исповедь лишнего человека.

      В двадцать три я обзавелся квартиркой в спальном районе Токио, работой, которая не приносит мне удовольствия, несколькими знакомыми, которых я держу подле себя просто потому что так удобно, парой кактусов на подоконнике, мизером мебели дома, да и всё, кажется. Напрочь лишенный чувств — ну да, я в самом деле ничего не чувствую, — я мало ем, поздно ложусь спать, почти не разговариваю, потому что мне чертовски лень, да и на приглашения коллег повеселиться не отвечаю. В квартире у меня «пустовато, конечно», как порой говорю, когда заявляется гость, но на самом деле в ней именно что пусто, потому что вещи скапливают пыль, а делать уборку я не могу по причине той же лени.       Внешне, если вам вдруг хочется меня представить, я приятен и не выделяюсь. Тут можно было бы сказать «не красавчик, но и вроде ничего», как я это часто слышал, и, может быть, со стороны виднее — как знать? Ростом я мал, лицо обычное, но слишком девчачье для парня, да еще и волосы до плеч: из-за такой провальной комбинации меня нередко принимают за девушку, но это до поры до времени — пока не заметят мой кадык или пока я не раскрою рот, чтобы заговорить, потому что голос-то и выдает во мне наличие барахла между ног. И боже, эти разгромленные разочарованием лица… пожалуй, одно из немногих, что может выжать у меня улыбку.       Как я уже упоминал, сходиться с людьми мне тяжело, а потому я стараюсь держаться от них подальше — целее будешь. Я знаю, о чем говорю, но углубляться не стану: нечего тянуть руки к свежим шрамам и вспарывать еще ноющие швы. Я и сам стараюсь этого не делать, сам стараюсь стать тем, кто едва ли способен вспомнить о ком-либо с любовью (как едва ли вспоминают обо мне), но в чем штука: это не про меня. Вы бы ошиблись, подумав, будто бы я и двух слов связать не могу, — это если судить внешне, — и ошиблись бы в том, что я черствый и бесчувственный. Что я также о себе слышал.       И с чем бы я поспорил, конечно, будь у меня желание. Но его нет.       Все, что мне остается — осторожно укладывать в себе тонну любви, давно потерянной и приобретенной заново, болезненной и воодушевляющей, короче, все ее проявления, разрушительные и потрясающие — и прямо в себя. Я верю в то, что любовь прекрасна: почти ощутил это на себе.       Но было бы проще, если бы я мог с чистой совестью сказать: «я никого не люблю» — и тут бы соврал. А я здесь не для этого.       Я здесь за тем, чтобы понять — и здесь вполне уместно подвести черту.       Вот и все, пожалуй, что нужно обо мне знать.       Ах, и еще кое-что.       Я совершенно безответно влюблен и ничего с этим не делаю.       Да и что с этим поделаешь, а?       Два раза в месяц я поливаю кактусы. Закупаю продукты для дома раз в неделю и иногда захаживаю за мороженым или пончиками, это я называю «спонтанная покупка», хотя это не так. Готовить самому у меня попросту не поднимаются руки, — вы же еще не забыли о моей хронической лени? — поэтому я беру навынос.       Поднимите глаза выше. Там я говорил, что влюблен.       И вот.       Каждый день мы встречаемся в курилке.       Я не люблю обедать со всеми в отведенное на это время, а потому быстро перекусываю чем-нибудь, когда все уже занялись работой, и выхожу покурить на десять минут. Он появляется в это время тоже. Поначалу я думал, что обеденный перерыв его отдела наступает позже нашего, но нетрудно выяснить, что это не так. Чуть позже я понял: он так же, как и я, не любит прерываться на обед в отведенное для всех время. Потому что тогда придется сталкиваться с людьми и вести все эти… глупые разговоры.       Когда я осознал это, захотелось улыбнуться. Ну, знаете, «у нас есть что-то общее»: мелкие радости влюбленного. От такой глупости меня затошнило.       Мы курим, развалившись на пустующей скамейке, и стоит кому-то еще появиться в наш перерыв, оба синхронно морщимся и переглядываемся. Но когда мы вдвоем, то обоюдно молчим, и мне это нравится. Я знаю почему: потому что все это время, общаясь с другими людьми, нам приходилось разговаривать о том, о чем, в общем-то, разговаривать неинтересно.       