратил запихивать сопротивляющиеся письма и вздохнул. — После победы они снова начнут ссориться. — В том-то и дело, — Деметра хотела отвернуться от племянников, но в той стороне тоже все было исписано повторяющимися строками. Она поежилась. — А после окончания нашей авантюры? — Артемида нервно поправила ремешок колчана на плече. — Разве… это что-то изменит? Глобально, я имею в виду. Арес все еще не отрывал взгляда от богини любви. — Это их припугнет хоть немного, не стоит недооценивать силу страха, — он хотел было оскалиться в усмешке, но передумал. — Подумают потом семь раз, прежде чем объявлять войну в самый неподходящий для этого момент. Зловещее «уж поверьте мне» повисло в воздухе. Гефест потер бороду и и открыл рот, чтобы возразить, но пространство рядом с головой Афродиты подернулось рябью, и на мгновение боги увидели, как переплетаются яркие краски радуги между собой: ослепительное пятно на сером фоне руин Олимпа. — Грейс, это опасно, — возмущенно прошипела Деметра, увидев звонившего. Гефест пробубнил нечто согласное и придвинулся ближе к экрану. Джейсон почтительно кивнул богине природы, но в его взъерошенном виде не было ни капли раскаяния. Пальцы отбивали нервную чечетку на краю тумбочки из черного дерева: судя по всему, полукровка звонил из спальни аидовского Дворца. Тут же, на тумбочке, стоял ночник с абажуром из радужного стекла, и горящие разноцветные кусочки отдавали чем-то зловещим. — Вы видели, — он говорил скорее утвердительно, чем вопросительно. Столпившиеся рядом с сообщением Ириды Олимпийцы молча переглянулись. — Послание, — продолжил Джейсон, будто боги могли не так понять его. Он неуклюже наклонился и поднял с пола картину, наверное, снятую со стены комнаты: писарь в темном балахоне записывал имена умерших в пожелтевший свиток. — Оно везде. В бланках приема мертвых, в радио Харона, даже на этой чертовой картине! — сын Юпитера указал на крошечные, но узнаваемые буковки посредине пергамента. Те выглядели неожиданно органичной частью полотна, и даже мысли не возникало об их чужеродной природе. — Разумеется, видели, — подала голос Гера. В разборки Совета она предпочитала не встревать, и потому была рада увидеть новое лицо. — Кажется, оно разлетелось по всему миру, мой герой. Смертные оказались настолько выбиты из колеи, что даже притихли на какое-то время, — богиня добродушно хохотнула. Джейсон внимательно выслушал ее, но тут же непочтительно замотал головой. Судя по всему, он ожидал услышать совсем не это. — А слышали? Вы его слышали? — Откуда? — саркастично спросил Арес и обвел рукой опустевший Олимп. Грейс пропустил его замечание мимо ушей. — Я узнал его. Узнал голос. На мгновение все застыли. Гермес неуверенно спросил: — Ты… знаешь, кто стоит за этим? — Я не уверен, — спокойно ответил Джейсон. Он в задумчивости сидел на кровати, скорее всего, послание дошло до него как раз перед сном. — Голос… был очень изменен. Шли помехи. Я не думаю, что кто-то еще мог узнать… разве что еще парочка человек, — полукровка сглотнул. Уверенность с каждой секундой исчезала из его голоса, и Гера не выдержала: — Просто скажи, Ясон, не томи. Сын Юпитера посмотрел на темный балахон писаря, на его свиток, а затем снова перевел взгляд на Олимпийцев. — Перси. Перси Джексон, госпожа. Это был его голос. К завыванию ветра присоединился тоскливый гул моря. Боги нахмурились и обменялись озабоченными взглядами, однако, никто не решился в этот раз озвучить свои мысли. — Джейсон, — голос Геры дрогнул на середине, но она умудрилась сохранить самообладание. — Что собирается предпринять Аид? Все напряглись. Грейс растерянно