Посох Мерлина. Легенды прошлого столетия

      Пустота. Она была страшной. Что-то таилось в ней, опасность сокрытых от глаз ужасов витала в воздухе. Она ощущалась всем телом, давила на грудь, словно огромный булыжник, вжимая в липкие мерзкие лапы темноты. Хотя это нечто сложно было назвать темнотой: в той есть хотя бы что-то, что связывало её с жизнью. Здесь же не существовало ни времени, ни пространства, ни воздуха — ничего знакомого и понятного. Однако в ней всё равно таились жуткие пугающие вещи или существа — не важно, что именно, ведь в любом случае оно могло погубить. И оно жило здесь и утягивало всё дальше и дальше от чего-то привычного и нормального. Всё дальше от надежды на спасение, на высвобождение от этой гнетущей пустоты. Сил сражаться с ней становилось всё меньше, а воспоминания о том, что их когда-то было в достатке, стирались. И тогда проснулось оно. Отчаяние — второе чувство, обитающее здесь наравне со страхом. Оно парализовывало и пугало, душило и выжигало желание сбежать отсюда, губило волю и разрывало изнутри, заполняло все клеточки тела, заставляя окончательно поверить в то, что отсюда выхода нет.       А ведь он боролся почти всю жизнь. Чуть ли не с самого детства пытался вырвать свою свободу и надежду на счастливое будущее и не давал подчинить свой мятежный дух. Он запихивал все свои слабости в дальний угол и не позволял окружающим добраться до них сквозь надёжно выстроенные стены. Так было всегда, но от пустоты, страха и отчаяния невозможно спастись. Они отравляли его, как яд, а каждая попытка вырваться лишь разносили эту заразу по телу, отравляя его всё больше. Ад существовал — он точно знал это, — и уверенность в том, что он попал в него, росла и крепла, почти что лишала остатков воли. И к этому бессилию он не мог и не хотел привыкать. Это было не в его правилах. Он боролся, несмотря на страх и осознание, что это тщетно. Всё же до того, как пустота поглотила его, он сражался. Так отчаянно, что не оказывался полностью в проигравших: в его руках всегда был кусок победы и очередного подтверждения своих сил. Но вечность вынуждала его начать меняться и смиряться со своим положением. Он почти сделал это…       У страха и отчаяния почти получилось сломать что-то очень важное в нём, но боги, в которых он не верил, спасли его от пустоты, выдернув из одного кошмара в другой. В какой-то ужасный момент она уступила своё место бесконечной боли. Та выворачивала его органы, рвала их в клочья и сшивала на живую, чтобы снова порвать. Заставляла его кровь превращаться в лёд, а в следующую секунду кипеть, как лава. В кости будто вбивали гвозди или подселяли в них зубодробилок, мышцы болели так, будто он в одиночку тянул карету с кучей людей. Лишь иногда, когда, видимо, не выдерживал весь этот ужас, он погружался в небытие, переставая ощущать что-либо. И это было особенно жестокое и мучительное событие, ведь потом он неизменно возвращался в пытку и агонию.       Однако со временем, когда что-то очень похожее на смерть почти пришло за его изнемождёнными телом и душой, боль начала отступать. Медленно и едва заметно, но всё же ощутимо для того, кто сталкивался с ней каждую секунду своего существования после встречи с пустотой. Со временем боль перестала грызть его кости и иссушать кровь, она превратилась во что-то до жути неприятное, но терпимое. Он чувствовал, как лёгкие перестали сдавливаться в груди и будто именно этот спасительный воздух, наполненный чем-то спиртовым и травянистым, глушил боль. И тогда, когда ему наконец стало чуть легче, он начал слышать. Голоса, ветер, дождь, лупящий по стёклам — забытые звуки стали возвращаться, принося с собой нормальность. Если бы он мог, то обязательно бы разрыдался от того, насколько чудесно было это ощущать. Его душа тянулась к ветру, тело рвалось исследовать, откуда доносятся звуки воды и бряканья металла. Среди голосов иногда встречались знакомые, хоть и неродные. Он бы сразу понял, если бы услышал те два голоса, но они не приходили. Чаще всего появлялись другие, но он не запоминал, что они говорят. Хватало лишь понимания того, что он снова в обычном мире. Однако за этой чудесной способностью пришли и воспоминания.       