Я эту свободу рядом с ним почувствовал сразу же. Он молчал, изредка посматривая на меня, и я молчал тоже, и было так совершенно легко, совершенно обыденно, будто бы предначертано еще миллиарды лет назад, когда бог создавал Землю. Но все же совершенно глупо будет влюбляться, если вы ни о чем не беседовали, — я тогда совсем перестану себя уважать и понимать. И мы разговаривали порой.       Мне это нравилось тоже.       Мой голос даже дрожал. Он никогда не дрожит, он монотонен и скучен мне и дотошен всем людям, с которыми я веду диалог. Но рядом с ним голос становился неровным; предательство, быть может, но я так не считаю. Скорее, приятное волнение. И глупое. Куда без этого.       — Я прочел твою колонку в крайнем выпуске. Сразу видно, какой музыкой ты дорожишь, а какую терпеть не можешь.       — В самом деле, так заметно? — спрашиваю я. Теперь мой голос ровный, я научился наконец делаться невозмутимым перед ним. Он кивает. — Статью про дерьмовую музыку я всегда печатаю в последнюю ночь перед сдачей. А о тех, кто мне нравится, подаю в первые же дни.       — Я так и представляю, как ты пишешь в два ночи о своих любимых музыкантах, и у тебя даже как будто крылья вырастают. И ты ими машешь в нетерпении.       Я усмехаюсь. В самом деле себя так чувствую, и крылья эти такие резвые, что хочется летать по комнате, хоть и совсем-совсем тесно. В такие моменты я чувствую себя живым. Есть три момента, когда чувствую себя таковым: пишу колонку о любимых исполнителях, ем мороженое и говорю с Аки.       Взгляд отсутствующий. Когда он беседует с кем-то, то смотрит как бы сквозь, будто и неважна ему эта беседа и человек, что стоит рядом с ним, неважен. Волосы он собирал в хвост, и на затылке совершенно очаровательно всегда торчали несколько отросших пушистых прядок. Когда Аки однажды освободил галстук из-за невыносимой жары и расстегнул несколько пуговиц, я увидел на его шее родинку, и обратил на эту деталь внимание просто потому, что и у меня родинка была в том же месте. Я тогда рефлекторно ее нащупал, может быть, мне это почудилось. Мне хотелось потрогать эту выпуклую маленькую родинку и затем, быть может, пуститься в путешествие, прикоснувшись к его затылку и взлохматив волосы, а потом нырнуть пальцами под рубашку, нащупать позвонки и…       Все это было мне недоступно.       Он никогда не приглашал меня провести время вне работы, и я не приглашал его тоже. Не то чтобы я боюсь отказа, просто по его лицу не скажешь, что он чувствует ко мне что-то сверх положенного, и выходить за пределы наших устоявшихся границ, когда мы курим несколько минут и порой болтаем, сталкиваясь на работе, я бы и сам не желал. Я знаю, что он ничего ко мне не чувствует, потому что слишком хорошо понимаю людей.       Слухи ходят. Но мне до них дела нет, потому что я и так знаю свое место в его жизни.       Это, конечно, не отменяет того факта, что я все также влюблен и ничего не могу с этим поделать. И я даже не знаю, хотел бы сделать что-то — потому что любовь эта, хоть и безответная, вызывает во мне простые трепетные чувства. Иногда кажется, что во мне чего-то не хватает или, быть может, сломался какой-то маленький механизм, из-за которого я едва ли ощущаю самого себя. Всех вокруг. Однажды Грейс Хоппер пыталась найти неисправность в компьютере Mark II и в итоге обнаружила между замкнувшими контактами машины сгоревшего мотылька. Я чувствовал, что где-то во мне находилась такая неисправность, а может я сам по себе — сгоревший мотылек? Это, я конечно, иронизирую.       Рядом с Аки мне совсем не тяжело ощущать себя маленьким. Рядом с Аки мне нравится молчать и говорить не в тягость даже в самые тяжелые дни. Рядом с Аки я не чувствую себя чужеродным в этом мире.       В моменты, когда я оставался с Аки наедине, мой мир сужался до курилки, и не существовало ничего более — только этот маленький закуток, скамейка, мусорное ведро, о которое мы тушили окурки, был Аки, взгляд его черных глаз, его низкий голос, его пальцы, которые зажимали тлеющую сигарету, был я.       