моргнул. — Пока ничего, госпожа. Все вопросы было решено обсудить завтра днем, на установленном правилами совещании. — Это хорошо, — кивнула супруга Зевса. — Слушай сюда, полубог, — Арес отпихнул стоящего рядом Гермеса и придвинулся ближе к экрану. — Я немного знаком с принципами работы Аида, знаешь, иногда «помогаю» ему с работой, — он мрачно улыбнулся. Кавычки ощущались едва ли не физически. — Он не очень интересуется новостями из Верхнего мира, больше нет. Так что у тебя будет некоторое преимущество завтра. Самостоятельно ди Анджело не ищи, иначе, гм, возбудишь у дядюшки подозрения, лучше… попытайся с ним договориться. Помни про Левеск, — его ухмылка стала еще шире и отдавала чем-то нагловатым. Джейсон медленно кивнул, но было видно, что все слова бога он мудро поделил на десять, а потому поверил разве что началу речи. Может, чему-то из середины. Парочка предлогов и союзов выглядели заслуживающими доверия. — Хорошо, — полукровка отложил картину в сторону. — Тогда я позвоню сразу после дневного совещания и скажу итог. — Конечно, — деревянным голосом согласилась Гера. — Обязательно. Радужная почта прервала сеанс связи, и от сообщения Ириды остались лишь слабый запах сырости и пара капель на мраморных плитах. А еще увеличилось беспокойство от свербящего чувства в груди, но оно, опять-таки, осталось без каких-либо комментариев. Артемида крепко ухватилась за ремешок. — Грейс правда хотел помочь нам, — богиня вспомнила Талию и опустила плечи. — А мы… — Мы поступаем так, как считаем нужным, — положил ей руку на плечо Дионис. Благодаря проведенным в Лагере годам грустные подростки перестали быть проблемой. — Давай, пусть мы упустили его сестру, но у нас остался еще один пункт в списке. — Персей? — перебил Гермес. Он все-таки запихнул злосчастные письма в сумку и теперь нервно вышагивал по залу; крылышки на сандалиях слабо трепыхались. — Стоит ли тебе напомнить, что мы так и не засекли его? — Джейсон сказал… — поддержала его Артемида, но была тут же перебита педантичным Гефестом: — Грейс не был уверен. Он устал, и ко всему прочему является смертным. Их надежда есть их величайший порок. Согласное молчание было ему наградой. Глупые, глупые боги. Сколько не кричи, а вы все не слышите. Ни вы смертных, ни смертные вас. Зато прекрасно слышал Тартар, находившийся в теле Рейны и бродивший по дачным участкам Лонг-Айленда, постепенно осваиваясь в новом теле: неполный контроль Вальдеза был сложнее, абсолютное же слияние с телом римлянки… ох, как же неудобно было в человеческом теле огромному сознанию титана! Защита Лагеря не смогла его уничтожить, но доставляла ощутимый дискомфорт: кожа Рейны на левом запястьи покрылась сетью трещин, также, как когда время наносит удар по поверхности мрамора античной статуи. Титан, очнувшись, тут же поспешил покинуть территорию полукровок и, спрыгивая с чердака на пол четвертого этажа, даже не вспомнил об истекающем кровью теле другого полубога. Кажется, его звали Лео. Рейна не могла и не хотела помнить. Ее личность медленно сливалась с титаном, и какое-то осознание себя было ей уже не подвластно. В бурлящем котле из малиновых, зеленых и красных эмоций иногда еще пробивался ее ужас, но он был слишком слаб и тонок, чтобы перекричать шум разума Тартара. Вот и сейчас сознание на секунду вернулось к ней, и дочь Беллоны изумленно огляделась: по темным садам Лонг-Айленда бродила Ночь, и единственный источник света был по правую руку от нее — круглосуточный продуктовый магазинчик слепил яркой вывеской «У Боба» и завлекал искушенных покупателей скидками на ананасовые консервы. «Я… что я тут делаю? Это не