Мальчик с чёрными волосами и смутно знакомой фигурой бежал перед ним. Вокруг росли деревья, пахло лесом и толпой. Что бы толпа делала в таком месте? Он долго думал и пытался понять, почему этот мальчик убегает. Верные ответы приходили, но забывались быстрее, чем их можно было понять. И так по кругу, пока он внезапно не понял. В тот день шёл концерт, пространство заполнилось звуками музыки, а совсем близко к нему сидел на машине кто-то очень важный. Ради него он пришёл в этот лес и почти дотянулся до его плеча, когда всё резко поменялось, и теперь он вновь бежал за темноволосым мальчишкой. Фосети Вермор. Фосети убегал от чего-то страшного, опасного, как дикий зверь. И он бежал за ним, чтобы спасти от этого чудища. Было сложно сказать, что за животное преследовало их, но у него точно торчали клыки. Он помнил это. Оно бежало на двух лапах, его лицо перепачкано кровью, оно воняло холодом и смертью. И он уже чувствовал это до того, как оказался на концерте. Он сам обрёк всех в этом лесу на атаку этих чудовищ из-за того, что разозлил…       Веки Ретта дрогнули, когда в его голове сложился пазл. Он силился открыть глаза или закричать, предупредить то ли себя, то ли Вермора, то ли того парня на машине об опасности. Но глаза не открывались, а звуки даже не сумели сформироваться. Его тело не подчинялось ему, даже пальцы не сгибались. Слабость и немощность заполняли его настолько, что он не мог поверить в то, что у него есть мышцы. Ретт попытался открыть глаза ещё раз, слабый свет пробился под веки буквально на несколько секунд. Но силы внезапно кончились, и он уснул.       Женский голос, который он слышал много раз за время борьбы с болью, разбудил его. Он с трудом повернул голову в сторону звука и приложил неимоверное количество усилий на то, чтобы открыть глаза. Перед ним стояла девушка в халате, позади неё виднелась тумбочка с большим количеством склянок и непонятных приборов. Ретт запоздало понял, что он находится в больнице. Возможно, это осознание пришло после того, как женщина заговорила:       — Я доктор Певенси, вы в больнице. Не переживайте, всё будет хорошо. — Она взмахнула руками, и приятная магия обволокла его тело. Тепло и свежесть заполнили его, заслоняя собой какие-то смутные воспоминания о тёмноволосом мальчике. Тревога, которую нёс с собой этот образ, растворился в объятиях волшебства. Ретт почувствовал, как его губы дрогнули в полуулыбке, когда сон без сновидений завладел им.       Так повторялось ещё несколько раз. Иногда Мелроуз просыпался сам и ждал появления доктора Певенси. Часто вместо неё приходила медсестра с тарелкой смеси, которую она заставляла магией пройти по горлу. Глотать самому ему было рано, мышцы слишком ослабли — так сказала болтливая медсестра, — и за эту тотальную немощность Ретт себя ненавидел. Он мог только моргать и дышать, но женщина его подбадривала в своём медицинском духе.       — У нас доктора хорошие, ты хотя бы фокусировать взгляд можешь! Некоторым, кто просыпается после такой длительной комы, везёт меньше. Так что восстановить мышцы — дело времени!       Кроме подобных фраз медсестра ему ничего особо и не говорила. Да и у доктора Певенси он не пытался узнать, как он очутился здесь. У Ретта почти не было сил на произношение фразы длиннее, чем «Ничего не болит». В остальное время он рассматривал стены, вид из окна и о чём-то думал. Однако собственные мысли ускользали от него, оставляя лишь призрачный шлейф тревоги. Через неделю после его первого пробуждения, всё также сопровождаемый голосом милой врачевательницы, он набрался достаточно сил, чтобы задать волнующие вопросы.       — Почему я в больнице? — Где-то на задворках сознания промелькнул ответ, но так быстро, что оставил Ретта лишь с более озадаченным лицом.       Доктор Певенси ловко прокрутила карандаш меж пальцев левой руки, подбирая нужные слова.       — Вы подверглись отравлению вампирским ядом. — Она замолчала, давая ему время осознать сказанное. — Вы провели несколько месяцев в бессознательном состоянии.       — Сколько? — Его голос сел, взгляд метнулся к окну, выцепляя распускающиеся почки на ветках и туманно-солнечное небо. Он не помнил, что видел перед тем, как пасть от вампирского яда, и до дрожи боялся услышать число.       — Полгода. Пятого сентября вампиры напали на толпу в Чеширском лесу во время концерта, — ответила доктор Певенси без лишних слов. — Сейчас пятнадцатое марта.       Тишина повисла в палате. Она явно ожидала следующих вопросов перед тем, как начать ежедневный осмотр. Её участливый взгляд ощущался всеми клеточками тела, но Ретт не мог оторваться от рассматривания вида за окном. Он знал, как зелень набирается сочности в марте, как коричнево-красный сменяется на зелёный, как солнце начинает слепить глаза после нескольких месяцев серой зимы. Полгода. Он потерял полгода. Был на грани смерти. Но жизнь расцвела в нём так же, как в прошлогодней траве, и эти две мысли сражались друг с другом. Радость граничила со злостью, ещё не вернувшийся в нормальную работоспособность мозг плавился от объёма информации и чувств.       — Что случилось? — Ретт перевёл взгляд на врача, его голос больше не дрожал. Он видел, что она понимает, о чём ему хочется знать. Карандаш прокрутился между её пальцами несколько раз прежде, чем она ответила.       — Вы были в критическом состоянии до середины января. Вампирский яд не мог полностью выйти из организма всё это время. Доктор Льюис, доктор Руэл и я следили за вами. Как только опасная доля яда покинула ваше тело, я продолжила лечение, чтобы восстановить организм.       — Как много таких, как я?       — Шестнадцать. На данный момент вы третий, кто очнулся. Благодаря последним выведенным эликсирам и магии на физическое восстановление после комы уйдёт намного меньше времени. Полное возвращение памяти и когнитивных функций займёт около месяца, в это время вы будете наблюдаться здесь.       — Мой отец… был здесь? — Слова давались тяжело. Настолько, что Ретту казалось, будто в его горло затолкали железную балку.       — Ваш отец… не приходил.       Ретт хмыкнул. Воспоминания расплывались, он помнил неприлично мало о своей жизни, но лицо Алькора Мелроуза отчётливо возникало перед глазами. Он опустил взгляд на правую кисть, исполосанную старыми белыми шрамиками. Он чувствовал, как его лицо перекосило, и будто в подтверждение этому доктор Певенси поспешно добавила:       — К поражённым вампирским ядом пациентам ограниченный доступ для посещающих. Многие факторы, даже запах человека, могут затормозить процесс выздоровления.       — Он не приходил. — Его голос прозвучал резче, чем должен был. — Значит, ещё месяц здесь лежать?       — Да. Как минимум. Должна предупредить, что весь этот месяц желательно не пользоваться магией. Бо́льшая часть яда вышла из организма, но не полностью, это может сказаться на способностях. Мы будем отслеживать процесс очищения от яда, исходя из скорости возвращения памяти и прежнего уровня когнитивных способностей. Однако процесс этот… малоприятный. Часто возвращение памяти сопровождается галлюцинациями, бредом и головными болями. — Доктор Певенси замолчала, будто раздумывая над следующими словами, но всё же добавила: — Ограничения по посетителям станут менее строгими к концу этой недели, но всё ещё сохранятся.       Ретт кивнул, будто последним, что он воспринял, не ограничилось словами про боли и бред. Благодарность доктору и её коллегам за спасённую жизнь сорвалась с его губ сама собой. Он был рад вернуться к жизни, но не настолько, чтобы его мысли перестали крутиться вокруг предостережений врачевательницы. Ему что-то ответили, что-то спросили его про самочувствие, просканировали магией и оставили ему эликсир. Потом он уснул, утомлённый эмоциями и разговором. Через какое-то время его разбудила медсестра, чтобы он поел суп, если так можно назвать бульон с перетёртым чем-то, перед тем как выпить лекарство. В этот раз ему разрешили есть самостоятельно, обозначив этот момент «первым важным шагом к возвращению в нормальную жизнь».       И дни опять стали неотличимы один от другого. Вторник медленно сменился на среду, ещё несколько жизней прошло к тому времени, как неделя начала подходить к концу. Слабость всё ещё руководила его телом, но ничего, кроме неё, Ретта не тревожило. Всё то время, что он не спал или не ел, он валялся в кровати, бесцельно разглядывая облака. Он пытался вспомнить прошлое сам, чтобы не проходить сквозь очередные страдания, но воспоминания не приходили. И иногда, прежде чем уснуть без сил, после пары часов безрезультатных усилий он плакал. Немощность, одиночество, страх оказывались сильнее его упёртости. В такие минуты Ретт жалел, что не подавился едой или не задохнулся во сне. Руки едва слушались, и он даже не мог сжать кулаки достаточно, чтобы почувствовать силу. И он был один, за все дни, что он находился в сознании, к нему никто не пришёл. Он плохо помнил, какую репутацию имел в атенеуме, но должен же хоть кто-то беспокоиться о нём, радоваться его выздоровлению. Однако никого не оказалось.       