Летом, как это часто бывает в это время года, заболел. Не уследил за погодой: помнится, возвращался домой из лесу, и поднялся тогда жуткий ветер, и позже хлынул дождь, я промок, а на следующий день просто слег с температурой. Ерундовое дело: с недельку я лежал и был очень рад вот такому отпуску, правда, с такими вот неприятными последствиями. В середине недели окончательно выздоровел и как будто даже набрался сил, чтобы существовать дальше (на самом деле, устал в первый же день и окончательно убедился в том, что обязанность общения с другими людьми влияет на меня исключительно негативно).       Я тогда как обычно пришел покурить, и Аки заглянул примерно через минуту. Он кивнул мне и привычно уселся рядом, поджигая свою сигарету.       Спустя пару секунд молчания, он сказал:       — Долго тебя не было.       — Просто взял больничный, — сказал я лениво. В тот же момент почему-то укололо внутри: мне подумалось, что Аки не стоило бы отвечать вот так неохотно, но на тот момент пятнадцать минут общения уже высосали из меня все силы.       — Никто и не знал, по какой причине тебя не было. Я пытался узнавать, но мне так и не ответили внятно, даже в твоем отделе.       Как будто ему есть до меня какое-то дело.       Как будто мне есть дело до того, что он скажет.       Я пожал плечами:       — Да ладно, не так уж это и важно. — Честно говоря, я об этом и не задумывался даже: о том, чтобы предупредить кого-то, кроме начальства. Тут уж Аки меня удивил. Даже показалось, что я должен испытать какое-то чувство вины, но к тому моменту я по-прежнему не был уверен: стоит ли мне переживать из-за того, как он посмотрит меня и для чего откроет рот в следующее мгновение, или я еще смогу убедить самого себя в том, что…       — Хм-м, — он оперся о кирпичную стену и отвернул голову, выдыхая дым в сторону, затем сказал тише: — Я бы так не сказал. Знаешь, мне было грустно тут одному курить.       Или, быть может, мне дают шанс?       Преисполненный мгновением, я даже улыбнулся:       — В самом деле?       Он повернулся ко мне и улыбнулся тоже.       — Ага. А вот обменялись бы мы контактами, я, может быть, заглянул бы к тебе с пакетиком лекарств, ну, или с чем-нибудь вкусным и горячим.       — А я, может быть, и не позвонил бы.       Любое мгновение между нами как щелчок пальца. Как хождение на мысках по канату.       В том смысле, что раз — и все; один неверный шаг, одно неверное слово, и все исчезнет за мгновение. Тонюсенькое щелк.       — Тогда я бы очень… расстроился. Ну, знаешь, что не увидел тебя.       И никогда не знаешь, что да как сказать, как вдохнуть, как повернуться, чтобы не спугнуть щепетильный миг.       Мы докурили. На этот раз молчание было совершенно гнетущее, и в воздухе витала какая-то недосказанность. Это меня немного напугало, но я сделал вид, словно все как обычно, так и не начав разговор. Мне подумалось, что с ним вдруг стало тоже тяжело говорить, и он вмиг отдалился, стал чужим.       Стал нездешним: будто мечта, что никогда не воплотится в явь, и когда о ней думаешь, чувствуешь под ребрами ошеломительный взрыв пустоты. Вакуум.       Если хотите, называйте это досадой. Или горечью.       Или всем сразу: и разочарованием, и огорчением, и тоской, и — неожиданно — надеждой.       Аки поднялся и, потушив сигарету, направился прочь. Внутри в этот момент в сумасшедшем танце закружилось множество противоречивых чувств, с которыми я не был в состоянии справиться — и к горлу подступил ком, отчего я не сразу протараторил:       — Запиши тогда мой номер, — я не верил самому себе, что сказал это. Аки обернулся, и мне почему-то было страшно посмотреть в его глаза.       Куда интереснее было рассматривать свои руки: белая проволока кожи и костей поверх тощих колен. Старые джинсы.       Кроссовки, которые давно пора поменять.       Мысли, которые давно пора выбросить.       — Хорошо, — Аки достал телефон из кармана брюк и вроде как приготовился записывать. Я даже на пару секунд забыл свой номер, который знал до сих наизусть. Собравшись с силами, наконец, проговорил этот несчастный набор цифр, который доселе не представлял для меня ничего, но теперь же с его помощью я мог увидеться с Аки где-то вне работы.       