похоже на Новый Рим», — полубогиня озадаченно перевела взгляд на витрину: за прилавком, вопреки названию, стояла какая-то пожилая женщина, которая ну никак не могла быть Бобом. — «Я приехала зачем-то. К кому-то», — тут же поправила себя Рейна, и толкавшаяся на задворках мысль вдруг озарила ее. — «Месть. Я приехала мстить». На этом Тартар вновь обрел контроль над ее телом и разумом, и дочь Беллоны была выброшена в забвение. Титан сжал кулаки, недовольный частыми отключками: Рейна оказалась сильнее, чем он ожидал, и ее «прояснения» могли прийтись на самый неподходящий момент. К примеру, когда он будет претворять в жизнь свой прекрасный план мести и убивать следующего полукровку из состава Великой Семерки. Титан прекрасно все помнил: и свой план, и все события, произошедшие до уничтожение полотна Судьбы. Мойры были стары, но не древнее самого Тартара, и потому их магия не смогла пошатнуть его злой разум. Но, чего греха таить: переполох, созданный тремя старухами, знатно его повеселил и вызвал нечто, что смертные назвали бы уважением. Если бы Гее удалось захватить этот мир, он бы обязательно попросил оставить Мойр. Эти забойные старушки всегда знали толк в веселье и разрушении, а он такое любил. «Если бы… но ничего», — Тартар смежил — чужие — веки и вошел в магазинчик. — «Я отомщу за тебя, дорогая. Те, кто несет ответственность за твое падение, падут сами. И один из них уже мертв». У него выдался на зависть удачный денек. Дама за прилавком улыбнулась беззубым ртом: — Что-то подсказать, милая? — прошмакала старушка, отрываясь от телевизора. На экране бойкая телеведущая вещала о каких-то супер-важных переговорах и восстановлении Нью-Йорка. Тартар качнулся и уставился на полупустые полки. Сейчас ему предстояло решить, кто станет его следующей жертвой, и уже приступать к активным дейсвтиям, но смертное тело внезапно взбунтовалось: желудок нещадно урчал последние полчаса, пока он огородами пробирался к ближайшему продуктовому. Рейна, судя по всему, решила не ужинать перед полетом в Нью-Йорк, и теперь это решение аукнулось — правда, ней ей, а титану. Утешало не очень. Тартар проклял вечно все усложняющих смертных и указал на те самые консервы с ананасами с плакатов. Продавщица быстро-быстро закивала, одобряя выбор. Старушка засуетилась и побежала за пакетиками на другой конец прилавка, предоставив титану вид на экран старенькой коробки телевизора. Ведущая прервала свой рассказ об итогах встречи и что-то внимательно слушая, прикладывая руку к уху. Тартар догадался о наушнике — маленьком обмане смертных. — Только что поступило сообщение… о… сообщении… люди по всему миру видят одно и то же послание, — девушка заткнулась и ойкнула. Она посмотрела куда-то за камеру и, округлив глаза, доложила кому-то невидимому для простого зрителя. — Я слышу, Джо, я слышу его! Он тут, — она постучала пальцем по наушнику и перевела взгляд на листки с тезисами у себя в руках. — И говорит… Джо, здесь то же самое! — ведущая дрожащими руками приподняла листки лицом к камере. Прямой эфир оборвали, и волнующийся голос за кадром протараторил: — У нас небольшое ЧП, наши дорогие зрители, не переключайтесь и, ради Бога, не волнуйтесь, мы вернемся к вам через минуту. К возвращению продавщицы на экране мигала фирменная заставка телеканала. Старушка недоверчиво постучала длинным ногтем по стеклу, вздохнула и отправилась в противоположный конец прилавка за консервами. Тартар нахмурился. Что за шутки? Игры Олимпийцев? Они в кои-то веки решили что-то предпринять? На них непохоже. — Ми-и-илая, — протянула продавщица, обрывая поток опасений в мыслях титана и