Улыбку!

Божество держали в стеклянной таре. Одной из тех, в которые кладут змей, наверное. Оно не моргало. Смотрело вызывающе прямо своими блекло-лиловыми глазами и не моргало. И мало напоминало кобру или змею. Скорее сгусток из шерсти и присохших к нему красок. Когда Маринетт посмотрела в водянистые, выпученные глаза, она, по совету Хлои, начала считать в уме. Божество питается эмоциями, а цифры эмоций у Дюпен-Чен не вызывали. Как и воспоминание о серой школьной доске и скрипучем меле. Маринетт почувствовала головокружение. Зал театра начал медленно раскачиваться. Так должно быть и её забыли предупредить? Или... Гул в ушах смешивался с шёпотом толпы, подминая под себя мысли. Резкая боль взорвалась под черепом. Маринетт смотрела на божество. Оно закрыло глаза и пошевелилось. В ушах растеклось что-то горячее. Маринетт смутно помнила, как растёрла по пальцам собственную кровь. Она продолжала смотреть на божество, и оно — ужасный звук! — скреблось по нижней стенке стеклянного ящика. — Уходим отсюда. Хлоя. Её голос Маринетт опознала не сразу: все звуки дробились, искажались. Серьги, словно потяжелев, впивались в мочки. Хлоя её куда-то тащила. Через странные лабиринты лестниц, и коридоры, пахнущие плесенью. Передвижные вешалки, на которых хрустели под слоем пыли белые чехлы с костюмами издавали много шума, стоило их случайно задеть. Когда они очутились на улице, холодный, пахнущий ещё не выпавшим снегом воздух обдал лицо. Дышать стало сразу легче. — Что это было? — хрипло спросила она. Хлоя отпустила её ладонь. Она смерила её внимательным до опустошения взглядом и поморщилась, по всей видимости заметив кровь. — Ты мне скажи. — Я не знаю, — Маринетт зябко поёжилась. — Я просто… Делала всё, как ты и говорила. — Но как всегда отличилась, — беззлобно подытожила Хлоя. — Этого не планировалось. — Угу. Да… Это мой косяк, — Хлоя отвернулась. — Нужно было тебя отговорить. — У тебя бы ничего не вышло. Взгляд, которым Буржуа её наградила в ответ, Маринетт могла бы назвать тягучим не будь её глаза цвета весеннего воздуха. Бывает ли весенний воздух тягучим? А бывает ли у него цвет? Глупости всё это, конечно, глупости. Вот только во рту почему-то пересохло. — Ты так считаешь? — голос Хлои ещё никогда не звучал так бархатно. Лука бы приплёл сюда какую-нибудь метафору про смену октав. Обязательно бы приплёл. Маринетт лишь кивнула, чисто на автомате. Она уже потеряла суть их разговора. Положение спас визг тормозов. Из-за угла выпрыгнул фиолетовый бок автомобиля. Затем показалась всклокоченная голова Менделеевой. — Живее! Ну и бардак ты там учинила, деточка. Из радиоприёмника лился цветочный голос Эдит Пияф. Пахло невыветрившимся табаком, с острой примесью ментола. — Мне жаль. — Жаль?! Не вздумай! — Менделеева отвлеклась от дороги, развернувшись к Маринетт почти всем корпусом. Её глаза горели каким-то химическим сумасшествием. — Это то что нам надо. Ты напала на божество! Напала…? Маринетт покосилась на сидящую рядом Хлою, но та лишь дёрнула уголками губ. Своеобразная поддержка. — Как ты это, кстати, сделала? — голос Оксаны резко переключился с пламенного на спокойно заинтересованный. — Эм… Не знаю. Правда, не знаю. Маринетт дотронулась до серёжек. И тут же отдёрнула пальцы. Там, внутри — что-то пульсировало. Нет, показалось. Это её пульс. Или всё же…? — Кажется, оно тоже напало в ответ, — выдала наблюдавшая за ней Хлоя. Менделеева нахмурилась. — О чём это ты? — У неё шла кровь из ушей. — Из ушей? — О, господи, да! — не выдержала Маринетт. — Из ушей! Как в сраном ужастике. И что теперь? На какое-то время в салоне повисла тишина. Только приглушённые голоса ведущих радиопередачи продолжали шутить несмешные шутки. — Говорят, что в Париже теперь самые счастливые люди. Что ты думаешь, Клара? — Ну, у них умер мэр. Естественно, они теперь самые счастливые. Оксана вырубила приёмник, пробормотав что-то на чужом для других ушей языке. Маринетт посмотрела на Хлою. Та заинтересовалась наклейкой на дверце. Старой наклейкой, настолько старой, что и не разобрать что на ней изображено: пасхальный кролик или голая женщина. Дюпен-Чен накрыла лежащую на сидении ладонь Хлои своими пальцами. Хлоя подняла на неё глаза. Её губы хлипко дрогнули в попытке ухмыльнуться. Она сказала: — Дурацкая наклейка. Маринетт поспешно согласилась: — Да… Да уж. И осторожно убрала свою руку, стараясь делать вид, словно ничего не произошло. Выходило дурно до тошноты. — Я не думаю, что это было божество, — неожиданно призналась Маринетт и облизнув губы, продолжила: — Мне кажется, всё дело в моих серьгах.

