Улыбку!

Росчерки чёрных волн ловят громкие пули мыслей. Одри прислушивается к сонному скрипу корабля. Ей кажется очень символичным его название, то, что она в конце-концов оказалась здесь. Даже если её не завтра, так после прикончат. Страх — жирный остывший бульон — она до сих пор помнит его вкус, но его перебивает нечто новое. Не обжигающий глотку спирт гнева. Не липкая тянущаяся нуга вины, после которой сухо во рту. Впервые в меню — надежда. Одри её пробует и остаётся в приятном удивлении. Ей казалось, что та скорее убийца здравомыслия и ментальных зубов: настолько приторная, что аж горчит. Надежда бодрит. Вот и всё. — Не замёрзла? Одри резко оборачивается. — К сожалению, нет. Лука лишь приподнимает бровь. Как всегда не страдает от словоохотливости. — Тогда... — Одри вдруг совсем теряется. Она и не помнит, когда в последний раз чувствовала себя так неуверенно. Глупо даже. И, наверное, жалкое зрелище. Поэтому Одри не продолжает. — Ничего. Просто шутка, которую я забыла. А что бы он ответил, дошути она её до конца? Одри совсем не хочется представлять тот самый вариант, который больной разум пытается ей впихнуть. «Бери-бери, пока горячие!». Одри лучше отказаться. Толку нет. Только пальцы обожжёт. Лука вдруг протягивает ей руку. Одри выпрямляется и вопросительно смотрит. — Мама хотела бы с тобой познакомиться. Ладонь у Куффена по-дурацки горячая. И фраза про обожжённые пальцы с пугающей быстротой освобождается от пелёнок абстракции. Хоть беги прочь. «Хватит», — обрубает себя Буржуа. Она сосредотачивается на образе матери Луки. — Вместо неё не прислали двойника? — только сейчас вспоминает она, пока они спускаются вниз. Ступеньки скрипят, словно отвечая. — Так она нигде не светилась.Ни работы, ни семьи... Никто бы не стал спрашивать, куда она запропастилась. Он говорил ровным тоном, но Одри готова поклясться — если она сейчас заглянет ему в глаза, то увидит там не привычную туманную задумчивость, а выжженную черноту. Но Одри не смотрит. По какой-то причине просто не может. В каюте плавает одуванчиково-жёлтый свет и неожиданно пахнет древесной сухостью, а не сыростью и гнилыми досками. Одри надеется, что по её лицу не видно, какие невольные ожидания у неё были. Анарка Куффен оказалась крепкой (хотя год с лишним заключения её явно пошкрябали), активной женщиной. Она крепко пожала руку Одри, бросив что-то о том, как презренно относилась к ней раньше, но рада изменить своё мнение. А Одри к своему стыду поняла, что ей стало спокойнее, когда она увидела седые волосы Анарки и морщинки у глаз. «Да заткнись ты там!», — злилась Одри, пытаясь вернуться всем вниманием к разговору. — В общем, нас выпустили так же молча, как и посадили, — подвела черту Анарка и погладила свою забинтованную руку. Одри быстро увела взгляд. Всё-таки надежда горчила. — Так а что с прощелыгами, которые всё это затеяли? — спросила мадам Куффен. — Пока неизвестно кто это, — увильнул Лука. — Брамсель мне в левое ухо! — она аж подскочила. Отмахнулась от ненавязчивой и бессмысленной помощи Луки(он словно опасался, что от любого лишнего движения его мама разлетится на осколки) и положила руку на плечо Одри. — Я уверена, это кто-то близкий к вашему мужу. Одри не шелохнулась. Лишь пустоцветная улыбка задела край рта. — Я бы у него спросила, будь он жив. — Проклятье, — Анарка отступила. Одри засобиралась к выходу. Лука вызвался её проводить, и она скромно ответила, что не против. И задней мыслью хотелось, чтобы этот поздний вечер продлился подольше. Чтобы они затерялись в каменных