Attaccata

При виде подруги Кончетта замирает в проходе, и какие-то мгновения обе девушки не движутся. Лишь ветер шевелит полупрозрачные шторы на высоких окнах, и волнуются крупные, призрачные тени, отбрасываемые тканью на стены спальни. Подстать проходившему внизу семейному ужину, Анджелика одета в простое ситцевое платье; и пусть она была потрясающе красива, когда впервые вышла в свет после возвращения и впечатлила всех знатных мужчин Сицилийского Королевства, Кончетта не впервые отстранённо отмечает себе, что в домашней одежде Анджелика выглядит милее. Так же и пышные каштановые волосы наследницы рода Седара сейчас не собраны в многосложную причёску, а рассыпаются мягкими волнами по её широким плечам, будто она как раз готовилась ко сну, собираясь остаться здесь, в её, Кончетты, спальне. Такое ведь бывало прежде с той другой Анджеликой, с которой они были близкими как сёстры. Пронзительный взгляд карих глаз напротив не изучает Кончетту в ответ, а лишь напряжённо ждёт, будто готовясь услышать приговор. Кончетта плотнее запахивает шаль, скрещивает руки на груди и спрашивает — строго, но без того, чтобы опускаться до враждебности: — Что ты здесь делаешь, Анджелика? Анджелика хмурит густые, аккуратные брови. И негромко отзывается: — Я хотела поговорить. — Кончетта не меняется в лице, но сжимает челюсть. …Между ними не было разговоров по душам с тех самых пор, как Анджелика вернулась на остров. Кончетта даже не перечитывала перевязанные лентами стопки писем от неё, хранящиеся здесь же, в шкафах её спальни. Потому что боялась увидеть, что с лучом нового знания об Анджелике те слова, прежде поддерживавшие её в трудные минуты и ставшие драгоценностями в шкатулке её сердца, теперь напросвет окажутся ничего не стоящими побрякушками. Кончетта коротко усмехается и проходит мимо. Встав у зеркала, она принимается снимать серьги, так и не глядя на Анджелику, и тем самым без слов давая понять ей, что сейчас она не гостья, но вторженица. — Что же, я здесь. О чём же ты хотела поговорить? — Ты так напряжена. Что случилось? Танкреди? Из-за того, что Кончетта в этот момент смотрит на своё отражение, она не только чувстует, но и видит, как непроизвольно дёргается крыло её носа, как поджимаются её губы и занимают ироническое положение её брови. То, насколько причина её угнетения очевидна, унизительно для дочери князя. И до чего неприятно, что только Анджелика и Танкреди всегда интересовались её благополучием и могли задать ей такой несносно прямой вопрос. Почему именно им двоим было суждено стать причиной её обиды и горькой печали? — А причём здесь мой кузен? — Кончетта со щелчком замка убирает серьги в одну из множества шкатулок на туалетном столике. Её голос звучит безразлично и даже несёт на себе оттиск насмешки. За последний год она постепенно научилась при надобности говорить о своих чувствах так, будто те всего лишь les petit riens. Анджелика за её спиной тяжело вздыхает. Кончетта хоть и не смотрит на неё, но знает, знает, что на лбу её подруги проступают резкие мимические морщины, — следствие редкой, но всегда яркой живости её лица. — А ведь я просила тебя когда-то не влюбляться в него. Дорожить им, считать братом, но не влюбляться. Кончетта хмурится, но не из-за того, из-за чего стоило бы. Голос Анджелики проникнут искренним дружеским беспокойством за неё, а отнюдь не снисхождением победительницы, и это осознание колет, остро и неожиданно, как спрятавшаяся в ткани одежды булавка. Именно оно заставляет Кончетту наконец полуобернуться к Анджелике через правое плечо: — Какая чушь. И как холодно ты рассуждаешь о своём будущем муже. Будто сама ничего не испытываешь к Танкреди. …А ведь в их первую встречу Кончетте и впрямь казалось со стороны, что эти двое невзлюбили друг друга. Танкреди тогда посмел озвучить Анджелике гадкую сальную шутку, которую любая женщина восприняла бы как угрозу своей безопасности. Но Анджелика расхохоталась над его замечанием низким, клокочущим смехом, который всё не кончался, всё наполнял комнату, обращая к ней взгляды всех гостей за столом и стоявших за их спинами слуг. И Танкреди, в первую секунду бывший столь довольным собой, дальше словно бы выцвел и слился с окружением, откровенно боясь даже смотреть в сторону зажмурившейся и откинувшей голову назад, показывавшей идеальные острые зубы наследницы дома Седара. Но Анджелика, стоящая позади неё сейчас, — совсем не та насмешница. И она встречает только что прозвучавший вызов не весёлым оскалом, а серьёзным заломом бровей и тем, что закусывает губу. Кончетта чувствует себя несправедливой (che sciocco! ) и отворачивается. Она берётся за отложенный было на столешницу туалетного столика розарий — собирается спровадить свою посетительницу заявлением, что хочет посвятить себя молитве. Однако в эти же мгновения Анджелика решает и дальше остаться здесь, — она сходит с места, но идёт не в направлении двери, а к диванчику у ближайшей стены. И когда Анджелика присаживается и начинает говорить, Кончетта напряжённо вслушивается в каждое слово. — Танкреди… — протягивает Анджелика, отклоняясь на спинку диванчика со странной ухмылкой на лице. — Скажи на милость, кто может оставаться к нему равнодушным? Он же ангел. Особенно, когда хочет этого. Кончетта вслушивается в эти иронические слова, обрамлённые насмешливыми интонациями, и с удивлением