Улыбку!

Божество держали в стеклянной банке. Каждый раз, когда очередь из отдающих славу доходила до Хлои, она делала вид, что смотрит в немигающие блекло-лиловые глаза. Секрет — никому не говорите — Буржуа смотрела сквозь прозрачные стенки. Она держала в голове образ шумных улиц Манхэттена. Слушала в голове джаз. Не думала. Она дрожала от одного намёка на мысль, что в зале каждому виден её обман. Когда Хлоя восходит на трибуну, она не видит лиц прихожан. Один из людей её отца, Фред Апрэль, подсовывает ей речь. Её голос звучит ровно. Слишком ровно. — Мы свидетели чуда. Свидетели преступления. Безмолвные соучастники. Жертвы. — Благодаря нам бог сыт. Он забрал ваши печали и страхи, самые глубинные кошмары, — пелена перед глазами рассеивается, и Хлоя видит мужчину с заплаканным лицом, ребёнка, у которого из носа идёт кровь, и он размазывает её, видно даже не зная, что с ним. Хлоя опускает глаза обратно. Строчки режут глаза. Она чувствует, как на губах селится выученная, автоматическая улыбка: — И однажды в нас не останется ни слезинки. Мы все будем жить в счастье. Безграничной любви друг к другу. Публика хлопает в ладоши. Ребёнок, истекающий кровью, смеётся. Заплаканный мужчина широко улыбается. Хлоя видит сотни пустых сияющих глаз. — Чушь полнейшая! — неожиданно раздаётся чей-то рассерженный крик. Становится тихо. Хлое хочется спрятаться. Она видит, как по проходу пробирается рыжеволосый парень. Его рот брезгливо сморщен, а взгляд устремлён к божеству. — И это ваш бог? Аквариумная рыбка! Толпа охает. К Буржуа наклоняется Фред. — Полиция скоро будет. Когда безумца уведут, постарайтесь успокоить людей. — Как я это, по-вашему, сделаю? — сердито шепчет Хлоя. — Придумайте, — с нажимом бросает агент. В зал вбегают полицейские. Рыжий уже успел достать гранату. Её выбивают из его рук. Она гулко бьётся об пол и откатывается куда-то под сиденья. — Всем разойтись! — кричит полицейский с красным лицом. — На выход, на выход! Хлою хватают за локоть. Тянут в сторону. Она успевает в последний раз посмотреть на нарушителя. Он продолжает что-то говорить — опасное, запрещённое — несмотря на то, что его скручивают. Безумец. Хлоя ждёт взрыва. Но его не будет.

*

В комнате выключают свет. Надсмотрщики в белых одеждах превращаются в призраков. Вспыхивает экран. — Не сметь отрывать глаз, — у одной из охраны жуткий скандинавский акцент. Привидения тут же растекаются по залу, выискивая нарушителей. Маринетт приклеивает взгляд к экрану. Она — сукам в белом лучше об этом не знать — делает вид, что смотрит. Перед глазами длинные подиумы. Она не слышит сладкоречивого голоса диктора, булькающего в колонках. Только низкие грохочущие басы клубной музыки. Стрекот швейной машинки. Щёлканье портновских ножниц. О, она бы с величайшим удовольствием засунула бы их кому-нибудь из надсмотрщиков в глаз, а потом медленно разжала кольца, раздвигая лезвия внутри. — Ты не смотреть! — голос скандинавки прорывается через полотно кровавых иллюзий. Маринетт ужасается: когда это она успела стать такой жестокой? — Я смотрела! — девичий голос крошится предчувствием скорой боли. — Не ври! Вскрик. Маринетт жалеет, что у неё нет с собой ножниц. — Бог самое светлое, что останется в вашей жизни. Как только вы посмотрите в его глаза… Она снова видит толпы протестующих. Горящие машины, преграждающие дороги. Чёрные столбы дыма. Она слышит свой голос из прошлого: громкий, ободряющий, полный решимости. Маринетт помнит, как раздавала собственноручно нарисованные плакаты. Как убеждала их всех не бояться. Они ничего нам не сделают Какая уверенность звенела в этих словах! Казалось, неподвластная ни пулям, ни газу, ни боли в вывихнутых суставах. Люди меняли сомнения на надежду. Мы добьёмся свободы Ложь. Полиция ворвалась прямо посреди показа. Человек десять — не меньше. Никто не сказал ни слова. Всех парализовал страх. Музыка продолжала отбивать ритм. Модели сворачивали длинные шеи, чтобы увидеть происходящее. Маринетт даже не зачитали прав. Вывели через задний ход. Нелюбезно приложили к нагретому на солнце металлу фургона. Защёлкнули наручники. Экран погас. В камере по-прежнему холодно. Маринетт пытается уснуть, ворочаясь под жёстким, пахнущим хлоркой одеялом. В голову лезет всякая дрянь, вроде той, что она никогда отсюда не вылезет. Утром ей привычно выдают кипяток, едва подкрашенный паскудно коричневым. Через час выпускают покурить. Дешевый табак отдаёт вонью горелых носков. Но ей странно жаловаться. — Триста якорей мне в зад, это дерьмо невозможно курить, — беззлобно ругается женщина с седыми волосами. Она кивает, выпуская дым. — Я тебя знаю. Сразу узнала, как только меня кинули в эту дыру. — Любите моду? — Маринетт щёлкает по сигарете, сбивая пепел. Надо же. Женщина непонимающе улыбается и протягивает крепкую ладонь. — Анарка! — гаркает она. — Это я пятого мая подожгла газон у здания мэрии. Надеюсь, я заставила этих прощелыг подсуетиться. Надо же… Маринетт пожимает руку. Кожа у Анарки оказывается мозолистой, сухой. И вряд ли от года жизни в тюрьме. Дюпен-Чен называет своё имя и с трудом находит силы на подобие ответной улыбки. Дверь в курилку скрипит, распахиваясь. Охранник хмурится и тычет пальцем в Маринетт. — Ты. За мной. Задавать вопросы было слишком рано и неуместно. Возможно, они догадались, что её демонстративно смиренное поведение — чёртова показуха. Может, всё-таки, спустя пятнадцать месяцев решили устроить суд. А может… Её вывели в маленький кабинет. Душный воздух мгновенно плеснулся в лицо и обхватил тело, привыкшее к холоду. — Садись. Она села. Перед ней очутился лист и дешёвая ручка. — Подписывай, чего вылупилась… Маринетт почувствовала головокружение. — Как это понимать? — тихо спросила она. — Читать разучилась? Выкуп за тебя заплатили. Выкуп… За неё разве был назначен выкуп? Маринетт ничего не понимала. Она чувствовала, как ручка липнет к взмокшим от волнения пальцам. — Кто? — Хрен в пальто! — рявкнул охранник, хлопнув ящиком, в котором что-то искал до этого. — Подписывай и проваливай, у меня без тебя дел полно. Маринетт ещё раз перечитала документ в странном желании найти какой-нибудь подвох. Подпись вышла кривой.