складках района Маре, под тенями п-образных растекающихся рюшами на фасаде особняков. Потом, избитые ночью, оказались бы в одном из дворов, и Одри бы совсем не стала противиться дурному порыву. Всё равно случившееся бы досталось лишь ссохшимся и простуженным глазам ночи. Одри рассматривает сорванные плакаты, лежащие на земле. Свет выхватывает сжёванные буквы «задь али, ри х бо у» Лука идёт рядом, чиркая зажигалкой. Одри взглядом гладит его профиль. Странно-красивый. Слово «завораживать» кажется самым правильным. Одри, к счастью, отвлекает рычащий в густоте облаков вертолёт. К несчастью, она сбивается с шага и задевает плечом Луку. — Всё в порядке? — Твой любимый вопрос, да? Лука усмехается, выпуская дым в сторону. Как хорошо, что он не знает, какие мысли часто кусают голову Одри в его присутствии. Молчание длится. А путь сокращается. Всего пара домов, и конец. «Поскорее бы», — говорит себе Одри. Потому что всё это начинает приносить боль. — Зачем... — она прихватывает зубами губу и тут же меняет направление вопроса. — Почему ты всегда рядом? Луку это заставляет остановиться. И озадаченно нахмуриться. Он переводит взгляд куда-то за плечо Одри. — Потому что мне так хочется... Я думал, это взаимно. Одри усмехается. Поправляет зачем-то кольца на руках. Затягивает потуже пояс пальто. И наконец выдаёт: — Это жестоко. Лука задерживает на ней вдумчивый пристальный взгляд. Мелькает сравнение: точно также он смотрел на ноты для арфы, пытаясь в них разобраться. Возможно, именно тогда сердце Одри немного умерло. — Ты думаешь... — он медлит, и не сразу доходит, что борется с недовольством. — Думаешь, я с тобой нечестен? Одри давно запуталась. Она без понятия, что она там думает на самом деле. — Одри? И в его голосе сплошной свет и тепло. Бери и ложками загребай. Но страшно. Страшно потом ожоги сводить — долго и муторно. — Не знаю. Я просто думаю, хотелось ли бы тебе этого, не будь я... Она замолкает, но слишком поздно. Лука даже делает шаг назад. И глазами ошпаривает, правда тут же их уводит. — Не знал, — он усмехается, но это похоже на выдох упавшего. — Что произвожу такое хреновое впечатление. — Впечатление, — ворчит Одри. —Я больше не верю впечатлениям. Откуда я знаю, что у тебя на уме? И вообще... Лука кивает, всё ещё мусоля взглядом мусорные баки на другой стороне улицы. — Ладно. Одри аж передёргивает. В этом «ладно» вся печаль человечества, но к чёрту ей сдался анализ интонационных нюансов его голоса. — Ладно?! — Я не хочу с тобой ссориться, — его брови тянутся наверх. И весь он выглядит так, будто ему стало очень скучно. — Я думаю, нам лучше сейчас попрощаться. Одри фыркает. В груди, готовое к бою, колотится глупое сердце. Не размениваясь на прощания, Буржуа разворачивается и практически убегает прочь. Отскакивает рассерженной монетой от ступеней. Бьётся рёбрами о перила. Вся лёгкость исчезает, тело становится неуклюжим и невыносимым. Вот и всё. Больше никаких мучений совести. Никаких попыток истолковать полуулыбку — одну на всю комнату — предназначенную ей. Вспоминать его грёбаные губы громоздко неправильно. Думать о Луке после того, как между ними всё — за этим «всё» спрятано слишком много. Одри бросает пальто где-то в прихожей. Каждый её шаг, каждое её движение разносит эхо. Одри глохнет. Не сразу она слышит чей-то надрывистый, полный слёз и гнева, и мольбы, и угроз — голос. Буржуа поворачивает от лестниц к кухне. — Сделай что-нибудь. Оно не может... Погибнуть. Одри замирает на пороге, сталкиваясь взглядом с Жаном. Переводит его на стоящую