ощущает, что и на её лицо сама собой, будто наколдованная, против воли напрашивается ухмылка. Никто и никогда не говорит так о Танкреди под этой крышей. Её отец всегда расхваливал Танкреди с самозабвенной увлечённостью, не уступая в красноречии самому Мирабо, и не позволял даже сомневаться в нём всем остальным обитателям дома. Но и Анджелика, сколько бы она не притворялась на семейных ужинах, отличается от них всех. Анджелика убеждается во внимании к себе коротким взглядом умных глаз и ухмыляется уже не насмешливо, а самодовольно. Она всегда втягивала её в такие игры. Именно с ней Кончетта впервые заметила, что с разными людьми она разная, пусть это и приходится скрывать за фасадом всегда одинаково безупречных манер дочери Фабрицио ди Салина. Анджелика продолжает: — Такой… вечно лёгкий и насмешливый, вечно в прекрасном настроении. И даже его редкая серьёзность от этого выглядит необыкновенной, волнительной, не правда ли? Кончетта с удивлением и… облегчением чувствует, что, слушая это сейчас, она совсем не хочет защищать кузена, даже ради доброй памяти между ними. Её внимание неожиданно распределяется в пользу другого. На столике рядом с местом, где сидит Анджелика, стоит ваза, и Кончетта сосредотачивается на том, как пальцы Анджелики щупают лепестки сорванных только сегодня цветов, — жёлтой календулы. В этих маленьких движениях до смешного чувствуется её характер: наследница дома Седара не какая-то нежная девушка с картины, она не гладит и не ластится; она изучает и оценивает. Ну а закончив, подносит пальцы к лицу, чтобы вдохнуть запах. Что-то в этом жесте заставляет Кончетту почувствовать себя неспокойно. Она замечает, что полуобернулась к Анджелике, пока слушала и рассматривала её, и насколько сильно, — почти до боли, — её пальцы сдавливают твёрдые маленькие бусины розария. Чтобы отвлечься, она решает всерьёз ответить на прозвучавший от Анджелики риторический вопрос. — Говоришь, остаться равнодушным? Моя матушка. Она на дух не переносит его с самого первого дня, как он оказался у нас. — Возможно, в этом она умнее большинства, хоть в остальном — и я говорю это со всей возможной благодарностью, — она часто проявляет себя как вздорная и глупая женщина. — Анджелика! — Я сказала «как»! Это не означает, что она действительно ей является. — Опять твои французские софизмы. Упражнение в разговорах ради разговоров. Мы не в салоне, и я не хочу проводить время за беседой. Анджелика приподнимает брови. А затем медленно улыбается, глядя ей в глаза. — Чего же вы хотите, прекрасная донна ди Салина? …Обратись к ней так же кто-нибудь другой, то вызвал бы ощущение, что говорят с её матерью, или состарил бы её самоощущение. Но Анджелике это дозволено, — по крайней мере, Кончетта никогда не поправляла её за все годы этого наполовину почтительного и наполовину шутливого обращения. Чего она хочет, значит? Кончетта горько усмехается. — Редчайшую вещь сегодня, когда вслух все говорят одно, но думают совсем другое. — Кончетта оборачивается к Анджелике полностью. — Правду. — Не все способны её вынести. Кончетта задирает подбородок и говорит в высокой, сдержанной манере, как у её отца. С той только разницей, что Фабрицио ди Салина годами нарабатывал её перед зеркалом, а его не вполне осознающей это дочери властность даётся естественно, подкреплённая не служением традиции, а её собственной моральной силой. — Ты думаешь, мне не говорят её, потому что я — слаба? — Нет, слабы те, кто не могут в неё поверить и признаться в ней. Хотя бы самим себе. Или вовсе считают, что правды нет. Кончетта хмыкает. — Но ты сама не из таких. — Как и ты. — Тогда ответь мне: что ты думаешь о Танкреди? Как относишься к нему на самом деле? На лицо Анджелики словно бы ложится тень. Она моргает и хмурит брови, а затем выпрямляет спину и подаётся чуть вперёд. В её внимательном взгляде проступает желание убедить, а её голос становится ниже и серьёзнее, чем прежде. И, слушая её дальше с видом, который подошёл бы статуе самой Юстиции, Кончетта не может не отметить себе, что даже в звучании этого низкого, выразительного голоса сквозит, что Анджелика — человек мира. Ведь после обучения во Флоренции от их местного сицилийского диалекта у неё осталась разве что резкость произношения согласных. — Я думаю, что Танкреди умеет влюблять в себя, но больше всех в Танкреди влюблён сам Танкреди. Я думаю, что за своей радушной манерой он циник и opportunista. И именно поэтому он будет процветать в новом государстве. Озвучивая свои обвинения, Анджелика не отводит глаза и не сбивается, всё так же гордо держа осанку, и совершенно очевидно, что она могла бы произнести это и в лицо самому Танкреди. Кончетту всегда поражала эта её особенность — это дерзкое бесстрашие. — Я видела, как он делал вещи, которые говорят о нём как о человеке чёрствого нрава. Как он обманывал, глядя в глаза своему собеседнику и не сбиваясь. И как он виртуозно обменивал свои улыбки, красоту и обаяние на выгодные одолжения. От волнения Анджелика начинает прикасаться к подвеске у себя на шее свободной рукой. Она чувствует, что едва дышит. Нет, она не спускает Анджелике с рук клевету, ведь та говорит не про её Танкреди, не про её друга детства. Она говорит про того Танкреди, которого она, Кончетта, встретила вернувшимся с полей сражений, — того, который, вернувшись, решил проникнуть всюду, влезть