*

Это похоже на конец грёбаного света. Прогорклые заголовки новостных полей. И почти на каждом — лицо дочери. Одри полна гнева. Гнев — это страх. Одри вот-вот взорвётся. Жалкие подхалимы умершего мужа вещают с трибун: — Нынешние события всколыхнули череду весьма опасных высказываний. Пресса подливает масла в огонь. Друзья! О каком конце режима может идти речь, если режима не существует? Перед глазами пятна воспоминаний: о громоздящихся щитах и касках, о людях, которых валят в дорожную пыль и волокут к тёмно-синем фургонам. О дрожащих пальцах Дюпен-Чен. Вещают с крыльца мэрии: — Наше единственная проблема в том, что божеству нанесли вред. Люди больше не могут получать благость, к которой привыкли. Подсадили как на иглу. Благость! Одри морщится и просит Жана выключить телевизор, пока желание запустить в экран туфлёй не переросло в действие. — Что теперь будет? — спрашивает Одри, когда шум наконец смолкает. Она невольно вновь тянется к телефону и на экран выпрыгивает переписка с Лукой.

Как там Хлоя?

Рвётся в бой, но в порядке. — Я слышал, что божеству не становится лучше. Тихий голос Жана застигает врасплох. Одри ловит себя на почти набранном сообщении.

Как у те

Она быстро стирает его. — Оно умирает? Диван становится очень неудобным. Одри встаёт и отходит к колонне, которая впервые кажется архитектурной пошлостью. — Ослепло на один глаз. Эта новость вызывает у Буржуа всплеск смеха. Жан выгибает бровь. — Ты такой проныра! Всегда обо всём в курсе, — Одри вздрагивает, когда сотовый мягко жужжит, прося внимания. Ты сама как?

Мне страшно

Одри зажимает крестик на клавиатуре и улыбается, как исчезает её страх. Буква за буквой.

Мне страшн

Мне страш

Мне стра

Мне стр

Я в порядке.

Одри отталкивается от колонны и набирает уже совсем другой номер. Через час с ней связывается одно из самых крупных новостных изданий. Если это конец света, то почему бы не притвориться, что ты знаешь сценарий? — Вы впервые сами выразили готовность дать интервью. Что послужило принятию этого решения? Одри стаскивает неуместные в помещении солнцезащитные очки. — А вы как думаете? Девушка-интервьюер глупо улыбается. Подплывшая сбоку камера ловит выражение её лица. — Я не политик и ни разу не борец, но это безумие пора заканчивать. Вы понимаете, о чём я? — Одри сцепляет сложенные на колене руки в замок и продолжает: — Изначально государство не преследовало цели сделать вас счастливыми… Божество оказалось удобным инструментом для укрепления власти. Рейтинги, и всё такое… Уверена, вы знаете об этой чуши лучше чем я. И Одри рассказывает всё. О людях в исправительных тюрьмах, о том, как на их места, чтобы не возникло вопросов, ставят двойников. Кажется, ей даже не задавали уточняющих вопросов. Это было не интервью, а исповедь. — Но главного вы не знаете, — журналистка уже давно не улыбается. — Откуда взялось божество и… Двойники. Или вы знаете, но не хотите говорить об этом? Одри с трудом узнаёт гостиную. Словно и не она когда-то решала, какие здесь будут уродливые формы окон, и эта мебель… Нелепица. — Вы правы. Одри жмёт плечом. — Я не знаю. Ей легко в этом признаться.