к ней спиной женщину, но что-то в её облике и манере речи слишком знакомо... И наконец замечает стеклянную банку на столе. Женщина оборачивается. — Эмили? Одри хватается за стену. — Это шутка? — беспомощно переводит взгляд к Жану. — Я... Не понимаю. Эмили молчит. Потом просто поворачивается к Жану, словно давая ему слово. Какая-то театральщина... К Одри возвращается возможность мыслить. И, о боги, она ненавидит эту возможность. Она бы хотела вытащить мозг и уйти спать. Жан. Тот, кто рассказал ей о том, что готовится в мэрии о планах Андре. В голове зазвучал голос Анарки. Я уверена, это кто-то близкий к вашему мужу. Жан, который предупредил её о готовящемся покушении, а она даже не задалась вопросом, откуда ему это известно. Не задавалась и потом. Никто не задавался. Он просто всегда был рядом, преданный и пустой, спокойный. И словно лишённый каких-либо собственных чувств и желаний, кроме тех, что изъявляли те, кому он служил. И память услужливо подкидывает, как Жан первым заметил, что Андре стало плохо. Он вызвал скорую, и те хвалили его чуткость: «Ещё минута, и было бы поздно». И Одри не выдерживает, словно это единственное, что выводит её из состояния транса: — Ты убил его? Андре. Ты его убил? Жан не пытается уклониться. И даже не собирается разыгрывать покаяние. — Я рассказал ему всю правду. Его сердце не выдержало. Как просто. До нелепости просто. И как до жестокого пресно звучит его голос. Ни капли раскаяния или сочувствия. Одри делает шаг. Краем глаза замечает, как Эмили заслоняет собой стоящую на столе пакость. Будто своё дитя. — Зачем? Это всё, что интересует Одри. Ей не важны методы и условия. Только причины. И когда Жан отвечает, — в эту плотоядную секунду кажется, что проходит много часов, — Одри осознаёт, что причина всего одна. — Я хотел тебе помочь.

*

Зелёные полосы резали темноту. Жандармы высыпали из дома номер тридцать два на площади Вогезов. Кто-то обратился к Ренкомпри: — Ничего. Только коматозный в одной из комнат. Судя по всему, муж хозяйки дома. «Они говорят о Габриэле», — подумала Хлоя. — Значит, никаких роз? — Никаких роз. Ночь была странной и пыльной. Хлое хотелось промыть глаза, соскрести с кожи тонкое присутствие песка. Всё скрипело. Наверное, у неё эмоциональное обезвоживание. Чувственное истощение третьей степени. Эмили. Разве нет того, кто может подсказать, хотя бы намекнуть... — Жан, — вдруг вырвалось у Хлои. Она запнулась и удивлённо огляделась. Когда они успели так далеко уйти? Рядом больше не шуршали своими полосатыми жилетками жандармы, не маячил перед глазами помятый силуэт Ренкомпри. Кто-то мягко потянул её за руку. И если бы не это, то её возможно сбил бы этот чокнутый велосипедист. Хлоя выдохнула. Маринетт. Она выжидательно посмотрела на неё, и отпустив её ладонь, напомнила: — Что с Жаном? Точно. Эмили. Божество. Розы. Какая-то жуткая головоломка для мазохистов. — Он, я думаю, знаком с Агрест. Ведь он советовал матери её услуги как специалиста. Бедный Жан. Наверное, и он попался на чары Эмили, и совсем не замечал какие нити она плетёт вокруг себя. — Нужно найти его и распросить, — решила Хлоя. Она уже было сдвинулась со своего места, как Дюпен-Чен выпалила: — Подожди! Она дотронулась до своего правого уха и вытащила серьгу, затем протянула её. — Что ты делаешь? — спросила Хлоя. — Забыла, что сказал Ван Фу? — на губах Маринетт затеснилась улыбка. — Делюсь удачей. Хлоя фыркнула, но промолчала о том, что есть в этом нечто отвратительное и волнующее разом. Серёжка словно впилась в мочку. Будто