в каждый политический разговор. …А её отец лишь забавлялся его бесстыдной демагогии, восхищался его светской хитростью и умением расположить к себе даже недоброжелателя всего за один разговор. Отец наблюдал за его уловками, потворствовал им и повторял всем им дома, что Танкреди начал рано и начал хорошо, как будто такое поведение не очерняет так лелеемую им на словах идею аристократа как человека чести. — Я думаю… — продолжает Анджелика и, к удивлению Кончетты, дальше издаёт смешок и ухмыляется уголком губ, — что он нередко предлагает себя мужчинам и что ему это очень нравится. Следуя за голосом Анджелики, Кончетта вспоминает то, что видела сама, здесь же, у них дома, не понимая, что видит, но всякий раз испытывая тревожность. Она вспоминает, как рослый светловолосый Кавриаджи, обычно учтивый почти до робости, подаривший ей сборник посредственной неаполитанской поэзии, а в другой раз — букет хризантем, как на похороны, резко менялся, стоило Танкреди оказаться поблизости от него. Как миланец складывал губы в нахальную, неприятно преображавшую всю его наружность ухмылку, и как подмигивал Танкреди, когда думал, что никто этого не заметит, а Танкреди подмигивал ему в ответ. Как всё тот же Кавриаджи всегда подавался Танкреди на встречу в разговоре, если они сидели рядом, а тот улыбался ему с совершенно не вяжущейся с настоящим-ним-сегодняшним лояльной очаровательностью. И как часто рука Танкреди оказывалась на бедре Кавриаджи, оставаясь всё там же даже после ободряющего дружеского похлопывания. — И ещё, — губы Анджелики движутся дальше, пока она, засомневавшись, не закусывает нижнюю, но вскоре всё-таки решается договорить до конца. — Его сердце всегда было занято, Кончетта. С самого начала. — Нет! Молчи! — враз оживает Кончетта, поднимая голос от отчаяния и гнева. — Не смей! Она сжимает розарий в до боли стиснутых пальцах, обнаруживая себя на краю осознания, что стыдливо бережёт чужой секрет, и что дальнейшее имя из уст Анджелики будет означать конец чего-то, какого-то умышленного неведения. Ведь есть разница, la differenza tra il non detto… e l'innominabile. В следующие мгновения перед застилаемыми слезами глазами Кончетты сам собой встаёт образ из памяти, изысканный, как работа живописца, и интимный, как чужое, случайно подсмотренное воспоминание — двое на балконе. Один из них — Танкреди, а другой — её отец, с рукой, покоящейся на щеке любимого племянника. И пусть она была далеко, когда уходила и оглянулась, Кончетта может представить себе тот взгляд глаза в глаза, полный не разделённого внимания и знающего себя нежного чувства, которое пытаются и не могут передать на картинах лучшие художники. Кончетта знает, каким был тот один на двоих взгляд, потому что уже видела его прежде. Как и видела то смягчённое, доверчивое, немного забывающееся выражение, которому не должно быть места на лице так глубоко цинично оценивающего всё вокруг кузена. Но отчего-то оно возникает у Танкреди даже в эти дни, стоит только её отцу прикоснуться к нему. Её отцу, который любит Танкреди больше собственной старшей дочери, больше своей жены, родившей ему семерых наследников, больше всей истории и чести их семьи, уходящей корнями в саму почву этих мест. Её отцу, который и не подумал направиться за ней после некрасивой сцены на балконе и справиться о её благополучии, а вместо этого решил утешить своего ненаглядного племянника, наверняка убеждая его, что ему не стоит корить себя за её глупые обиды и что со временем она забудет о них, уступая своей покорной добродетели. Кончетта чувствует, что дрожит всем телом от немых всхлипов, чувствует, как прикрывает глаза ладонью, пока сами их жгут горячие слёзы, и не замечает ничего больше, кроме надрывного биения собственного сердца, пока вдруг не оказывается, что Анджелика усадила её на кровать и обняла её. Очень крепко. — Прости меня, пожалуйста, прости меня, дорогая Кончетта, — шепчет Анджелика с ужасом. И Кончетта так устала слышать лживо-ласковые обращения к себе, но в устах Анджелики-единственной оно звучит искренне. — Я посчитала, что если скажу тебе всё это, то тебе станет проще не любить Танкреди так сильно. Он не заслуживает твоей преданности, и никто здесь её не заслуживает. Прямое обращение к ней заставляет Анджелику вспомнить о достоинстве, осознать момент полностью. Она делает громкий вздох, задерживая дыхание, прежде чем выпустить его, и ещё один такой же вслед за ним, — пока ещё не открывая глаза от стыда. Первое, что ей нужно, — это восстановить свой голос. И, уняв напряжение в груди, подталкивающее к дальнейшим рыданиям, Кончетта сдержанно просит Анджелику подать ей свой платок, и Анджелика вкладывает платок в её руку своей рукой, тёплой и мягкой. Это происходит так быстро, что Кончетте становится совершенно очевидно, что Анджелика уже давно достала его и держала наготове. Как жалко она должна смотреться сейчас! Кончетта представляет себя со стороны и припоминает древнее наставление из своих книг о том, что во многих знаниях лежит много печали. Но, странное дело, даже унизившись, она не чувствует в себе согласия с теми словами. Её горечь вышла со слезами, и Кончетта осознаёт, что когда она выйдет до конца, с ней останется только облегчение. Она не одна видит то, что видит; Анджелика тоже знает об этом. Анджелика даже может говорить о том, о чём она сама, вероятно, не