напоминая о голодающем теле. — Ты же с ананасами хотела-а? А тут их нет, — она озадаченно поправила очки на носу и прищурилась. — Странно, вроде ананасы нарисованы, а написано невесть что. Ну и делают сейчас!.. Тартар лишь поморщился на ее подвывания: его в последнюю очередь интересовало, что кидать в урчащий желудок, но денег у Рейны хватало только на эти злосчастные консервы. Он перегнулся через прилавок и тоже прищурился, всматриваясь в название, на которое ему указывал скрюченный палец. Картинка со смеющимся ананасом сразу бросалась в глаза, но вот название… Тартар готов был признать прямо здесь и сейчас, в присутствии свидетелей, что был удивлен. Правда, удивлен. Потому что вместо названия и состава на консерве было выведено то же самое, что появилось на листках ведущей из студии новостного канала. Титан быстро пробежался взглядом по остальным упаковкам на полке и убедился: загадочное послание присутствовало лишь на некоторых, остальное колдовство не затронуло. Это могло означать две вещи: либо отправителю не хватило мастерства, чтобы подчинить все надписи мира, либо он не рассчитал силы, и процесс вышел из-под контроля. Вместо того, чтобы достигнуть определенного получателя, послание было отправлено всем и распространялось, пока не иссякла энергия. Больше всего напоминало последнее. По крайней мере, похоже на тех чудиков из Олимпийского Совета, которые никогда не представляют последствий того, что совершают. — Это оно, — нетерпеливо кивнул Тартар на хохочущего ананаса и положил деньги на прилавок. — Вот, возьмите. Старушка была настолько растеряна, что даже не стала спорить. Заполучив желанную консерву, титан поспешно покинул магазин и зашел за угол. В кармане куртки оказался швейцарский нож, и спустя несколько минут и кучи неловких движений, желудок успокоился: ананасы были приняты со всем возможным гостеприимством. А вот сам Тартар успокаиваться не спешил: это чертово послание не на шутку его обеспокоило. Если его отправили боги, то, вполне возможно, они могли оказаться не настолько погружены в свои мелкие разборки, чтобы не заметить его действий. Это все значительно осложняло: Тартар надеялся на относительно быструю и легкую месть. Растягивать процесс, как было доказано и Кроносом, и его любимой Геей, было не самой лучшей идеей. Титан повертел в руках раскореженную консервную банку и пригляделся к тому месту, где обычно печатали состав. Вместо клятвенных клятв об отсутствии ГМО там красовалась целая тирада, которая, как сразу раскусил Тартар, должна была натолкнуть людей на произошедшие до уничтожения полотна Судьбы события. Хотя тирадой это было назвать сложно, но сколько же пафоса было туда вложено… «Ну прям признание в любви», — усмехнулся титан, читая последние строчки. Крик умирающего пацифиста, смертельный удар в спину Ареса. Банка с приглушенным звяканьем шлепнулась на асфальт, «признанием» вниз. Его, скажем так, не впечатлило, и только в глубине души Рейны — если от нее еще что-то осталось — зажегся тот самый огонек, второй, нашедший ее в полуразрушенному Нью-Йорке несколько дней назад. — Ну что ж, — Тартар вытянул руки, сжал и разжал кулаки, размял застоявшиеся мышцы. Тело полностью ему подчинялось. — Время экспериментов? Телепортировать смертного — уже большой риск, но с полукровками обычно прокатывает на раз-два. А вот телепортироваться в теле смертного?.. В конце концов, он всегда приветствовал авантюры. Рейна ощутила то же, что и Нико несколько часов назад: ее словно что-то подхватило, разорвало на миллионы миллионов крохотных кусочков, а потом собрало обратно — и вот уже под ногами не асфальтовая