живое насекомое. Хлоя посмотрела на Маринетт. В голову стукнула дразнящая своей дикостью мысль. — Ты в меня влюблена? Маринетт хмыкнула. — Ни за что на свете. А ты? — Вот ещё. Как странно. Песок вымывается. Синей, синей водой. Остаётся только что-то горячее, кусающее за скулы и шею, когда рёбра их ладоней случайно сталкиваются. Маринетт не изображает хладнокровную суку. И не бьётся в предобморочных конвульсиях. Она просто слишком часто смотрит на Хлою, словно слушает её мысли. А ей, чёрт подери, нравится. Пусть смотрит. Куда лучше, чем божество. Дом встречает злобными криками матери. В памяти шевелятся далёкие воспоминания о ночных ссорах родителей. — Мама? Что проис... Хлоя сталкивается с выбегающей Одри. — Мне нужно выпить, — бросает она и замирает у лестницы. — Держитесь от Жана подальше. Это всё он. Нет, я так не могу. Она изменяется в лице и убегает наверх. Жан было тянется за ней. — Мадам, я... Но словно одёргивает сам себя. Жан не похож на самого себя. Это первое, что замечает Хлоя. Потом она видит рассеченную бровь. Кровь кривыми ленточками пересекает правую часть лица, придавая тому сходство с маской. — Какого дьявола? — первой приходит в себя Маринетт. Хлоя чувствует, как та слегка теснит её в сторону. Словно Жан, истекающий кровью, с этим выражением глаз брошенной собаки, действительно может кому-то навредить. Мама сказала: «Это всё он». Что именно «всё»? Жан. Простое имя. Всего три буквы. — Что ты наделал? — спрашивает Хлоя. Он вытаскивает платок и прикладывает его к порезу. — Наверное, стоит начать с самого начала? Хлоя отходит к лестнице и опускается на нижнюю ступень. — Пожалуй. Жан хмыкает. — Вы уже знаете про... Про брошь? В груди холодеет. Откуда ему-то это известно? — Это был ты, — выплёвывает Маринетт. Она припадает плечом к лестничному столбу. — Тот самый нищий юноша, который пытался втюхать брошку Ван Фу. — И у меня не получилось, — улыбнулся Жан, отнимая руку от лица и со странным выражением на лице разглядывая запятнанный алым платок. — Однако много лет спустя я отдам брошь Эмили Агрест. — Зачем? — Её мучали некоторые навязчивые мысли, и я предложил... М-мм... Исправить это? Хлоя потёрла лоб. — Это как-то связано с её мужем и его попыткой свести счёты с жизнью? — Напрямую, — кивнул Жан. — Ты подал идею Эмили? — Не только подал. Я создал божество. По правде, это всего лишь сгусток мыслей и представлений... Эмили хотела, чтобы люди перестали страдать. Я создал то, что может это сделать. Хотя вышло не совсем так, как планировалось. — Утопия, — прошептала Хлоя и нервно усмехнулась, вспоминая бессмысленные физиономии. — Сумасшествие! Разлилось молчание. Дюпен-Чен громко вздохнула. Жан не стал спорить. К нему вновь вернулось услужливое спокойствие. Хлоя вперила в него взгляд. Уж очень хотелось это спокойствие разбить. — Вы хотите знать при чём тут я? — Было бы замечательно. Жан поправил отвороты пиджака, стряхнул мелкое стеклянное крошево и монотонным голосом выдал: — Андре не подходил мадам. Слишком глупый. Жадный до власти, и... В общем-то обычный тюфяк. Хлою что-то хлестануло изнутри. Она вскочила. — З-заткнись! Ты не можешь... — она застыла, продолжая до боли сжимать спрятанные в карманах ладони в кулаки. — Ты не имеешь права так говорить о моём отце. — Простите, — губы Жана дрогнули в лёгкой улыбке. — Мадам страдала в этом браке. Я знаю больше, чем вы, Хлоя... И уж тем более больше, чем ваш покойный отец. Никто не знает Одри так хорошо, как я. Хлоя мотнула головой. Бред. Нелепица. — Знаете, вам очень идёт синий, — Жан