Мятные леденцы с привкусом печали

—Александр.. Джон заглядывает другу в глаза, в кудряшках Лоуренса путается солнце и отражается тысячами звездочек на краснеющих веснушчатых щеках.  —Ты мне нравишься. Закат играет теплым ветром в кронах деревьев, а Гамильтон не может поверить в услышанное. —Джек, я.. — начинает было Александр, но не заканчивает фразу, и только ошеломленно молчит. —Всегда нравился. — так терзает своей дьявольской ослепительной улыбкой Лоуренс. Какая глупость. Невыносимая глупость. Даже смешно. Тогда зачем Гамильтон берет Джона за руку? Почему в нем снова рождается это странное чувство, обжигающее изнутри все сознание? То чувство, что заставляло его сторониться друга все последние месяцы. Знакомое, неизведанное, безымянное. Как же свободно и легко вдруг стало, когда он взял эту теплую ладонь, усыпанную веснушками, в свою. Взял бережно и сжал крепко-крепко, будто боясь, что если отпустит – Джон перестанет существовать. Все будто бы разрешилось само собой. Александр выдохнул, собрал в кулак всю свою волю и, чувствуя мурашки по плечам, наконец решился ответить: —Джон,  я тебя.. Звонит будильник, и оранжево-розовая тёплая реальность заката сменяется холодной серой реальностью стучащего в ледяное стекло ливня.  Гамильтон с трудом открывает глаза, тянется и выключает будильник, тоскливо оглядывает комнату. Взгляд его останавливается на упаковке мятных конфет,  так и не открытых, лежащих на столике рядом с кроватью. Вчерашний вечер постепенно восстанавливается в памяти, перемешивается со сном и Александр мучительно стонет, утыкаясь лицом в подушку. —..ненавижу! — вырывается из осипших связок Гамильтона. — Я ненавижу тебя, Джон, ненавижу, ненавижу, ненавижу.. — будто пытаясь до конца очнуться ото сна повторяет Алекс. Он совсем не чувствует себя отдохнувшим. Напротив, он еще сильнее измучен, чертов Джек снова разрушил весь спокойный сон, и теперь вчерашнее "Доброй ночи, Алекс!" звучит, как издевательство. Будильник снова звонит, напоминая, что несмотря ни на что нужно вставать и идти в универ. "Утопить мучения в работе и кофе" – в который раз стояло в планах на день у Александра. Если этот очередной дурацкий сон и разбился о гранит будней, то может, это и к лучшему? Гамильтон смотрит на часы. 8:15. За окном так темно, что кажется, можно было бы вовсе не ложится спать и ощущения не поменялись бы. Утро будто бы не хотело приходить, и Александр полностью разделял его чувства. Новый учебный день означал возможность сделать еще один шаг, положить еще один кусочек фундамента к будущему, и в то же время, в противовес, новый день означал встречу с Джоном. По правде сказать, Алексу хватало  по горло и встреч во сне. Парень нехотя встает и его тут же пробирает холод. Вечно во сне Александр делает какие-то глупости. Никогда бы не повел он себя так, что за шутки? Накидывает рубашку на худые плечи. Это очаровательное существо только и делает, что отвлекает и мешает жить. Ставит на немытую газовую конфорку кофейник. И корчит из себя непонятно что, ребенок. Собирает разбросанные по столу исписанные листы и тетради, небрежно закидывает в сумку. И Джон вечно оказывается рядом в самый неподходящий момент. Наскоро приводит себя в порядок, хмуро глядя на себя в зеркало. Такой до боли прекрасный Джон... Забывает про кофе. Чувствует запах гари и несется на кухню. Что Джек вообще забыл в его снах? –Да ладно, Александр, ты прекрасно знаешь, что. — бормочет себе под нос Гамильтон, пытаясь устранить последствия убежавшего кофе. Мысли снова достают. Мало Лоуренсу приходить во сне, ему непременно нужно оставаться в голове на весь день. В средневековье его бы сожгли. Наконец собравшись, Гамильтон суетливо пробежался глазами по комнате. Ничего не забыл? На секунду он снова остановил взгляд на конфетах, лежащих на столе, но упрямо отвернулся и вышел. Не будет он их есть, еще чего.