Но когда в субботу вечером на пороге его палаты оказались миссис Брадберри и мистер Конноли, а в коридоре послышался возмущённый голос миссис Клиффорд, на глазах опять чуть ли не навернулись слёзы. Только в этот раз от счастья. Он в первый раз искренне улыбнулся учителям, мысленно запрещая себе показывать лишние эмоции. Неяркие воспоминания всплыли в сознании, едва он разглядел их лица, но этого уже было достаточно.       — Здравствуй, Ретт, — поздоровалась директриса. Она заметно нервничала и рассматривала его с такой внимательностью, будто видела в нём собственного ребёнка. Её руки несколько раз отряхнули невидимые пылинки со строгой твидовой юбки. Мелроуз никогда не видел миссис Брадберри в таком состоянии ну или как минимум не помнил. Ему даже показалось, что морщины в уголках глаз, которые обычно подчёркивали строгий взгляд, сейчас выглядели как у бабушки. Родной приветливой бабушки, которой у него никогда не было.       Сауней Конноли зашёл вслед за ней, всё такой же хмурый и внимательный, как во время церемонии. Но даже его неприветливое лицо отчего-то было приятно видеть.       — Рады видеть вас опять, Мелроуз, — сказал он, скользнув взглядом по оставленным на тумбочке эликсирам. — Как самочувствие?       — За мной хорошо следят, — ответил Ретт, силясь скрыть собственное волнение в голосе. — Правда, валяться тут придётся ещё недели три минимум.       — Да, доктор Певенси сообщила нам об этом. Но… Как вы себя чувствуете? Пройти через подобное в столь юном возрасте… — Миссис Брадберри осеклась и ещё раз поправила юбку. — Я имею в виду, как ваше настроение, Ретт?       — Очень непривычно быть таким слабым. Мне совсем недавно разрешили есть самому. И я почти не чувствую в себе магию. Мне сказали, что это нормально и вообще нельзя колдовать до полного восстановления, но я чувствую себя как самый слабый первый в своём роду волшебник.       — Не переживайте, Ретт, — она потрепала его за плечо, — вы быстро восстановитесь и в следующем году наверстаете всё упущенное.       — Да, Мелроуз, мы все позаботимся о том, чтобы вы вновь стали одним из лучших в параллели.       — Кстати, как ребята в Гринчвилде?       — Активно готовятся к экзаменам для года Сотрудничества, — ответила директриса с едва уловимой гордостью в голосе. — Многие приходили навестить вас. Даже некоторые ребята из младших классов.       Ретт улыбнулся краем губ. Эта новость стала настолько неожиданной и приятной, что у него спёрло дыхание.       — В ордене многие огорчились, что такой сильный соперник выбыл из строя, но, если верить доктору Певенси, в следующем году вы вновь сможете составлять конкуренцию рыцарям.       — Я… пока не помню такие детали о своей жизни, — ответил Ретт. Он не особо понимал, о чём именно говорила миссис Брадберри, и его взгляд метнулся к Конноли. Тот оторвался от изучения склянок эликсиров и посмотрел в глаза Мелроузу.       — Нам всем очень жаль, — сказала директриса, её рука всё ещё покоилась на его плече.       — Как руководитель вашего адрана я буду проведывать вас чаще остальных. Надеюсь, что в следующую нашу встречу вы будете помнить больше о годах, проведённых в нашем прекрасном учебном заведении.       Ретт кивнул, про себя отмечая, как у него пересохло в горле от этих слов. Тёмно-синие глаза мистера Конноли внимательно следили за ним и, казалось, заметили даже это. Его квадратная челюсть сжалась, и суровое лицо приобрело ещё менее дружелюбный вид. Мелроуз, не понимая толком почему, почувствовал сильное желание закатить глаза в ответ, но вместо этого просто кивнул.       — Боюсь, нам пора уходить, Ретт, — сказала миссис Брадберри с ободряющей полуулыбкой. — Но я тоже надеюсь увидеть вас в ещё более добром здравии в нашу следующую встречу.       