последовательно убирает сваленные на кровать платья. В комнате душно и пахнет перегаром. Жан достаёт три пустых бутылки из под кровати. Стекло звякает. Хлоя поправляет кружевной воротник. — Это траур. Жан замирает. Его взгляд теряется. — Я тоже любил Од... Мадам Буржуа. Хлое холодно. Она делает шаг назад. — Я хотел, чтобы она увидела всю алчную и грязную сторону мсье Буржуа, — зелень в глазах Жана стала ядовитой. — Увидела и разлюбила. Я хотел освободить её. И у меня получилось. — Получилось?! — вскричала молчавшая до этого Маринетт. — Ты... Ох, чёрт. Ты ведь сломал её. — Разве? — Жан слегка наклонил голову и улыбнулся. — Я бы так не сказал... Иначе она бы не отпустила Эмили. Сломанные люди так себя не ведут. — Что? Эмили была здесь? — О, не бойтесь. Лучше приходите завтра в театр «Одеон». Она не собирается сбегать. Хлоя смерила его самым уничижительным взглядом из всех, что имелись у неё в арсенале. Вот только толку. Внутри даже ненависть не леденела. Только отзывчиво шипела пустота. — Двойники, тюрьмы и прочее, — выдавила она. — Это тоже одна из твоих прекрасных идей? — Нет, — дурацкая улыбка Жана оборвалась. Он посмотрел на Хлою с тем редким сочувствием, когда, например, приходил сообщить, что мама вновь уезжает в штаты. Хлое отчаянно и совсем как в детстве, захотелось закрыть уши руками. — Это всё придумал ваш отец. Хлоя отвернулась. Мысли наскакивали друг на друга, копошились и расслаивались. На улицу. Лишь бы не столкнуться с разочарованием, тем, что растеклось внутри неё, не столкнуться с его отражением в чужом взгляде. А поэтому — прочь. В толпу. Сквозь шум и крики. Ничего не понимающими руками хвататься за края плакатов, незрячими глазами видеть как топчут, линчуют и поджигают то, что сделал её отец. Обрадоваться, увидев почему-то знакомого рыжего парня, под аплодисменты разворачивающего плакат:

Наше счастье — не аквариумная рыбка Улыбнуться, заметив очередное знакомое лицо. Апрэль стоит в стороне. Но поглядывает на происходящее не без мрачного удовлетворения. Он предлагает Хлое сигарету, и она впервые в жизни не отказывается. — Значит, Жан. — Отку... Всё ещё прослушиваешь мой телефон? — Это моя работа. — Придурок. От дыма кружится голова и тянет блевать. Хлоя дотрагивается до серёжки в ухе. Когда она вспоминает Маринетт — блевать хочется меньше. «Очень романтично», — издевается внутренний голос. Хлоя просит его заткнуться. <center>*

Хлоя пришла в «Одеон», пахнущая дымом, выпавшим и успевшим растаять снегом, дешёвым вином, которое распивали прямо на улице, и... Свободой? Она плюхнулась на сиденье в переднем ряду и желчно улыбнулась стоящей на сцене Эмили. Выглядела та драматично отчаянно. — Это великий день, друзья. Хлоя оглянулась. Она не смогла сдержать дрожь, осознав, что выбрала явно не тот ряд. Комариный писк интуиции: рядом с ней сидят не совсем люди. У каждого в руке по цветку. В другой жизни Хлоя не нашла бы в этом ничего жуткого. Ведь цветы кладут на сцену, выражая благодарность артисту. Но не было ничего естественного в этих одинаковых улыбках и розах, чей приторный аромат мгновенно придушил воздух. — Ведь сегодня мы попрощаемся с божеством. Задние ряды возмущённо зароптали. Хлоя прикрыла глаза. Может, не стоило сюда приходить? — И заодно с ложью, — Эмили развела заведённые за спиной руки и продемонстрировала бледно-голубую розу. — Я хотела быть хорошим другом своему мужу и облажалась. Я хотела быть идеальным специалистом в своём деле, но и здесь меня ждал подвох. Оказывается, не каждый человек хочет быть