Аки кивнул и махнул мне рукой. Я остался в курилке и потянулся за еще одной сигаретой. К моменту, когда осознал, что Аки может позвонить в любое время, показалось, что на моей спине вдруг захлопали крылья. Все это время они были для меня тяжестью, неподъемным грузом, и я практически не пользовался ими: от этого они словно слежались и запылились. Но когда их расправил, стало так на удивление легко.       И он позвонил.       На самом деле, в тот же день и в тот момент, когда мое рабочее время заканчивалось. Отвечать мне было страшно, и мне подумалось, почему он не может просто написать сообщение, это даже легче сделать, а мне — легче ответить. А теперь приходилось настраиваться и делать вид невозмутимого человека, не застигнутого врасплох этим звонком.       Я все-таки ответил. Это был незнакомый номер, но я точно знал, что это Аки, потому что в основном мне звонили начальство и соседи по лестничной площадке. А Она мне уже давно не звонила.       — Как ты смотришь на то, что ты сядешь в мою машину, и я просто довезу тебя до твоего дома, а? Ну, это для начала.       Что за глупости, подумал я. Очевидно, он слишком нежно ко мне относится и думает, что я не выдержу его компании больше десяти минут в курилке.       Но от его слов мое сердце все равно затрепетало в испуге и предвкушении.       Жуткое состояние, на самом деле. Оно оповещало об опасности, а я им попросту пренебрегал. Ах, ладно, я всегда был слишком беспечен; пусть по мне и не скажешь.       Плевать.       — Хорошо, — выдавил из себя я. Было сложно сделать все это: поднять трубку, услышать, сказать это краткое: «Хорошо» и не выдать своего волнения.       Смотрел на свои кроссовки, которые, да, пора давно выбросить.       Сжимал руку на груди, как будто готовый выдрать сердце, которое выбрасывать пока было рано.       Сбросив звонок, я вдруг ощутил то, что не ощущал очень давно: это когда знаешь, что сейчас встретишься с любимым человеком, и от предвкушения ноги несут быстрее, чем когда-либо. Но в то же время мне было страшно увидеться с ним на парковке. Жутко. Он не должен знать обо всех этих мешающих нашему общению чувствах.       Выстроить барьер означало спастись самому, но моей слабой стороной всегда были наивность, нетерпеливость, откровенность.       Пожалуй, так.       И пусть речь шла о любви, которую не только мало осознать — ее нужно заслужить. Мне не хотелось обманываться, строя воздушные замки и грезя лишь из-за того, что мы с ним обменялись номерами, но при этом я уже понимал, что сдамся раньше, чем это осознаю.       Чем пойму, что я вновь вцепился в скалистый уступ, пусть на моих ладонях еще на зажили шрамы с прошлого восхождения. А я опять.       Клялся же, клялся.       Черт.       Мы встретились и сели в машину. Он подвез меня домой. Я по-глупому сначала держал рюкзак у груди, как будто выстроив себе дополнительную преграду и таким образом защищаясь, он на это усмехнулся и, взяв мой рюкзак, положил его на заднее сиденье. Вмиг стало еще более напряжно.       Хотелось курить.       Хотелось убежать.       Хотелось остаться с ним.       — Ты меня боишься?       — Нет.       — Вот и я думаю. Но выглядит это так, будто боишься.       А я вдруг:       — Не понимаю, какие границы расчертить между нами.       Во рту у меня пересохло. Но перед Аки почему-то не хотелось юлить и делать вид, будто бы на самом деле все хорошо и радужно.       Это вообще не история любви.       Это о том, как я пытаюсь выбраться из своей скорлупы.       Аки немного помолчал, вглядываясь вперед, и костяшки его белели на черном ободе руля. Его профиль нещадно рассекали кособокие лучи, когда мы проезжали по трассе: свет-тьма-свет-тьма, и я исподволь взглянул на него. Золотой электрический свет высек его профиль — и в этот самый момент я, полностью завороженный, смотрел на Аки в упор.       Пялился, если хотите.       Аки улыбнулся, начав говорить тише обычного:       — Границы… — Его голос как мёд, как тягучая сладость. — Что-то большее, чем коллеги по работе. Пока что так. Подойдет? Стук моего сердца был слышен даже в ушах, и я совершенно перестал соображать, в голове стало пусто. Только потом, часами прокручивая в голове все, что между нами произошло за тот день, я понял, что он не желает быть только моим коллегой или другом.