дорожка, а мраморные плиты, много мраморных плит со странным, складывающимся в текст узором. — Ну, привет, Олимп, — пробормотал Тартар, возвращая себе контроль. Как говорится, три тысячи лет уже не делал подобного, растерял сноровку. Он не мог устоять. Знали Олимпийцы о его наполеоновских планах, не знали — больше не имело значения. Совсем скоро полукровки из Лагеря обнаружат труп одного из своих славных героев и наверняка побегут жаловаться на это своим обожаемым богам. Потому что знаменитому Хирону как два пальца об асфальт уловить отпечаток его присутствия, в этом титан был уверен. А это значит, пора было брать дело в свои новоприобретенные смертные руки. — Дочь Беллоны? Что ты тут делаешь? Полукровкам было приказано покинуть Олимп, — окликнули его. Титан не сразу понял, что обращались к нему. Узор плит все еще двоился перед глазами (он как-то странно извивался, и… это были капли воды?), и Тартар потер потяжелевшую голову: Рейна перенесла телепортацию с трудом, но не развалилась по дороге, и на том спасибо. — Что за неуважение, — пробубнил чей-то недовольный голос. Титан нахмурился и поднял взгляд: в паре шагов от него стояла Деметра с вечно скрещенными на груди руками. Рейна-Тартар усмехнулся. Олимпийцы, большая их часть, стояли сейчас перед ним, титаном в маске смертной девушки, и пытались выглядеть грозно. С озабоченными, даже местами испуганными лицами — впечатление они производили абсолютно противоположное. Скорее всего, ему удалось телепортироваться за их спинами, потому что того сладкого недоумения и страха в воздухе не ощущалось… пока. «Что же с ними сделать? Убью, так они скоро воскреснут еще сильнее», — лениво размышлял титан, молча разглядывая напряженных богов. Нервы у тех, судя по всему, были на пределе. — Рейна? — богиня-подросток придвинулась ближе к нему. Рыжие волосы, колчан, кажется, смертные звали ее Артемидой. Ее лицо, как и лица остальных Олимпийцев, постоянно дергалось, точно безуспешно боролось против чего-то. Римская форма берет свое, догадался Тартар. Его подобные приступы не посещали, чему он, честно, был бесконечно рад. А Олимпийцы… что ж, он также был рад, что они им подвергались, потому что давить всегда легче всего было детей, стариков и больных, верно? — Не молчи, — процедила Гера сквозь сжатые зубы. — Как вам угодно, госпожа, — сказал Тартар своим собственным голосом и засмеялся. Как же забавно! Нет, определенно, удачный день! Олимпийцы ничего не успели сделать — ни осознать, ни пикнуть, ни оказать какое-то (не говоря уже ничего о достойном) сопротивление. Титан поднял руки, продолжая смеяться, и выпустил циркулирующую вместо крови энергию — древнюю, созданную задолго до прихода в этот мир богов. Олимпийцы вскрикнули, загорелись, захлебнулись, сгорели, утонули, задохнулись и, наконец, упали. Они состояли из разных материй и просто не могли сосуществовать вместе. Кто-то должен был пасть. И в данном случае победа была за прошлым. Рейна стояла в Тронном Зале на Олимпе и с еще не проснувшимся ужасом смотрела на лежащие в неестественных позах тела богов. Они не были покалечены или как-то изуродованы, нет — они просто лежали. Молчали. Не дышали. Съеденные совсем недавно ананасы срочно запросились наружу, и Рейну вывернуло прямо на плиту, прямо на с таким трудом отправленное Персеем послание. Римлянка, дрожа, опустилась на колени, отползла от ананасовой жижи и приложила ладонь к письменам — от них, казалось ей, шло тепло. Не настоящее, но все равно греющее. Огонек внутри стал сильнее, и от последних строчек все внутри затрепетало, пробуждая смутные воспоминания чердака и чьего-то