Он вернул улыбку уходящим учителям и откинул голову на подушку. Рыцари… Он был рыцарем. Смутные воспоминания о себе в небе проскользнули в голове, но слишком быстро и неуловимо, чтобы точно понять, чем именно он занимался в атенеуме. Неужели он сражался в латах с тяжёлым мечом наперевес? Глядя на свои тонкие слабые ноги и руки, он не мог себе этого представить. И он сомневался, что когда-то вообще мог иметь рельефные мышцы, а самое страшное — как долго ему нужно будет возвращать их? Сейчас он не мог толком согнуть их во время лечебных гимнастик, и иногда даже не верилось, что он вообще умел ходить. И понравится ли ему рыцарство после восстановления? Что, если он потратил несколько лет и многие часы на тренировки впустую? Чтобы из-за одного злосчастного вампира его мечты — а Ретт был почти полностью уверен, что мечтал о славе и признании — разлетелись по ветру, как пыль?       Он закрыл глаза, представляя себя на боевой арене. Он стоял на земле крепко и уверенно, но не в латах. Чёрная кожа защищала бы его, красиво подчёркивая сильное жилистое тело. Его волосы должны гореть в лучах солнца, а татуировка дракона — красоваться у всех на виду. И тяжёлый меч он не взял бы — лёгкий и изящный клинок, похожий на смесь рапиры и меча, выглядел бы лучше. И никакой магии, только его сила и ловкость. Это был бы честный бой, полный уважения и достоинства. Он бы был собран и культурен, ни один бы мускул не дрогнул раньше времени, и ни один раздражённый выкрик не сорвался с губ. Ретт видел себя в тени тентов, в самом центре арены. Клинок, зажатый в его левой руке, рассёк бы воздух. Звук стали, режущей ветер, срезонировал бы в самое сердце, приятный мандраж бы наполнил тело. И он бы сделал лёгкий выпад вперёд, начиная сражение.       Лёгкие показались недостаточно большими, чтобы удерживать такое количество воздуха, и тяжёлый выдох вырвался изо рта. Мышцы предплечья заметно напряглись, сдерживая незамедлительный ответный удар соперника. Его лицо пряталось за маской, но глаза казались смутно знакомыми. Ретт сделал ещё один выпад, силы в ногах хватило на то, чтобы быстро переместиться за спину дуэлянта. Но тот отразил и эту атаку. Мышцы спины сократились, когда ему пришлось блокировать удар сверху. Скрежет стали прозвучал совсем близко к уху, наполняя азартом. Ретт оскалил зубы, вставая в исходную стойку. Песок хрустел под сапогами, когда он, словно в странном танце, обходил соперника в маске. И тогда послышался звук крыльев.       Ивово-коричневый силицийский пегас плавно опустился ближе к земле. Его пегас громко фыркнул, приземляясь и крутя пышной гривой. В несколько шагов Ретт достиг своего летуна и ловко забрался в седло. Времени не оставалось, и животное рвануло в воздух, преследуемое человеком в маске на другом пегасе. Ноги тёрлись сквозь чёрные бриджи о лоснящуюся шкуру, в памяти всплыли склянки с эликсирами против синяков. Привычный запах лошади и сена смешался с холодным воздухом — Ретт чувствовал их последние пять лет своей жизни. Это открытие заставило его слишком поздно спохватиться о своём сопернике. Он опустил взгляд вниз, где ожидал увидеть чужого пегаса, но его там не было. Мелроуз не успел поднять головы, как его плечо засаднило от чужого клинка, пронзающего кожу. За этим последовал ещё один удар, который он смог отразить, и ещё один, вынуждая поменять положение в седле. Адреналин будоражил кровь, когда он поставил сапог на круп пегаса, и тут же дёрнулся, чтобы полностью на него встать. Балансировать было сложно, но мышцы всё вспомнили, позволяя Ретту подпрыгнуть, чтобы ударить соперника в бок.       Клинок окрасился красным, а под бёдрами вновь ощутилось тёплое тело пегаса. Легонько ударив того по бокам, Мелроуз направил его вверх, делая крутой кульбит. Звук скрещивающихся мечей опять наполнил воздух, но в этот раз Ретт в последний момент вывернул руку, чтобы уколоть человека в маске. А затем он ударил его ещё раз, но теперь по бедру. Правой рукой он натянул поводья, вынуждая своего пегаса ударить в бок летуна противника, чтобы выбить хозяина из седла.       