Zärtlichkeit und Erinnerungen

Иван просыпается от ощущения сдвига уютно расположившегося у него на груди Людвига, который чуть приподнимается, довольно целуя его в губы. Нежно, чтобы разбудить и поприветствовать и его, и тёплый солнечный день, пытающийся влезть в их спальню через зашторенное окно. — Утро, — шепчет Брагинский, делая глубокий вдох, от которого его немец чуть приподнимается, чтобы потом довольно улечься, сложив ладони на чужих ключицах. — Встаём? — М-м, — отрицательно качает головой Людвиг. В постели тепло и уютно, а вне её их ждёт мир, который не то чтобы рад их союзу. Поэтому мир может подождать ещё пару часов, прежде чем встретит их. — Люблю тебя. — Утренние нежности? — тихо смеётся Россия, и от этого немец улыбается, потянувшись вперёд и соприкоснувшись губами. — Meine Liebe. Германия издаёт милый урчащий звук, едва ощущает тёплые ладони, заползшие под тонкую ткань футболки и медленно гладящие спину на грани со шрамами. Никакой пошлости и намёков, только бесконечная нежность и любовь, которой не обязателен секс. Тем более они уже не подростки с бурлящими гормонами и не люди в браке без любви, занимающиеся "любовью" ради воображаемого отчёта. Это взаимное желание, и сейчас это желание быть рядом преобразовалось в уютные объятия. Ненавязчивые и приятные, такие, в которых хочется остаться надолго и не думать о чём-то лишнем. Сейчас ему хочется думать о тепле чужого тела, ласковой и ободряющей утренней улыбке и лёгких прикосновениях любимого. Не больше и не меньше. Минимум, которым ему нравится довольствоваться, хотя какая-то эгоистичная часть всего хочет Брагинского целиком и полностью, от стука сердца до дрожи лёгких на выходе. Но это так, извращённое чувство собственности, которое порождается любовью. Иногда ведь его хочется и съесть целиком в метафорическом смысле. В физическом Людвиг просто не осилит такое количество калорий и вредностей. — Du bist das Beste, was es in meinem Leben gibt und geben wird, — тихо произносит Иван, и Людвиг не удерживается от взгляда глаза в глаза. Расширенный от полумрака и любви зрачок, заслонивший бледно-голубую радужку, отражение самого немца и ощущение невероятно-утопичной преданности вперемешку с восхвалением. От всего этого по позвоночнику пробегают мурашки, а в животе образуется тёплый комочек. Его любят. И он любит. И это прекрасно. — Я ведь на первом месте, перед серебряной ложкой, да? — весело спрашивает Германия, проводя указательным пальцем линию от точки между светлыми бровями вниз, по носу, остановившись на его кончике с беззвучным «буп». — Да. Несмотря на то, что если бы не эта ложка, то мы могли бы встретиться при других обстоятельствах. Или не встретиться вовсе, — последняя мысль на секунду даже пугает. Два страшных слова, которые выкрали бы из их жизней целый кусок, полный радостей, печалей, горестей и всего того, через что обычно проходят, клянясь в вечной любви. — Вряд ли бы ты обратил внимание на какого-то крестьянского сынка из села Нижнее Кукуево. — На тебя сложно не обратить внимание, — отвечает Людвиг. Он действительно заметил бы своего русского, если бы приехал туда, где он был. Сложно не заметить человека, с которым ты рано или поздно проведёшь всю свою жизнь, несмотря на все возможные препятствия, мешающихся людей и миниатюрные семейные конфликты. Любовь не знает препятствий, так говорят. И это звучит как действительная до сих пор правда. — Ты очень высок, силён, умён... — Тогда бы я не умел считать, писать и читать, — прерывает Иван, на что получает несильный укус за нижнюю губу. — Понял, молчу. — Где я остановился? А, да, — немец театрально кашляет. — Ты очень высок, силён, умён, а ещё очень уверен в себе и своих силах. Рядом с тобой кажется, будто само солнце на твоей стороне, а за тобой как за самой крепкой крепостной стеной. А ещё ты приятно пахнешь. — Заводом, молоком и колбасой? — догадывается Россия. — И газетами с печеньем, — кивает Германия, вдыхая привычную и непонятно откуда взявшуюся смесь. Иван ведь не дитя Советского Союза, ему само рождение претило пахоту на заводе, тяжелый труд и всё то, что для СССР было нормой и планом на пять лет. Его эпоха — это шелка, вина, золото и роскошь.Только роскошью от него не пахнет. Желанием облазить весь холодильник в наборе всего самого лучшего — да, но не плесневелым золотом и воняющим железом серебром. — Теперь я тоже хочу есть, — жалуется Россия. — Но и отпускать тебя не хочу. Людвиг кивает, испытывая те же самые желания. Хочется ласкаться в кровати, а не покидать её ради пусть и тёплой, но недостаточно кухни. На кухне неудобно целоваться, лезть под руку и дотягиваться до чужого лица. В горизонтальном положении любая разница в размере и высоте нивелируется, а на кухне Гилберт. — Полежим ещё полчасика и пойдём, если желание не пройдёт, — предлагает Брагинский, приподнимаясь на локтях, чтобы поцеловать своего немца в лоб. Людвиг отвечает ему тихим смешком и ответным поцелуем, гораздо более серьёзным в своём положении, но игривым по факту. Губы к губам, не более того. Ласково, пусть Иван и едва слышно шипит от прикосновения к припухшей нижней — не больно, просто так, — чтобы после поменять их местами, ловко уложив Германию на подушки, не выпуская стройное тело из рук. — Мне нравится, куда идут наши утренние нежности, — фыркает Людвиг, потягиваясь. — Ich liebe dich. — Ich liebe dich auch, — отвечает Брагинский, приникая лбом ко лбу. — Я готов сказать это на всех известных мне языках в любом месте этой планеты и за её пределами, если потребуется. — За завтраком скажешь, — улыбается немец. — Непременно. — А ещё сделаешь этот самый завтрак. — Конечно же, — соглашается Иван. — А ты в свою очередь выгонишь Гила погулять с собаками. — Легко. — Обожаю тебя.