голоса, полного мольбы… — У нас есть работа, — сказал Тартар и сжал пальцы в кулак, привычно забирая вожжи у дочери Беллоны для управления телом. Он поднялся, с трудом удержался на ватных ногах и с гордой улыбкой оглядел дело рук своих. Такими — тихими и слабыми — Олимпийцы нравились ему больше всего. Титан обошел их бездушные тела, обдумал что-то и присел около Ареса. — Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, — забормотал он первые пришедшие на ум слова, прикасаясь к вискам бога и заглядывая тому в разум. Ага… вот так… здесь. Вот оно. Дети Аида? Да, кажется, кто-то из них был в составе Семерки. Дочь Плутона, если он ничего не путает. Хотя какая разница? Сынок его тоже немало палок в колеса подложил, так что его гибель будет отличным бонусом. «Будем совмещать приятное с полезным», — ликующе подумал Тартар и убрался из слишком ограниченного, по меркам титана, разума бога. Теперь вся нужная информация находилась в его руках. Особенно то, чего ему так не хватало — координат. Тартар поднялся и, не удержавшись, еще раз оглядел поверженных Олимпийцев. Он не мог отказать себе в этой маленькой слабости перед еще одной телепортацией, которая, как он знал, закончится очередным головокружением. Его исчезновение озарило зал и тела секундной ослепительной вспышкой. Перси этого всего не видел. Как не видел, что его послание все-таки дошло и до истинного адресата — к которому и телепортировал титан. Сын Аида был разбужен неуклюжими, но активными тычками Хейзел в бок: — Нико! Нико-Нико-Нико! — «николки» слились в нечто однородное и с силой опустились ему на голову. Ди Анджело заворочался, отмахиваясь от ее назойливых ударов, и перевернулся на другой бок. Хейзел ущипнула его за нежную шею на коже и Нико обиженно пискнул. — Что? Ну что ты… о черт, мы все еще здесь, да, — обреченно простонал он и прикрыл глаза рукой. На этот раз сны были самыми обычными и невероятно теплыми, и возвращаться от них сюда, в холодную реальность не хотелось от слова совсем. Но ради Хейзел… ради Хейзел придется. Он не оставит ее здесь одну. «Ну, силы вроде появились», — тягуче текли в его голове нерадостные мысли, пока он отчаянно зевал и, моргая, стряхивал остатки сна с ресниц. — «Уже хорошо. Значит, можно и попробовать сбежать отсюда. Выбрать тени или…?» Левеск прервала мыслительный процесс финальными и самым больным ударом. — Да-да, я здесь, — он еще раз зевнул. — Думаешь, пора? — Что пора? — Хейзел растерялась. Она помотала головой и потянула его за рукав. — Неважно, ответь-ка мне лучше вот что: у меня глюки, или тут реально описано то, что случилось на Рождество? — Что? Где? — Нико сразу проснулся и придвинулся ближе к сестре. Она протягивала ему все тот же кусок пергамента, который хранил информацию о не лучшем эпизоде жизни их отца, но, насколько ди Анджело помнил, больше ничего интересного там не было. — Прочти. — Я, эм, уже. — Нет, — Хейзел была непоколебима. — Ты читал то, что было раньше. Прочти снова. — А ты-то откуда знаешь, — пробормотал раздраженно Нико, беря из ее рук пергамент. Он выглядел абсолютно точно также, как и до его сна: пожелтевшие края, сохранившиеся в хорошем состоянии буквы… — Когда я проверял в последний раз, ты читать по-древнегречески обучена не была. — В этом плане ничего не поменялось, — легко согласилась Левеск, плохо скрывая бурлящее внутри нее волнение. Она не сводила с него любопытного взгляда — ждала реакции. Сын Аида нахмурился, перевел взгляд на пергамент — и охнул. Теперь листок был полностью исписан чем-то английским, а вместо даты стояла причудливая загогулина, напоминающая лежащую восьмерку. — Что