решилась бы подумать прямо до самой смерти… Но что это говорит о самой Анджелике? Кончетта раскрывает глаза, и её собственное собранное выражение встречает выражение вины, тоски и облегчения на лице Анджелики, которое Кончетта сама бы просто не смогла представить на ней. Впрочем, оно не удерживается на лице её подруги слишком долго. — Ты так и не ответила на мой последний вопрос, — твёрдо напоминает Кончетта. — Как ты относишься к Танкреди? Анджелика расширяет глаза в удивлении, но почти сразу же хмурит аккуратные брови в своей весомой манере. Она кивает Кончетте, соглашаясь уважить её и в этом. И дальше говорит так, будто проводит инвентаризацию и делает прогноз на основе заработка до сих пор (но глаза её при этом не покидает внимательная, а точнее, отслеживающая мельчайшее её, Кончетты, движение тревога). — С Танкреди весело играть даже мне. Он умеет убедить поверить, будто ты один имеешь для него значение. Это приятно и заведёт его далеко. Но если он делает так со всеми, то это не особое обхождение, а универсальная услуга. Слушая последние слова, Кончетта припоминает, как часто она слышала: «Я привёз их специально для вас!». Как часто это было. Какое бесстыдство, если всё действительно так. Кончетта поджимает губы. И требовательно спрашивает: — Но ты всё равно выйдешь за него, если он сделает тебе предложение? Анджелика в ответ на это замедленно качает головой. Но надежда даже не успевает разгореться в груди Кончетты, прежде чем её затушивают. — Не осуждай меня. Ты принадлежишь к знатному и благородному роду, чьё имя синонимично этой земле. Для такого рода планета вращается медленнее, чем для всех остальных. Для меня мир меняется каждый день, и чтобы обеспечить себе то, что я имею сейчас, через много лет, мне нужно на несколько градусов подстраиваться под изменения уже сегодня. Кончетта отворачивается в сторону, чувствуя себя окончательно поверженной после этих слов. Не успев показаться союзницей, её подруга, только что изложившая ей свой хладнокровный анализ, ставит её в известность, что ничто из сказанного не имеет силы над её решениями. — Я очень рада, — произносит Анджелика, — что твоё имя и твоя семья защищают тебя от политических игр в такое опасное время. И, молча обдумывая её слова в течение минуты, припоминая все те сводки о бесчинствах гарибальдийцев в городах, что достигали даже чувствительных ушей женщин её семьи, Кончетта в конце концов вынуждена согласиться с Анджеликой про себя. В обмен на её бессилие определять свою судьбу, она всегда может найти укрытие в родовом поместье. Если, конечно, не приходится спешно выезжать из него, как уже случилось во время самого начала войны. — У этого тоже есть своя цена. Единственное, что радует меня сейчас, — это то, что благодаря моим многочисленным братьям, меня не трогают с браком. — Да. Ты можешь выбирать любого, в этом… — Я не хочу. Никого, — жёстко отрезает Кончетта. Анджелика не продолжает. А когда она всё же заговаривает снова, Кончетте кажется, будто в её голосе появилось облегчение. И, может быть, даже восхищение. — И правильно. Они не заслуживают тебя. Не выходи замуж, Кончетта. Будь одна, будь примером своим сёстрам и всем девушкам вокруг. Пусть о тебе шепчут, не понимая, пока, может быть, не поймут. — Может быть, и не выйду. — Только не иди в монашки. Хоть ты и такая же строгая. — Кончетта слышит, что Анджелика ласково ухмыляется ей. — Они и так воспитывали тебя в монастырской школе едва ли не до недавнего времени. А ты давно не ребёнок, Кончетта. Ты можешь сама принимать решения. Кончетта чувствует дуновение чего-то недосказанного в воздухе между ними. И оборачивается к Анджелике и смеривает её испытующим взглядом. — Почему тебя так волнует, стану ли я монашкой? — Просто запираться от мира ещё никому не пошло на пользу. А прежде чем замаливать свои грехи, нужно погрешить хотя бы немного. Руки Кончетты сами собой сцепляются в замок. Прежде она бы сказала, что может замаливать грехи за других, думая, не в последнюю очередь, о своём кузене. Но сейчас она уже даже в шутку не допускает, что кто-либо оценит её жест. И, что более важно, не чувствует, что сама будет вкладывать в свои молитвы достаточно веры, чтобы это было чем-то, кроме самообмана, оскорбительного и для неё и для её Слушателя. Кончетта снова переводит взгляд на свою подругу. Во что верит сама Анджелика? Что слышит она, когда слышит чужие разговоры, какие смыслы находит, что извлекает для себя? — А за что ты? За Гарибальди или за роялистов? Внимательный взгляд Анджелики заметно скучнеет. — Я думала, что уж с тобой мы не станем говорить о политике. — Разве это возможно в такое время? Даже наш садовник Сальваторе, да даже наша гувернантка Мадемуазель Думбрёй, все говорят о политике, можно сказать, прямо-таки дышат ей. И это действительно так: то, что прежде бы разве что развлекало праздный интерес мужчин за игрой в карты после еды, вдруг стало сквозить в каждой беседе. Нависать над всяким человеком. И всеобщие разговоры об одном и том же сливаются в уже который месяц неутихающий гомон, среди которого для Кончетты остаётся различимым лишь один-единственный голос — голос её отца, нет-нет вздымающийся надо всем остальным многоголосьем. Но насколько силён голос, который никто не слушает, за которым никто не последует? Анджелика не слишком долго думает над своим