***

Прошло уже больше половины пары, а Лоуренс все не появлялся в аудитории.  Конечно, Александру не было до этого дела. Будет он еще тратить время на то, чтобы отвлекаться на Джона. Нет конечно. Ему все равно. Плевать, абсолютно плевать. Почему он так сильно опаздывает?.. Обычно Джон приходит вовремя. Вдруг что-то случилось? Естественно, Гамильтон думает об этом не потому что волнуется. Просто это странно. Вот и все. Текст по латыни никак не хочет становиться понятным.  Potestas civitatis periculosa est, et quo minus iuris iura habet.. Как это читается?.. Сейчас Джон ответил бы идеально, без запинок прочитал бы эти чертовы предложения, громко, четко, своим звонким голосом. ..eo minus tyrannidis comminatio. О латыни ты должен думать,  идиот, а не о том, какой у Лоуренса красивый голос и как он хорошо знает этот язык. —Гамильтон, пожалуйста! — внезапно вырывает Алекса из задумчивости голос профессора. Александр молчит. Он не слышал вопроса. Хочется провалиться сквозь землю. —Прочитайте текст, будьте добры. — после нескольких секунд паузы говорит педагог и Александр снова впивается ногтями в ладони. Черт бы побрал эту латынь. Наконец прочитав текст, запинаясь и то и дело путаясь в строчках, Гамильтон выслушивает замечания и исправления и просит профессора о том, чтобы выйти. Ну, хотя бы Джон не слышал этого позора. Голова раскалывается, и даже быстрый глоток кофе, который Алекс нервно делает после прочтения текста, совсем-совсем не помогает. Такое чувство, что злость в перемешку с необъяснимым волнением, которые Алекс испытывает то ли из-за текста по латыни,  то ли из-за мыслей о Лоуренсе, начинают воздействовать на него физически. Головная боль не прекращается. Александр выходит из аудитории, как во сне спускаясь к двери, которая вдруг стала невыносимо тяжелой. Встав у подоконника, студент открыл окно и вдохнул свежий ледяной воздух. Полегчало. Лишь бы пережить эту пару, и можно будет расслабиться на истории, почувствовать наконец себя в своей тарелке. Осталось каких-нибудь двадцать минут и этот ад закончится. —Хэй, ты в порядке? Гамильтон вздрогнул: кто-то мягко тронул его за плечо и этот голос, который парень слышал сегодня во сне и о котором думал на паре, произнёс три слова, прозвучавших для Алекса, как проклятие. —Я..я в норме. — протораторил Гамильтон, поспешно оборачиваясь. —Почему ты.. Ладно, не важно.  Джон слегка наклонил голову, пытаясь распознать чувства, скрытые глубоко внутри друга. —Алекс, ты такой бледный, я переживаю. —Со мной все в порядке, я же сказал. — хмуро отчеканил Александр. —И вообще, это не твое дело. Лоуренс грустно посмотрел на Гамильтона и тихо произнес: —Отчего же?.. Алекс на секунду поднял взгляд. —Отчего бы мне о тебе не беспокоиться? Ты важен для меня, Лекс. Неужели ты совсем ничего не понимаешь? Гамильтону кажется, что его ночной кошмар продолжается. Нет, скорее всего он сейчас проснется и все прояснится, а то бред какой-то. —Чего не понимаю? — все еще мрачно, но чуть тише спросил Александр, сверля глазами пол. —Ты все еще мой друг, даже если я перестал быть для тебя кем-то, кто больше, чем просто "однокурсник". Даже если я для тебя никто, тебя я все еще люблю, как прежде. Лоуренс мягко дотрагивается до плеча друга, улыбается своей кроткой дивной улыбкой и тихий ласковый голос так оглушает сознание Алекса, что хочется выть. Все внутри в огне. Сколько времени он пытался забыть эти руки, сколько усилий приложил, чтобы спрятать мысли, которые до сих пор отрицал, все то, что Александр запрещал себе чувствовать вырвалось на волю и оказалось, что все было напрасно. Нет, он не может дать себе слабину. —Не нужна мне твоя забота. — резко одергивает плечо Алекс и отворачивается. —В одном ты прав: ты для меня никто. Бросая эти страшные слова, Гамильтон, не глядя на Джека, быстро возвращается в аудиторию. Сознание раскалено, весь мир гудит. Наверно, это просто недосып. Что же еще? Или давление. Или погода. Точно что-то из этого. Лоуренс ни при чем. Александр хочет сделать глоток — кофе закончился. Сжав дрожащими пальцами стаканчик, парень проклинает всю эту больную вселенную. Зачем он ответил так грубо?. С другой стороны, Джек сам виноват. Нечего было лезть. Джон стоит в пустом коридоре, разбитый, с тенью улыбки на покусанных губах. А чего он еще ждал? Что Александр бросится ему в объятия? Этот мир довольно странный, и никогда не поймешь, как играть в его игру. Поношенный свитер, свисающий с плеча рюкзак, весь в цветных значках, непослушные волосы, наспех собранные в хвост: печаль Лоуренса так просто живописна, что если кто-нибудь сейчас видел его, наверняка подумал бы о том, как тот чудесен. Сердце парня бьётся так быстро, что становится почти больно. И все же избитая, где-то за ребрами раненой пташкой хлопает слабыми крыльями надежда на то, что Алекс просто врет. Боится даже самому себе признаться, что все иначе. Не зря же вчера он сказал, что скучает?.. Не может человек вот так просто забыть многолетнюю дружбу и привязанность. Джон любит.  Всем сердцем любит, самоотверженно и незамысловато. Его любовь – dementia et fortitudo, ей стоит осветить своими лучами сердце, как этот свет отражается в зеленых глазах.  Такое чувство, что Джону вовсе и не нужно, чтобы Александр любил его в ответ. Лишь бы он спал побольше и любил себя так же, как его любит Лоуренс. Только почему же так больно слышать, как родной голос это произносит? "Ты для меня никто". Джон улыбается еще шире. Ну конечно, Гамильтон просто так это говорит. Вовсе это не значит,  что все так и есть. Он Алексу дорог, Джон это знает. Точно дорог. По веснушчатым щекам стекают горячие слезы. И парень совсем забывает о том, что пропустил пару по латыни. Его любимый предмет. Он опоздал сегодня, потому что нужно было проводить младшего брата в школу – матушка заболела и поэтому вся ответственность легла на Джона. Он не мог отказать. А теперь все равно. Следующим история. Лоуренс достает из кармана мятную конфету и вытирает слезы. Лучше бы он вообще не приходил.