*

Мысль о том, чтобы вытащить серьги и выбросить их куда подальше пинает мозг раз за разом. Это не кажется правильным. Всё то, что произошло в театре «Одеон» совершенно неправильно. Маринетт хватается за последнюю сигарету в пачке так, словно доза никотина решит все проблемы, в которых они здесь завязли по самую макушку. — К чёрту это, — бормочет она. — Нужно будет вернуться и проверить насколько эта хрень живучая. — Ты спятила. Хлоя неодобрительно поджимает губы. Её взгляд следит за расшагивающей по комнате Менделеевой, и возвращается к Дюпен-Чен, когда она тихо фыркает. — Ты ведь не думаешь, что после этого, оно всё ещё там? Маринетт об этом не думала. Она чувствует себя глупой, чтобы скрыть это, затягивается особенно долго. — Ты звонила Ренкомпри? — Он не берёт трубку. Значит, с визитом к Эмили Агрест тоже придётся повременить. Но болезненное желание хотя бы изобразить активную деятельность не так-то просто вытащить наружу и отложить на блюдце, рассчитывая вкусить его позже. Маринетт отшвыривает окурок. Из окна тянет стужей, но холод ощущается запоздало и словно сквозь чужую кожу. — Наверное, — она поворачивается к Хлое, — стоит узнать побольше о том, что у меня, чёрт возьми, такое в ушах.