ответом. Её выражение становится серьёзным и проникнутым особой решимостью, когда она даёт его, и что-то подсказывает Кончетте, что прежде она ни с кем не шла на такую откровенность. — Сколько бы не говорили, я не вижу разницы в том, что слышу, и от тех, и от других, и от третьих. Меня волнуют лишь те, кто мне дорог. Кончетта поводит бровью и смотрит в сторону. И дальше откликается с тяжёлым чувством, думая о своём: — Как роскошно, должно быть, иметь возможность позволить себе отказ от идеализма. Анджелика неправильно улавливает её тон, предполагая в сказанном насмешку, которой там нет и не могло быть. Она вздыхает и дальше удивляет Кончетту своим негромким смиренным тоном. — Я представляю, как явно для тебя это выдаёт во мне parvenue. Даже больше, чем моё происхождение, не выпестованное расчётливыми родовыми браками. Улышав веское оскорбление, Кончетта слышит про себя и доносящийся из воспоминаний голос Марии-Стеллы. В тех моментах из прошлого матушка с выражением ужасается тому, что Анджелика — бесстыдная девка, которая слишком много путешествовала, и, в числе прочего, использует и это презрительное слово. Кончетта разворачивается к Анджелике и оглядывает её целиком. Она зовёт опустившую глаза подругу и продолжает только тогда, когда снова заручается её взглядом. — Я никогда не считала тебя ниже себя. Ты долгое время являлась моим учителем и окном в мир, за что я остаюсь тебе навсегда благодарна. И было множество раз, когда мне даже было тяжело не испытывать зависть. — Кончетта скрещивает руки у себя на груди и оправляет на себе шаль. — Ты говоришь, что рада, что моё имя и семья защищают меня от политических игр. Ну а я рада, что ты можешь путешествовать, и что твои родители женились по любви и доверяют тебе самой выбирать, как ты хочешь жить, хоть ты и их единственная дочь. Всё, что знаю я, это — «noblesse oblige». Но при этом, в то время, как мой, — Кончетта чувствует, как её руки сами собой стискивают ткань платья от впервые находящей выход, многолетней обиды за мать, — посещающий бордели отец сетует, что честь и честность уходят, мне остаётся только спрашивать себя, а были ли они когда-то. Или это просто что-то, что все мы так долго говорили другим, поколение за поколением, что поверили в это сами? Дослушав её, хмурая Анджелика сразу же встаёт с кровати. В ответ на вопросительный взгляд Кончетты, она протягивает ей руку, как бы приглашая за собой. — Пойдём. Дай мне показать тебе кое-что. Помедлив, Кончетта берётся за чужую ладонь. Анджелика подводит её к зеркалу в полный рост. Кончетта морщится, из-за того, что выглядит неприглядно в своей случившейся ранее уязвимости — её глаза всё еще красные от пролитых слёз. Но взгляд встающей рядом с ней Анджелики в отражении не выражает ничего, кроме намерения убедить и… жадного благоговения. — Посмотри сама. Какая девушка. Ум, сердце, страсть и добродетель рода ди Салина. Хоть я и предпочитаю видеть тебя улыбающейся. После этих слов Кончетта заставляет себя улыбнуться с сомкнутыми губами. Анджелика с готовностью улыбается ей в ответ и заступает за неё, положив руку ей на плечо. — Ты и не представляешь, как часто мне не хватает тебя рядом с собой, — признаётся Анджелика с вызывающим у Кончетты странное волнение придыханием. — Такой честной. Гордой. Убеждённой. — Анджелика закусывает губу, но тут же, снова передумав, облизывается. — Сейчас повсюду столько новых лиц и новых имён. Хочется положиться на кого-то надёжного как никогда прежде. А мы с тобой… — Анджелика вздыхает с непонятной Кончетте эмоцией, — о, как мне повезло, что мы знаем друг друга с детства. Кончетта мрачно хмыкает. Она смотрит на Анджелику в отражении и озвучивает ту страшную, необратимую фразу, не отпускающую её уже многие месяцы. Ей важно знать, что ей на это возразит её ближайшая, столь отличная от неё подруга. Сможет ли она разубедить её. — Мы изменились. И Анджелика Седара, её Анджелика, не разочаровывает Кончетту. Она чуть сжимает её предплечья и произносит свой ответ без малейшего сомнения. Единственное, что ощущается Кончеттой странным в этот момент, — это то, что Анджелика отчего-то опускает взгляд. — Не в самом важном… Io sono attaccata a te. Кончетта чувствует, как после этих слов ускоряется её сердце, но не так, как было раньше, в болезненном отчаянии, а радостно. Будто она снова может чувствовать надежду. Кроме того, Кончетта замечает, как сильно её успокаивает приятная уверенность Анджелики в ней, в них обеих. Оттого она с облегчением улыбается Анджелике снова, полной улыбкой из прежних времён, и кивает, показывая, что охотно приняла её ответ. — Спасибо. Мы давно не говорили как подруги. Анджелика снова жуёт губу. И Кончетта мимолётно спрашивает себя: она делает это так часто, — по крайней мере, когда они вдвоём, — но почему же эта красивая губа так и остаётся идеальной, без следов зубов? Кончетта и чувствует, и видит сквозь зеркало, как после её слов Анджелика отступает от неё. Будто этого расстояния мало, дальше она отходит в сторону на два шага, поворачиваясь к ней спиной. — Я боялась, что и одного разговора будет достаточно. Кончетта обнаруживает, что не может не обернуться на этот совершенно неожиданный для неё трагически судьбоносный тон. И, слыша его, Кончетта хмурится, испытывая смутное чувство потери большего, чем тепло рук подруги сквозь ткань своей