это значит? Что ты с ним сделала? — Нико перевернул пергамент в руках, но обратная сторона была по-прежнему пуста. Получается, новый текст действительно оказался на месте исторической заметки летописца… — Я — ничего, — весело отозвалась Хейзел. — Ты читай-читай, не отвлекайся. Заинтригованный, Нико в который раз за день погрузился с головой в текст. В памяти все еще сохранились недоумение и обида, возникшие после изучения пергамента, и сейчас, если честно, ди Анджело готовился к чему-то похожему. Он уже свыкся с мыслью, что у них наступила черная полоса жизни, которую надо просто перетерпеть, и потому он никак не ожидал, что после прочтения загадочного текста, этого нового, появившегося буквально из ниоткуда — он испытает нечто, схожее с ликованием. Нико вскочил, приподнял смеющуюся Хейзел и крепко-крепко обнял ее. — Я вспомнил, — просипел он. — Я вспомнил все, понимаешь, все, и… и это больно… — Нико? — забеспокоилась Левеск, но брат поспешил успокоить ее. — Голова, — объяснил он. — Это… как будто открыл дверь шкафа, а на тебя оттуда вываливается все, что ты туда запихнул до этого, — он зажмурился. — Но зато находится куча интересных вещей. О, да. Вы даже не представляете, насколько интересных. Он вспомнил и холодное Рождество в Царстве отца, и побег к Перси, и разговор с Джейсоном, и Суд, и его прогулку по ОХИВЗВ с Олимпийцами — одним словом, все. Больно и прекрасно одновременно. — Это невероятно, — ди Анджело, все еще радостный из-за своей маленькой победы, нагнулся за упавшим пергаментом. — Оно словно специально написано для меня. Звучит глупо, но… слова, выражения — все подобрано идеально, — он пораженно покачал головой. — Будь написано здесь по-другому, не знаю, получилось бы у меня вспомнить, — честно признал сын Аида. — После всего случившегося я даже не знаю, что вообще может прозвучать действительно глупо, — противопоставила ему Хейзел задумчиво. — А знаешь, правда похоже. По крайней мере, написано очень лично, — она еще раз перечитала послание и, нахмурившись, указала на что-то. — Единственное, что меня в этой теории смущает, так это. Нико посмотрел в указанное место — то были последние, выделенные в последний абзац строчки. «Важно не то, кого любите, важно — любите ли достаточно». — Оно выбивается, — попыталась объяснить свою неуверенность Хейзел. — Все остальное написано более, м-м-м, открыто, что ли, а здесь словно на официальный тон переходят. Нико стоял и улыбался. — Это уже не мне, — теплое чувство в груди подсказывало, что он был прав. — Это кое-кому другому. — А он догадается? — засомневалась сестра. — Или скорее стоит сказать: получит ли? Раз это для тебя было? Они переглянулись, а потом дружно посмотрели на стены. В некоторых местах земля была аккуратно продавлена, и там красовались те же самые буквы, те же самые слова — полностью продублированный текст с пергамента. — Насчет догадается не знаю, а вот получит точно, — усмехнулся ди Анджело. — Отправитель не пожалел силы. — Да, но кто он? — Левеск снова, уже вошедшим в привычку жестом потянула его за рукав. — Кто отправитель? Лицо его резко потемнело. — У меня только одна догадка, но мне она очень, очень не нравится. — О ком ты? — во рту у Хейзел пересохло. Нико открыл рот, чтобы озвучить свои опасения, но подвальчик ослепило вспышкой телепортации. Ди Анджело схватил плащ и выставил его в оборонительном жесте, еще до конца не зная, как применить тряпье в случае драки, но тут же опустил, стоило ему увидеть прибывшего. — Рейна, — ему хотелось улыбнуться, но что-то его в этой ситуации сильно смущало. Хейзел догадалась быстрее. — Ты телепортировалась? Дочь