Разделённый

Лань Сичэнь ощущал собственную разделённость, точно его разорвали пополам. Соединить самого себя у него отчего-то не получалось, и он мог только созерцать себя со стороны и лениво удивляться странному ощущению. Лениво — потому что в этой разделённости одна половина точно взяла на себя обязанности вынести груз всех эмоций и чувств, а вторая — та самая, из которой он почему-то смотрел, — довольствовалась их полным отсутствием. Непонятно, то ли это душа отделилась от тела и гуляет сама по себе, изнывая от боли, то ли тело исторгло душу прочь, утомлённое страданиями. Лань Сичэнь продолжал двигаться, говорить, исполнять обязанности главы клана. Никому со стороны словно и не было заметно его странное состояние, когда все чувства, а заодно и все мысли текут как через плотный туман. Искреннего и настоящего не осталось, только что-то малопонятное, нечёткое, потерявшее значимость вместе с… Лань Сичэнь и про себя не обозначил, не посмел, не закончил. Точно это ключ, способный пробудить его — а заодно и боль. Нет, уж лучше тогда этот сон. Сонная реальность, лишённая логических законов, совершенно извращённая. Он разбирал бумаги, а рядом стояла чаша с чаем. Он даже не помнил, когда именно налил его. Кажется, на расстоянии вытянутой руки жаровня, чтобы в любой момент можно было согреть кипятка. Наверное, за пределами стен началась холодная и кусачая осень. — Цзэу-цзюнь, — поклонился с порога Вэй Усянь. Когда он вошёл?.. Лань Сичэнь поднял взгляд. Солнечный луч удачно попал на лицо мужчины перед ним, высветив мраморно белую, словно только каплю подсвеченную розоватым кожу, длинные ресницы, тонкие губы. Благородные черты лица, в которых не хватало, разве что, киноварной точки между бровей. И Лань Сичэнь осознал, что не может отвести взгляда. Слишком знакомые, слишком глубоко впечатавшиеся в сердце черты. Он торопливо поднёс чашку к губам, обжёгся чаем, смакуя боль на кончике языка, отпил ещё глоток. Это всё равно не объединило его и не вернуло цельности, лишь заставило понять, насколько он расколот, чем изничтожен. — Цзэу-цзюнь… — Вэй Усянь — или А-Яо? — перекатился с пяток на носки и обратно. — Я пришёл испросить дозволения, чтобы увести молодёжь на Ночную охоту. Лань Сичэнь лениво оставил чашку, надолго застыв, посмотрел на него. Сонная реальность продолжала морочить его. То самое лицо — и иные жесты, пластика, мимика. Иные глаза, будто на глубине затаилось что-то большое и тёмное, несмотря на то, как сейчас радужка высвечена ярким солнцем... А впрочем, такая же темнота была и во взгляде А-Яо. В том самом, что он обратил на него, когда оттолкнул, в последний раз спасая жизнь. — Я не возражаю, — проговорил он, а голос словно увяз в тумане, прозвучав плоско и глухо, как отсыревшая бамбуковая флейта. — Благодарю, — поклонился Вэй Усянь и исчез. Лань Сичэнь сжал ладони в кулаки. Боль всколыхнулась — и осталась внутри второй его половины. *** В следующий раз солнце высветило Вэй Усяня ранним утром. Перекатываясь с носков на пятки, он стоял рядом с Ванцзи. Они негромко переговаривались, а тень от высокого дерева гинкго укрывала белые одежды брата, в то время как утренние лучи вызолачивали ханьфу Усяня. Если уж говорить начистоту, вовсе не Вэй Усяня увидел Лань Сичэнь, когда приблизился. Юное лицо и хрупкое телосложение, золото и тёмный шёлк волос — сердце откликнулось болью узнавания, чтобы обмануть разум. Это теперь он говорил себе — Вэй Усянь. Вэй Усянь говорит с его братом, со своим супругом. А рана в душе кровоточила, и на миг Лань Сичэнь стал собой настоящим, цельным, изнывающим от тоски, от горечи, от боли — или от болезни. Он отвернулся поспешнее, чем предписывали правила, справился с собой — и вновь распался на две половины. Глубоко вздохнул и, изобразив на лице улыбку, приблизился. Ванцзи и Вэй Усянь поклонились одновременно, но если в лице брата было лишь спокойствие, в глазах Вэй Усяня мелькнуло что-то иное, тревожное, будто бы он видел саму душу Сичэня, и его разделённость, и его сожаления, и вспыхнувшую на краткий миг страсть. Лань Сичэнь прошёл дальше, не задержавшись рядом. Пальцы его дрожали от желания дотронуться и убедиться — в том ли, что Вэй Усянь — не А-Яо, или в том, что это тело на самом деле совершенно такое же, знакомое — Сичэнь не брался судить. Он сжал правую руку в кулак так сильно, что отпечатались ногти, а лицо всё ещё хранило тень улыбки. Две его половины жили каждая по-своему. *** Свет играл с ним, и Лань Сичэнь начал избегать его. Солнце не допускалось более в зал, где он занимался делами клана. Полотнища ткани приглушали лучи, не позволяя им вспыхивать на чужих одеждах золотом, высвечивать бесстыдно кожу, превращая её в ту, которой он касался когда-то губами. Лань Сичэнь начал подумывать о том, чтобы удалиться в затвор, запереться в стенах тихого дома или среди льда пещеры Ханьтань, где совершенно точно не сможет появиться иллюзия, так больно ранящая его. Он был разорван на две половины, и каждая из них излечивалась от боли по-своему… Одной подошли бы медитации и умиротворяющие техники клана. Второй, той самой, в которую он боялся погружаться, нужно было обнять и почувствовать пальцами, укусить и узнать на вкус. Её следовало запереть — или уничтожить.