шали. — Достаточно для чего? — Чтобы я не решилась дать согласие Танкреди. — Анджелика? — Это всё, что я могу сказать тебе. Тем более, что я уже причинила тебе боль ранее. — Анджелика. Кончетта стремительно подходит к подруге и берёт её за предплечье. Но, как ей кажется по лицу сразу же полуоборачивающейся к ней через плечо Анджелики, как минимум, настолько же действенно её подругу удерживает в разговоре и её салиновский строгий взгляд. — Ты правда думаешь отговориться этим сейчас? Анджелика с волнением смотрит на неё в ответ исподлобья и медленно качает головой. Кончетта не понимает её взгляд, всё её выражение, подразумевающее, будто у неё, Кончетты, есть... какая-то власть над Анджеликой. — Именно за этим я и пришла к тебе, — чтобы сказать, что я соглашусь на предложение Танкреди не потому, что он мне дорог. Анджелика закрывает глаза, опускает голову и закусывает губу. Её грудь тяжело вздымается, а выступ её гортани вдруг резко поднимается вверх и опускается. Молча наблюдающая за этим Кончетта не сразу осознаёт, что Анджелика волнуется. А осознав это, впадает в крайнюю растерянность. — Анджелика, я всё ещё здесь, — отзывается Кончетта, хмурясь и пытаясь понять. — И я всё ещё слушаю тебя. Анджелика медленно поднимает голову и открывает глаза. Она задирает подбородок и смотрит в ответ странно-напряжённым взглядом, от которого уже и Кончетта начинает волноваться не на шутку. — Иногда я представляю себя через двадцать лет, тридцать лет, — объясняет Анджелика негромко, но отчётливо. — Конечно, это недальновидно — пытаться делать такое в столь стремительно меняющемся мире. Но я люблю помечтать, ты же знаешь. И я не знаю ту Анджелику, которой стану. Но я знаю, что если я хотела бы её знать, то она должна хотеть встречаться с тобой, должна думать о тебе. — Почему? — удивлённо выдыхает Кончетта. Анджелика снова смотрит на неё и приподнимает уголки губ. Но её глаза при этом блестят влажным блеском, от которого у Кончетты самой сжимается сердце. — Наверное, по той же причине, что я так много времени провела за перечитываем твоих писем, — продолжает Анджелика ровным, чуть тронутым печалью голосом, — что всякий раз, когда хочу сделать что-то важное, думаю: «Что бы сказала Кончетта?». Потому что у моей совести уже давно твой голос… — Помолчав, Анджелика обнимает саму себя для поддержки. — Или, может быть, по той же причине, по которой я первее всего подумала, увидев тебя сегодня, что хотела бы быть шалью, обнимающей твои плечи. Хотя мне кажется, что всё это одна и та же причина. Закончив мысль, Анджелика испуганно прикрывает рот ладонью, словно с запозданием стараясь удержать слова своего признания. Кончетта же несколько раз моргает, осознавая вес и значение всех этих слов. А после сглатывает, закрывая глаза, — но перед её внутренним взором всё ещё стоит лицо Анджелики, её откровенный, полный достоинства, и всё же чудовищно уязвимый взгляд. Certo, è una causa persa. Non ha alcun senso. И всё-таки, Кончетта думает с поражающей её саму ясностью, что в мире, где левое — это правое, а правое — это левое, где всё обещанное ей оказалось ложью, а все советчики — предателями, может быть, это, именно это, — и есть правда? — Моё признание было жестоким к тебе? — спрашивает Анджелика, и Кончетта поднимает на неё глаза. Когда вопрос не получает ответа, Анджелика сперва растерянно разводит руками, а затем резко складывает их в молитвенный жест у своих ключиц. Она просит, качая головой, с подлинной мукой на лице: — Смейся надо мной. Прогони. Только не молчи. Твоё молчание обжигает как раскалённое железо. «Io sono attaccata a te», сказала Анджелика. Кончетта верит этому. Верит, не веря ни во что больше. И с каждым шагом вперёд она чувствует себя всё увереннее и свободнее. А оказавшись рядом, не теряя ни секунды, берёт лицо Анджелики в свои ладони и целует её. Кончетта не знает, что делать, ведь она берегла свой первый поцелуй, своё благочестие. И до чего нелепо, что в итоге оказалось, что они вовсе не стоят того, о чём ей говорили с детства. Поэтому всё, что она может дать Анджелике сейчас, — это свою признательность. И, как кажется, этого оказывается достаточно, ведь вслед за первыми мгновениями потрясения Анджелика даже не даёт ей отстраниться от себя, удерживая за плечи после поцелуя. Она смотрит на Кончетту из-под опущенных век, с приоткрытым улыбающимся ртом. Анджелика смеётся, а по её щекам одновременно сбегают две слезинки. Затем, она сама целует Кончетту своими мягкими полными губами, забрасывая обе руки ей за шею, чтобы вжаться как можно теснее. И Кончетта сама не понимает, как обхватывает её за талию и поперёк спины для удобства, — это просто происходит из-за желания оказаться рядом. Так же Кончетта и не совсем понимает само ощущение поцелуев, — во множественном числе, потому что Анджелика целует её легкими отстраняющимися прикосновениями, словно опасаясь спугнуть; и именно эта бережность, и то, как преданно Анджелика держится за неё, а не сами движения губ, внушают ей ни с чем не сравнимый восторг, от которого Кончетте вскоре становится тяжело дышать. Когда они немного отпускают друг друга, Анджелика тут же кладёт подбородок ей на плечо. Она делает глубоко счастливый вздох облегчения, пока Кончетта всё ещё пытается осознать, что только что произошло. Что она сделала, они обе. Но Анджелика не даёт ей задержаться в