*

Хлоя раньше думала, что ей страшно, ну просто несказанно, повезло. Она дочь мэра. Единственный ребёнок, и каждая её просьба — лишь вопрос времени. Хочешь жить в люксовом номере отеля вместе со звёздами? Ну, разумеется. Личный спа-центр — пожалуйста. Дом за городом? Никаких проблем, дорогая. От неё ничего не требовали взамен, кроме очевидного: не вляпываться в «ситуации», не сбегать в Лас-Вегас с первым встречным, и всё в этом роде. Даже тогда Хлоя находила повод пожаловаться: зачем это ей охрана, когда она просто хочет сходить в кино с друзьями? Почему весь класс летит в Нью-Йорк на обыкновенном самолёте, а она на отцовском, в скучном обществе слуг и телохранителя? Вот так поводы. Хлоя была настоящей королевой драмы. К слову, она быстро отыскивала в этом причину задрать нос, понимая свою исключительность. Главное не думать о том, что вся её исключительность сводилась к деньгам и славе родителей. В остальном жизнь Хлою устраивала, ей так подходила фамилия Буржуа — блеск золотых каблуков её туфель, которыми незазорно броситься в дворецкого, шуршание шин, подъезжающих к красной дорожке, субботние вечеринки в пригороде Версаля, вспышки фотокамер и урчание её довольного эго. Удивительно, как быстро из роскоши её свободы выцедили золото, переплавили и сделали клетку. Сиди не рыпайся, и будешь цела. На беглый взгляд всё то же самое. На вкус подсахаренное химическими привилегиями дерьмо. Люди отца — агенты каких-то супер секретных служб — ходят за ней по пятам. Они решают, что ей говорить и как. С какими людьми общаться, и как проводить свободное время. Хлоя не помнит, когда смеялась в последний раз. Жан больше не пытается её рассмешить. Он осторожно спрашивает, не хочет ли она надеть другое платье — не чёрное. Ответ очевиден. — Это траур, — поясняет Буржуа спокойно. Жан вскользь признаётся, что любил Одри. — Тогда сделай кое-что, — просит Хлоя. И её руки дрожат, когда она достаёт из ящика с пеньюарами пухлый конверт. — Ты знаешь, где именно держат еретиков? Дворецкий моргает. Быстро прячет деньги за пиджаком. — Я узнаю. Хлоя выдыхает. Она ему верит. Ей приходится встать на цыпочки, чтобы прошептать имя на ухо: — Маринетт Дюпен-Чен, — она отстраняется и требовательно смотрит на Жана. — Запомнил? Он кивает и тут же кланяется — привычка от которой Хлое так и не удалось его избавить. Её сердце слишком громко бьётся, пока она смотрит в его удаляющуюся спину. Хлое страшно.