Вкус победы уже ощущался на языке, как внезапно Ретт почувствовал на себе магию. Она была такой мощной, что Мелроуз внезапно нашёл себя не в седле, а камнем летящим вниз. Пегас пытался его поймать, но заклинания соперника не позволяли сделать это. Земля приближалась со страшной скоростью, крик вырвался изо рта. Ретт прикрыл руками голову, будто это могло спасти его от смерти. Кости затрещали, выбивая болезненный выдох из груди, когда его тело упало на песок. Чудом он остался жив, но конечности не слушались. Он мог лишь лежать и ловить ртом воздух, пока человек в маске изящно опускался с неба на пегасе, словно ангел смерти. Солнечные лучи не давали рассмотреть даже его одежды, вынуждали щуриться от невозможности прикрыть лицо руками.       Его ангел смерти спешился, сапоги скрипели всё громче по мере приближения. Клинок блестел от лучей, кроме самого острия, покрытого кровью. Но Ретт не был готов умирать: он сжал руки в кулаки, чтобы ударить соперника магией, но внезапно понял, что он её не чувствует. Он стал обычным слабым человеком, который сейчас даже не мог вскочить на ноги, чтобы драться. Пальцы напряглись, будто всё ещё были способны провести волшебство, но ничего не произошло. Солтор бесполезно лежал на груди, прижатый латами, и был ни на что не годен — просто бесполезная деревяшка красивой формы. Ретт дёрнулся ещё раз, когда чужие сапоги остановились у самой головы, клинок ярче заблестел на солнце. Смерть приближалась, а он всё лежал. Он оскалил зубы, готовясь встретить свой конец борцом, а не трусом, как вдруг на грудь упал его меч. Тяжёлое оружие выбило ещё один выдох из груди и будто оживило.       Ретт вскочил на четвереньки, сжимая рукоятку в левой руке. Пот струился по лицу, белая рубашка под кожаными латами облепила мокрое тело. Отчаянный рык вырвался из горла, и сталь вновь разрезала воздух. Мелроуз дёрнулся с места. Он был готов сражаться, но магия вновь ударила в грудь, повалив на спину. Чужой сапог тяжело опустился на грудную клетку, и его соперник наклонился, всё также не снимая белой маски с лица. Ретту казалось, что он уже видел такую — ветвь рябины красовалась на скуле, а карие глаза прожигали дыру в теле.       — Я не сдамся, — прохрипел Мелроуз, сжимая оружие в руке. Магия всё ещё отсутствовала, тело казалось непривычно опустошённым без силы, наполняющей его и бурлящей кровь с самого его рождения. — Даже если ты меня убьёшь, мой призрак придёт за тобой во сне.       Человек в маске не ответил, но отчего-то казалось, что он хищно улыбался. Из его рук вырвалась вспышка волшебства и ударила в живот. Ретт почти согнулся от боли, разрывающей изнутри, но чужая нога на груди крепко вдавливала его в землю.       — Ты псих, — просипел он, корчась. — И сгоришь в аду.       И тогда незнакомец наклонился ближе. Его рука в перчатке скользнула по маске и сняла её. Существо со страшными острыми зубами уставилось на него с усмешкой во взгляде. Из его рта воняло кровью и смертью. Оно медленно приближалось к шее Ретта, всё больше и больше обнажая клыки. Тело Мелроуза дрогнуло, когда горячее дыхание опалило кожу, знакомый запах гнили ударил в нос.       Он помнил этого вампира, помнил его волевое лицо до того, как собственноручно высушил и запер в клетке. Помнил, как медленно хищник превращался в жертву с искусанными руками, потому что не мог утолить голод. Помнил, как пленил его и истязал магией, чтобы… Слюна упала на шею Ретта, выдёргивая из нахлынувших воспоминаний. Он мог представить, что с ним сделают в качестве мести, и не хотел этого допустить.       Мелроуз ударил вампира в пах и скинул его ногу со своей груди, после чего тут же вскочил с земли, сжимая рукоять меча. Но руки тряслись, сердце громко стучало в голове, не позволяя выбрать нужную тактику боя. И тогда Ретт решил бежать. Он дёрнулся в сторону леса до того, как вампир разогнулся после удара, ноги несли его так быстро, как никогда прежде. И пусть эти твари обгонят любого человека — он хотя бы попытается, выиграет немного времени на раздумья, как защитить свою жизнь. Он бежал по лесу, не разбирая дороги и не оглядываясь, но знал, что его преследуют, и это давало сил. Ретт перепрыгивал через поваленные деревья, цеплялся сапогами за кочки и корни, но не останавливался и не выпускал клинка из рук. Лёгкие горели, сердце обещало выскочить из груди, ноги постепенно забивались и теряли скорость. И тогда Ретт оглянулся. За ним никто не бежал.       