мыслях — она берёт её руку в свою и ведёт к кровати с балдахином; однако не доводит до неё, а отпускает Кончетту в паре шагов. И дальше, развернувшись к ней, делает несколько шагов спиной вперёд, не отпуская её взглядом. Анджелика смотрит исподлобья, с улыбкой с сомкнутыми губами, тяжело дыша и не моргая. Вся её застывшая, кроме дыхания, поза выражает манящий, радостный вызов. И под этим головокружительным взглядом к Кончетте приходит понимание, как именно мужчина может возложить весь свой мир к ногам запавшей ему в душу женщины. — Ты хочешь, чтобы я разделась? — предлагает Анджелика, и Кончетта оглядывается вокруг, будто они не одни в комнате, отчётливо ощущая, как стремительно кровь приливает к её щекам. — Никто не будет раздеваться. Анджелика моргает и приподнимает брови. На её лице проглядывает разочарование. — Но разве ты не хочешь увидеть, что под этим платьем? Кончетта сглатывает и обнаруживает, что в горле у неё пересохло. Анджелика щедро наделена природой и безупречно сложена. С её фигурой «песочные часы» любой корсет — это скорее дань моде, чем реальная необходимость. И сейчас ей, Кончетте, предлагают увидеть всю ту нежную, тёплую кожу, что скрывается под тканью… — Оставим это до следующего раза. Анджелика так впечатляется её словами, что даже замирает с приоткрытым ртом, и её округлившиеся глаза будто вспыхивают. Кончетта и сама осознаёт, сколько веса в этом её так легко и естественном сорвавшемся с губ обещании. Но осознание её не пугает — что с того? Она упрямо заключает, что решение принято. Пришедшая же в себя Анджелика снова сближается с ней и обнимает её, забрасывая руку ей за шею, целуя её с новой, пусть и сдержанной, откровенностью. И Кончетта не впервые поражается умению Анджелики раскрывать ей, Кончетте, саму себя с неожиданной стороны, потому что вместо напрашивающегося смущения она задаётся вдруг предстающим крайне важным вопросом: кто научил этому Анжелику? Уж не та ли француженка, которая принимала её у себя в Париже раз за разом? Или подружка Джулия, которую она упоминала в письмах того же года? С этими мыслями Кончетта чувствует, как в ней поднимается на поверхность давняя, прежде не осознанная ревность. Но эти мысли уходят, когда обе они оказываются на кровати, и у Кончетты перехватывает дыхание от того, как они прижимаются грудь к груди. И уже в следующие секунды она понимает, что предложение Анджелики раздеться не было лишено и практического смысла — пусть их корсеты сегодня и затянуты умеренно из-за простого семейного ужина, в положении лёжа сама она особенно чувствует, как её собственный давит ей на рёбра. Кончетта чувствует необходимость быть учтивой и сжалиться хотя бы над придавленной ей к кровати Анджеликой, хоть та и не жалуется ей, целуя с тем же напором. Подгадав момент перерыва, Кончетта разрешает Анджелике раздеться при строгом условии, что, освободившись от корсета, та снова наденет на себя платье сразу после. Пока же она дожидается Анджелику, сидя на кровати отвернутая в другую сторону, Анджелика заговаривает с ней: — Я представляла это прежде — каково было бы очутиться в объятиях этих рук, познать их ласку. Но я думала, что мне придётся убеждать тебя, питомица монастыря, что в этом нет ничего постыдного. Кончетта вздрагивает и застывает, будто её облили холодной водой. Она отыскивает взглядом свой чернеющий на прикроватной тумбочке, прежде отложенный Анджеликой туда в её временном беспамятстве розарий. Кончетта представляет, как они обе должны сейчас выглядеть со стороны. И сразу за этим — представляет взгляд из-за стёкол очков человека в неухоженной сутане и напрягается. Изменение в её состоянии не укрывается и от Анджелики. Та замирает на своей половине. — О чем ты сейчас задумалась? — спрашивает Анджелика посерьёзневшим голосом. — Что бы сказал отец Пирроне, если бы… Анджелика перебивает её. — У него есть жена? — Что? У кого? — У отца Пирроне. — Нет. Нет, конечно, он же капелан. — Тогда что он может знать о женщинах? — Кончетта не успевает возмутиться, что дело не в этом, потому что Анджелика берёт её за руку, побуждая обернуться, и дальше проникновенно просит её, притрагиваясь к её щеке: — Я хочу, чтобы ты не думала о нём, пока ты со мной. Кончетта глубоко вдыхает и выдыхает. То, как Анджелика гладит её плечи, — и её руки ласковые и неспешные, — придаёт ей уверенности. — Хорошо. Скажи, что я могу делать. — Всё, что захочешь, — шепчет Анджелика, счастливо улыбаясь ей зубастой улыбкой. Кончетта хмурится. Она пробует осторожно возразить: — Но… между женщинами возможны только поцелуи? Анджелика зажмуривается и смеётся. Громко, почти что вульгарно, но как же ей идёт эта искренность. — Тебе нравится то, что ты видишь перед собой, mia cara? — Кончетта кивает. Анджелика игриво закусывает губу. — Тогда исследуй это — ты не можешь ошибиться. И дальше Анджелика продолжает убеждать Кончетту в правоте своих слов — наследница дома Седара счастливо жмурится и льнёт к постепенно смелеющим прикосновениям, едва не мурлыча, как домашняя кошка, пока Кончетта гладит её шею и ключицы, плечи, бока и, в конце концов, даже её грудь. Однако, почувствовав, как под её прикосновениями у мягких вершин груди Анджелики проявляется форма и проступает твёрдый выступ, Кончетта поспешно отнимает руку. Анджелика смеётся и объясняет с лукавой улыбкой: — Они тебя не укусят… Но