*

Воздух цвёл запахом благовоний. В горле зацарапало. Три коротких, один длинный. Маринетт выдохнула, опуская руку и посмотрела на Хлою. — Ты как? Голос хриплый: для вечерней тишины жилого квартала, он как наждачка. Маринетт спрятала руки в карманы куртки, заелозила взглядом по раскачивающемуся мадэну, по насыпи листьев в водостоке… — У меня плохое предчувствие, я… Хлою прервал щелчок замка. Ван Фу без лишних слов, только заметив Маринетт, посторонился. В гостиной он уселся на пол и молчал, пока гости не последовали его примеру. — Я ждал вас, — он улыбнулся шире, словно только сейчас заметив Хлою. — Ваша речь вдохновила многих парижан. Это как для птицы услышать пение другой птицы ранним утром… — На это сейчас нет времени, — отчеканила Маринетт. — Я хочу узнать про… Взгляд Ван Фу аккуратно остановился на её ушах. Его лицо просветлело ещё больше. — Про серьги, — он мягко кивнул. — Необычная вещица, как и та брошь, что много лет назад хотел мне продать один славный юноша, которому не на что было купить костюм для собеседования. Хлоя дёрнулась. — Его случайно звали не Габриэль Агрест? — Возможно. Возможно, нет, — Ван Фу пригладил бородку и пожал плечами. — Какая разница как его звали? Маринетт нахмурилась, чувствуя как терпение скисает быстрее, чем молоко в жару. — Значит, в моих серьгах тоже сидит какая-то мерзкая тварь? — Вовсе нет, — мирно откликнулся Ван Фу. — На самом деле они отгоняют злых духов и приносят удачу. Но то, как это проявится, зависит от того, в чьих они ушах. Маринетт уставилась на него, пытаясь понять: втирает он ей чушь с мудрым видом или всё-таки делится бесценными знаниями. — А… Брошь? — спросила Хлоя. — В чём её, эм… сила? — В неё сама Нюйва вдохнула кусочек души, — пафосно изрёк Ван Фу, а потом усмехнулся. — Конечно, то что сидит в банке людям на потеху, это совсем не Нюйва, а плод больного человеческого воображения. — Что? — Хлоя посмотрела на Маринетт, словно надеясь на объяснение. Та пожала плечами. — О чём вы? — деловито спросила Буржуа. С тоской покосившись на столик для чайных церемоний, Ван Фу ответил почти небрежно: — Человек, который носит брошь, он и создал это божество. — Значит… — рассудила Маринетт. — И двойников? — Возможно, — Ван Фу растянул губы в блаженной улыбке, словно старый лис, налакавшийся вина. — Всё возможно. Жаль, что я не помню имени того молодого человека. Нет, не Габриэль. Он покачал головой. — Простое имя. Совсем простое. Маринетт подумала, что на этом визит исчерпан. Что ещё этот хитрый старикашка может рассказать им? Она поднялась, но слова прощания оборвала бодрая трель телефонного звонка. Хлоя подскочила и выхватила мобильник. — Это Ренкомпри! — прошептала она торопливо. Её голос запузырился от волнения. Маринетт безотчётно подошла ближе, совсем забывая про Ван Фу и кучу непонятного, что он ей наговорил. Голос полицейского едва ли доносился. Так... неясное бормотание. Но лицо Хлои потеряло краску, а глаза наоборот — в этот момент Маринетт потеряла контроль над мыслями окончательно — загорелись так ярко, что того гляди, ослепнешь. — Это она, — бросила Хлоя и хватанула Дюпен-Чен за запястье. Выступившие слёзы лишь подчеркнули дикий, почти злобный огонь её глаз. И он заразителен. Маринетт остро чувствовала её гнев, хотя плавала в причинах. Всё размешалось. — Любовь, — просы́пал им в след Ван Фу. — Чудесная и опасная вещь. Очень опасная… Его следующие слова сожрал хлопок двери. Хлоя разжала пальцы, отпуская руку Маринетт. Отбежала на несколько шагов вперёд, и вскинула руку к лицу. Когда она обернулась и посмотрела на нагнавшую её Дюпен-Чен — мимика её до чудовищно скупилась на эмоции. — Он сжёг розу. И двойник его дочери умер. Они зашли в какой-то тесный бар, один из тех, в которых по ночам становилось так людно, что терялось ощущение времени. Запах пива смешивался с дымом от сигарет и туалетной вонью. Хлое на всю эту яркость жизни, сочащуюся потом и хмелем — плевать. Маринетт подмечает отстранённо и даже не удивляется. — Что за розу? Хлоя долго молчала. Смотрела на бутылку пива, по которой скатываются мелкие бисерины влаги, и будто перекладывала слова в голове с места на место. Маринетт сняла крышку, чтобы заполнить собственное ожидание. Она сделала глоток и поморщилась. Пиво горчило. — Эмили принесла целый букет роз в палату. А одну из роз отдала мне, вероятно, не зная, что я её сломаю, — голос Хлои дрогнул, она наклонила голову. — Я случайно. Случайно. Маринетт отодвинула бутылку. — Эй, — она коснулась плеча Хлои. — Ты его не убила... Ну, это не был умысел, да? И это был всего лишь двойник. — Слабое утешение, — пробормотала та и тихо шмыгнула носом. — Я хреново утешаю, — Маринетт откинулась назад и покрутила между пальцев крышечку. — Значит, исходя из этой логики, жизнь божества спрятана в какой-то розе. Она не сдержала смешка. На грани с истерическим. — Чёрт, какой же это бред. — Да, это просто… — Хлоя вздрогнула и замолчала. Она уставилась куда-то за спину Маринетт. И та, не поняв в чём дело, обернулась. На экране телевизора красовалась Одри. В баре медленно погасли голоса. И резкий, холодный голос Буржуа осколком впился в тишину: — Всё это было создано искусственно. Искусственное счастье, от которого разжижаются мозги. Такими людьми легче управлять. — Вы с самого начала это понимали или...? Девушка, берущая интервью, заёрзала, и в её ушах закачались крупные серьги. На экране вновь возникла Одри. — Разумеется, я с самого начала видела какое это дерьмо. По экрану поползли синие помехи. Из динамиков заскреблось шипение. Маринетт — голова полнилась шепелявыми мыслями, не хуже чем белый шум — заставила себя посмотреть на Хлою. Она улыбалась.