Он замедлился, вглядываясь в деревья и кусты, ожидая нападения со спины. Вокруг было пусто и тихо. Мелроуз выдохнул и закашлялся от долгого бега, лёгкие раздирало изнутри, а ноги дрожали. Однако он всё равно поудобнее перехватил меч, тяжело дыша. Он посмотрел назад ещё раз, силясь выхватить любое странное движение веток. Затем перевёл дыхание и внезапно наткнулся напротив себя на вампира в маске. Ретт принял стойку, готовый к сражению, как вдруг оппонент дёрнул головой и разделился на десяток себе подобных. Они быстро окружили Мелроуза, не понимающего, как теперь биться. Отступать было некуда, и он не представлял, как победить дюжину вампиров, тем более без магии.       Ретт тяжело сглотнул, и все окружившие резко напали. Клинок рассёк воздух, ранив нескольких из них. Ещё одно такое же движение — и один из вампиров скрючился от боли из-за глубокой раны. Но другие хватали Ретта за волосы, плечи, торс, царапая и лязгая зубами. Мелроуз задыхался, сил на размахивание мечом становилось всё меньше. Он вытянул голову, хватая ртом воздух, и его взгляд упал на стоящего у дерева человека в маске. Он отличался от остальных, от него веяло холодом и силой, которой не было у других вампиров. И почему-то последней мыслью перед скорой смертью стало желание прибить этого психа. Ретт вскинул руку, и магия внезапно пронеслась по его телу. Кровь вскипела, и волшебства в ней было так много, что даже стало больно.       От яркого света, вырвавшегося из рук, пришлось зажмуриться. Он обжигал и ослеплял даже сквозь закрытые веки. Магия вырывалась неукротимыми потоками, и в голову закралась мысль, что она вот-вот иссякнет. Солтор оставлял ожоги на груди, вызывал желание сорвать его и отбросить куда подальше. Вампиры наверняка сгорели под таким потоком волшебства и света, но Ретт всё равно чувствовал чьи-то руки на своём плече. Он приоткрыл веки и наткнулся на смутно знакомые глаза и почему-то почувствовал себя лучше. Незнакомец тоже стоял в маске, но она отличалась от той, что Мелроуз уже видел. Вместо рябины на скуле под прорезями для глаз расположись красные капли.       — Что, парень, так и не хватило мозгов защитить себя? — спросили у него. — Защищайся, гайтраш тебя дери. Ты уже дважды вырвал свою жизнь из лап смерти и безнадёги, так что соберись и сделай это ещё раз.       Ретт перевёл взгляд на человека у деревьев. Его хищный взгляд припечатывал к месту, словно за маской скрывался родной отец, готовый ударить, как сделал это после убийства Виннету.       — Я не знаю как, — вырвалось у Мелроуза. — Я больше не знаю, как контролировать магию. Мне… Мне нельзя. Гримм, — сказал он внезапно всплывшее в памяти имя, — помоги.       Гримм взмахнул рукой, и капелька пота с его лба повисла перед глазами, управляемая изящной магией. Её хотелось дотронуться рукой, но волшебство било из ладоней Ретта с такой силой, что всё его тело потряхивало. Он опять закрыл глаза, концентрируясь на ощущениях, пытаясь нащупать в себе те силы и способности, которые раньше даже не осознавал. Он помнил, как мистер Хоган учил их распределять магию так, чтобы не лишиться её за одно заклинание. Помнил, каким бесполезным уроком это казалось, ровно как и остальные полгода, которые Ретт освоил за два занятия. Но сейчас ему приходилось вытаскивать из себя все эти правила, а с ними едва уловимо приходили крошечные обрывки воспоминаний о днях в Гринчвилде. Уроки, общие завтраки, знакомые лица и одинокие вечера.       Ретт открыл глаза и внезапно понял, что лежит на своей больничной койке. Сорочка была насквозь мокрой и неприятно облепляла тело, сырые волосы будто бы приклеились ко лбу. Но ни вампиров, ни вышедшей из-под контроля магии, ни Гримма — человека, о котором он помнил лишь имя, — в палате не находилось. Однако на периферии поля зрения что-то двинулось, и Мелроуз дёрнул головой в ту сторону. У тумбы с эликсирами и водой стояла женщина в пальто. Она рассматривала склянки, но едва Ретт сумел сфокусироваться на её силуэте, повернулась к нему лицом. На её лице красовалась белая, смутно знакомая маска. Женщина сделала несколько шагов к койке, излучая опасность и превосходство. При виде её хищных движений хотелось забиться в дальний угол и не высовываться, и это желание усилилось, когда он разглядел рисунок на маске — ветвь рябины, выгравированная на скуле, точно как в его кошмаре.       — Вы кто? — спросил Мелроуз севшим голосом. Ослабшие мышцы напряглись на несколько секунд, будто бы его тело помнило то, что отсутствовало в сознании.       — Это не так важно, Ретт. — Её голос с лёгким французским акцентом звучал совершенно не очаровательно. В нём чётко прослеживались угрожающие нотки, из-за чего взгляд сам метнулся к выходу из палаты. — Никто не придёт. Мы здесь вдвоём, как в старые добрые деньки.       — Вы кто? — чуть напористее спросил он.       — Ты вспомнишь моё имя. Однако сейчас гораздо важнее, что я помню твоё.       — Что вам надо? — продолжил он бесполезный расспрос. Сердце начало стучать сильнее, а в горле пересохло.       — Ты меня удивил. Я думала, ты умрёшь в том лесу и заплатишь так за свою дерзость. Я знала, что ты не сможешь стоять в стороне и обязательно появишься там… Но ты выжил, и я даже немного восхищена. Слышала, как ты спас сынишку главы дэфенов. Неплохо сработано, пребывание в моём лагере пошло тебе на пользу. Хотя если бы…       — Я сейчас позову медсестру, если вы не уберётесь отсюда, — прервал её Ретт как можно более угрожающим голосом.       Карие глаза за маской смешливо прищурились.       — Я хотела отправить к тебе кого-нибудь, чтобы он закончил начатое вампирами. Например, Гримма. Он теперь полноценный охотник, а не тот, кем ты его помнишь. — Она замолчала, будто ожидала оваций своей шутке, но единственным желанием Ретта было сбежать от неё подальше. — Но потом я решила, что просто умереть тебе недостаточно за ту дерзость в лесу.       — Я не знаю, что сделал не так, но я хочу, чтобы вы ушли, — сказал Мелроуз, сжимая простынь. — Мне жаль, если я как-то обидел или сделал что-то плохое…       — Ты убил несколько десятков человек.       Ретт забыл выдохнуть и во все глаза уставился на женщину. Неужели те вампиры во сне хотели наказать его за смерти невинных? За смерти на концерте? Он не знал, что думать, все мысли спутались, и голова начала болеть от количества эмоций. Он ничего не помнил, не помнил, как и зачем лишил жизни стольких людей, не понимал, когда это сделал и как теперь это исправить. Те странные бредовые сны, обрывки воспоминаний едва ли наталкивали на нужные ответы, поэтому он просто смотрел на женщину в маске, пытался найти в её глазах подтверждение того, что она не врёт.       — Я бы с радостью посмотрела на твою смерть. Тем более что мы пытались сделать из тебя солдата, и теперь ты опаснее любого из своего атенеума и слишком много знаешь. Однако одновременно с этим… — Она прикрыла глаза от наслаждения, и это движение выглядело таким хищным, что у Ретта затряслись поджилки. — Я накажу тебя иначе, а ты на своей шкуре знаешь, что я хороша в этом. Ты либо сдашься, когда всё вспомнишь, и понесёшь наказание, либо будешь презирать себя всю жизнь за трусость.       Женщина резко подошла к нему и опустилась к самому уху. Её дыхание обжигало кожу и заставило его отпрянуть к другому краю койки. Однако кровать была слишком маленькой, чтобы позволить ему спастись от близости незнакомки.       — Барр знает, где солтор, Ретт, — прошептала она. — И совсем скоро сможет его достать. И ты никого не защитишь, а останешься здесь с такими ничтожными способностями в магии, что не сможешь даже призвать стакан воды. И даже если ты решишься сказать всем о моих словах, то узнаешь о нашей очередной победе не из больничной койки, а тюремной. Признаться, мне даже интересно, что ты выберешь.       Ретт не шевелился. Он смотрел в одну точку и почти не моргал, даже когда женщина отступила от него и вокруг неё начал образовываться туман. Он не перевёл взгляда на то место, где она стояла, даже когда она исчезла. Опустошение завладело им и лишило почти всех эмоций, оставив лишь беспомощность и потерянность. Он не знал, что делать, не понимал, о чём именно думает, а лишь смотрел куда-то за окно так долго, что небо успело потемнеть.       А потом он уснул. Новые воспоминания не пришли к нему той ночью, да и сны были слишком хаотичными, чтобы их запомнить. Однако заканчивались они одинаково: Гринчвилд горел, мир разваливался на части, и во всём этом был виноват только он.