Беллоны усмехнулась — не как обычно, а как-то страшно, по-злому — и сделала шаг вперед. Детей Аида обдало могильным, знакомым холодом. И присутствием Тартара, которое Нико, честно слово, предпочел бы больше никогда не ощущать. В пыльной комнате бесконечного и пустого особняка богини луны снова было тихо, и тишина прерывалась только затем, чтобы послушать рваные всхлипы и судорожные вздохи Селены. Перси молчал. Он никогда не видел ее такой. Да, Селена уже плакала при нем, но это были другие слезы — скупые, неохотные, слезы взрослой, умудренной жизнью женщины. Теперь же она сидела, забившись в кресло, и рыдала. Навзрыд, не жалея ни себя, ни уши Перси, так, как умеют плакать только совсем маленькие дети, отдающие себя без остатка любому порыву души. Сейчас Селена забыла, что, вообще-то, где-то по дому бродят ее собственные взрослые дочери. Сейчас она не была старой богиней луны — только младшей сестрой, любимицей брата, случайно преданного ею. И это чувство разрывало ее изнутри. Перси качнулся за креслом и поскреб ткань спинки. На этот раз он не чувствовал себя виноватым, потому что знал — когда-нибудь Селене надо было пройти через это, иначе бы сбивающее с ног отчаяние, которым жил Сад, однажды погубит ее. Богиня начала зло стирать с раскрасневшегося лица слезы, и Джексон отвернулся. «Когда-нибудь мое сострадание меня погубит… но вроде это не звучит как повод не испытывать его, да?» — Да, я встречал его, — как ни в чем не бывало нарушил тишину сын Посейдона. Селена озадаченно всхлипнула и обернулась к нему. — Пана, я имею в виду. Поболтать, однако, нам было не суждено, потому что он, гм, был на смертном одре, и мы лишь перекинулись парой слов, но я не нашел ничего криминального в его манере, хотя… — Пан… Пан мертв? — недоверчиво пробормотала ошарашенная Селена. Перси проигнорировал ее. — На самом деле, в нашем несостоявшемся разговоре есть и его вина, потому что скрываться столько лет буквально от всего мира и надеяться, что тебя вот так найдут? Ну, это странно, я бы не догадался искать его, правда, — он перестал следить за смыслом еще в начале своей речи, и, чуяло его сердце, так было лучше. Главное сейчас было донести мысль. — Вот он и исчез. Оказался забыт, скорее, прямо как Гелиос! Но Пан успел передать свое благословение Гроуверу, знаешь, это мой лучший друг и по совместительству лучший сатир в мире, которого мы все не заслужили, но эту историю я расскажу как-нибудь в другой раз… Его несло и несло, и Селена, слушавшая излияния с открытым ртом, почему-то не прерывала поток этой откровенной и нескончаемой чепухи. Может, оно того и стоило. — Так, о чем это я? А, точно, Гелиос. Почему ты решила, что он исчез? В смысле, Пан тоже исчез, но его просто искали, потому и нашли. Не припомню, чтобы среди твоих историй была какая-нибудь, где присутствовала бы ты и исчезающее тело брата, м-м-м? — Перси почесал подбородок. Все внимание Селены теперь было направлено только на него. — Я лишь хотел сказать, что пусть Гелиоса и забыли, это не значит, что он исчез совсем. Он вполне мог забиться в какой-нибудь уголок мира и преспокойно доживать свои дни, в то время как ты коришь тут себя из-за… — его тираду наконец прервали. Селена вскочила, потянула сына Посейдона в объятья и уткнулась ему в плечо. Одна из металлических звезд на водолазке оцарапала ей нос, настолько сильно прижималась богиня к полукровке. — Спасибо, Перси, — прохрипела она куда-то в ткань. Джексон слабо улыбнулась и обнял ее в ответ. — Да не за что. Глупые, глупые боги. Так легко проглатывают даже самую несбыточную из надежд. Совсем как люди, ей богу.