счастливым. Хлоя фыркнула. Ну-ну... Кто-то явно хочет разжалобить особенно сердобольных своими речами. — И наконец, — Эмили посмотрела на маленькую стеклянную ёмкость, в которой сидела непонятная грязно-лиловая клякса. — Я хотела изобрести панацею от всех печалей. Абсолютное счастье. И у меня снова ничего не вышло. Люди зашумели с новой силой. Кто-то требовал избавиться от «паразита». Эмили подошла к краю сцены и изящно спрыгнула. Она направилась прямиком к Хлое и протянула ей розу. — Я не смогу, — прошептала она. В её глазах стояли слёзы. Слёзы! Что эта сумасшедшая оплакивала? Хлоя поднялась и зашагала в сторону сцены. У подъёма она обернулась и посмотрела на Агрест, которая заняла её место. Её создания синхронно повернули к ней головы. Они больше не улыбались. Сглотнув, Хлоя взошла на сцену. — Я не буду толкать речей. Просто скажу, что всем, кто пострадал после действий моего отца, не будет отказано в помощи... В любой. Хлоя впервые, стоя на этой грёбаной, изученной до каждой трещины на половицах сцене, видела живых людей, а не картонных болванок. Эмили что-то прошептала, и произошла цепная реакция: двойники пошевелились. Пошевелилась и кукольная копия Дюпен-Чен. Хлоя сжала гладкий стебель крепче. Взгляд невольно упёрся в стеклянную сферу. Раздался хруст. Божество дёрнулось и растеклось по дну банки. Хлоя выпустила цветок с почерневшими лепестками. Передний ряд предназначался мертвецам. «Ужас», — подумала Хлоя, наблюдая за сползающей на пол то ли в рыданиях, то ли в обмороке Эмили. Она создавала эти идеальные копирки людей, чтобы потом увидеть их коллективное самоубийство. Громкая, противная жалость не продержалась долго. Театр заполнили полицейские, и люди, похожие на Апрэля. Они о чём-то спрашивали, и Хлоя монотонно, на автомате отвечала. Много раз прожужжало назойливым жуком имя их дворецкого. Так много, что язык опух. На улице Хлою окружили репортёры. Вспышки. Смешные мохнатые микрофоны, которые норовили ткнуть ей в нос, рой взбудораженных голосов. Хлоя бы ни за что не сбежала, если бы не проскользнувшая сквозь толпу Маринетт. — Очередной приступ неконтролируемого героизма? — отдышавшись, спросила Хлоя. В голове плясали далёкие кусочки из прошлого. То, что вспоминать совсем не хотелось — чужие слюнявые губы на шее и пахнущее спиртом дыхание — и не хотелось чуть меньше — праведный гнев в синих глазах, глупая розовая куртка, пахнущая ванилью, приятно ласкает голые плечи. — Ты ведь тоже соврала тогда? — спрашивает Маринетт. Над ними шевелится и гудит трасса. Вокруг земляной сумрак и холодный гуляющий ветер. А Хлое, совсем как тем далёким майским вечером — пронзительно тепло. И плакать тоже хочется. — Потому что если нет, то это хреново, — продолжает Маринетт. — Нет, это нормально. Да и.. После всего, ну... В общем, я пойму. Фонарь за её спиной несколько раз мигает. — Ты дура, — смеётся вместе со слезами Буржуа, утыкаясь лбом ей в плечо. И всё это страшно нелепо. Хоть иди прячься со стыда в какую-нибудь тёмную каморку. Пальцы Маринетт совсем не дрожат, когда она обнимает Хлою. И это важное-не-важное. Ей ведь тоже умирать расхотелось совсем не из-за экстравагантных видов психотерапии. Рядом с Дюпен-Чен, если не жить, то хотелось хотя бы выжить. Хлоя не думала об этом, но сейчас ясно видит, на что опиралась на самом деле всё это время. Но это всё не важное. Впереди наконец маячит будущее, а не путёвка в белый каменный мешок. И настоящее ещё колючее и больное. Грязное. Но настоящее. А искусанные горячие губы Дюпен-Чен на вкус как свобода.