сама ты можешь укусить их, если будешь осторожна. — Анджелика! Анджелика снова смеётся, но Кончетта слышит, что вовсе не над ней, а от радости. Она кажется опьяневшей, и это наблюдение вызывает у Кончетты не тревогу, будь оно так на самом деле, а нежность и ликование, и желание оправдать и углубить её доверие. Следуя своим чувствам, Кончетта набирается решимости и принимается, не отнимая руки́, гладить крепкие налитые округлости её бюста круговыми движениями — сперва одними только пальцами, а затем и самой ладонью. Анджелика стонет мягкими отрывистыми постанываниями, и постепенно Кончетта впадает в какую-то особую отрешённость, поражаясь тому, насколько ласкать её таким образом приятно, — одновременно до дрожи волнительно и расслабляюще. И мысль о том, чтобы напрямую прикоснуться к её чувствительным, напрашивающимся на ласку соскам, предстаёт ей уже совершенно последовательной. В благодарность Анджелика целует её в ухо, и в скулу, трогательно прижимается щекой к щеке и целует её в шею, пользуясь тем, что та оголена, поскольку волосы Кончетты собраны в строгий пучок на затылке. И под всеми этими действиями Кончетта чувствует, как её тело просыпается там, где никогда не давало отклика прежде. Это волнение только усиливается, когда уже значительно позже Анджелика, шурша тканью, задирает свою юбку и с улыбкой, глядя Кончетте в глаза, заводит её руку туда, где слои ткани оказываются тёплыми и, к вящему удивлению Кончетты, как будто бы сырыми. Анджелика смеётся отражающемуся на её лице удивлению и, подбодрив ласковым, предвкушающим шёпотом на ухо, направляет её пальцы своими, показывая теперь уже сосредоточенно нахмуренной Кончетте нужные движения — круговое и скользящее вверх-вниз вдоль промежности. Через некоторое время сама Кончетта решается совмещать их, разноображивать надавливание и широту прикосновения, наблюдая за реакцией Анджелики, обратившись вслух, отдав ей всё своё внимание и чувствуя её всем телом. ...Никто другой не похож на неё, и Анджелика вручает себя ей, выбирает её. Brividi. Кончетта стонет и целует Анджелику в приоткрытый рот. А затем, крепко зажмурившись, прижимается лбом к её лбу и шепчет самую очевидную и всё-таки самую бесстрашную вещь в своей жизни: — Anch'io, anch'io sono attacatta a te…

***

— …Я бы хотела перестать отсиживаться на периферии. Не чтобы убивать, — пусть этим занимаются мужчины, которые не могут договориться между собой. Нет, я хочу знать, как всё происходит на самом деле, а не в пересказе от очередного фрака… — Кончетта хмурится этим рассуждениям, и испытывает облегчение, когда Анджелика продолжает совсем в другом ключе. — Однако этого не случится, ведь мой удел — помочь тщеславному и блистательному мужу подняться по скользким ступеням нового общества, — Анджелика посмеивается. — Но прежде, как любой уважающей себя паре, нам предстоит отправиться в путешествие по миру после венчания. И я слышала, что некоторые такие путешествия растягивались и до трёх и даже до пяти лет. — Кончетта безотчётно прикидывает, что за это время Сицилия пройдёт через все предстоящие ей изменения и будет сформировано новое государство. — Лишь бы были средства. Ну а моя семья уж точно может это себе позволить. — Но это всё ещё путешествие молодожёнов, — хмуро уточняет Кончетта, пока не обнаружившая для себя только что обещанный ей «план». — Может быть, и так, — соглашается Анджелика и гладит Кончетту пальцами по предплечью, не прикрытому ночной рубашкой. — Но Танкреди, как я уже поняла, хочет наследников не больше меня самой, а это значит, что мы смело можем пропустить брачную ночь. Кроме того, с его амбициями функционера, вряд ли у него получится отъехать далеко. Он же упустит всё важное. И это в год выборов. Велика вероятность, что он сойдёт с корабля на первой же остановке… С другой стороны, его жене будет небезопасно путешествовать совсем одной. Тебе же всё здесь опротивело, — после этих слов Анджелика смешает свою руку так, чтобы переплести их с Кончеттой пальцы. — Ты подвержена меланхолии, а от этого лечат новыми впечатлениями. И ничто тебя не держит в отчем доме — ни родители, ни помолвка. Кончетта сглатывает, чувствуя, как задерживает дыхание от крайнего удивления. Она могла бы действительно покинуть родной остров? Покинуть его надолго, оказаться в огромном мире, о котором Анджелика годами писала ей в письмах? Эта почти еретическая идея ощущается в равной степени волнительно и страшно. Затем, Кончетта напоминает себе, что она не будет одна, с ней будет Анджелика… Но, может быть, и не только она. — Что если Танкреди захочет задержаться в путешествии дольше, чем ты думаешь? Анджелика многозначительно улыбается ей и склоняет голову на бок. — У него нет ничего на меня, но у меня есть много всего на него. — Шантаж? — смеётся Кончетта, не веря своим ушам. Однако Анджелика напротив смотрит на неё без малейшей толики озорства, даже не моргая, и это заставляет поверить в только что сказанное и саму Кончетту. В следующие мгновения Анджелика приподнимается на постели. Она многозначительно поднимает брови и притрагивается к щеке Кончетты в жесте уверения. — Я уже призналась вам сегодня, прекрасная донна ди Салина: меня волнуют лишь те, кто мне дорог. Сказав это, Анджелика улыбается. И, помедлив, Кончетта так же улыбается ей в ответ. Она чувствует, что может разделить это кредо. fine.