исповедь лишнего человека.

      — Зажигалку забыл в пиджаке.       Он наклонился, поднес сигарету к моей. Наши взгляды пересеклись и, пусть сердце затрепетало как подбитая птица, я сохранил привычное лицо, но ресницы, кажется, дрогнули. Он подкурил от моей сигареты и вновь выпрямился.       — А ты… почему все это делаешь? — я не верил, что мой рот произносил это.       — Видел бы ты себя со стороны, — сказал Аки, усмехнувшись. То была вовсе не злая усмешка, и мне стало как-то совсем легко на душе. — А мне просто нравится видеть тебя хоть сколько-нибудь испытывающим эмоции.       Я смотрел на него. Аки взгляд не отводил, я порывался сказать что-то, что не мог себе позволить все это время, а он будто бы терпеливо ждал.       Я хотел видеть в нем надежду, спасение.       Хотел сказать, что хотел видеть в нем надежду и спасение.       Но вместо этого глупо хватал воздух как рыба, выброшенная на берег, и наконец выдал:       — Так, может, как-нибудь еще меня испытаешь?       Только пожалел, что открыл снова рот, как он немедля наклонился вновь, но уже за поцелуем; сигареты тлели, зажатые меж пальцев, и губы его, тонкие, столкнулись с моими.       Я уже говорил: нахождение рядом с Аки и разные пути выхода чувств, с которыми я все не мог определиться, напоминали то самое хождение по канату. Над бездонной пропастью.       Куда, сорвавшись, я падаю — и мне почему-то так хорошо. Потому что я наконец падаю и не иду больше по этому чертовому канату без страховки, сам не зная, зачем все это делаю. И зачем это я наделяю, казалось бы, ничего не значащие вещи, этаким сакральным, глубинным значением…       Но в самом ли деле поцелуй с Аки был ничего не значащим?       Когда сердце колотит так сильно, что ребра едва ли сдержат его натиск, и когда в ушах так шумно — опять же, — что не слышно ни собственных мыслей, ни легкого шороха, с каким пальцы Аки легонько соскользнули мне под футболку.       Аки хотел было отстраниться, наверняка чтобы взглянуть на мою реакцию, но я схватил его за шею и вновь пригвоздил к губам. Поцелуй продлился и позже, и, может, продлился бы еще, но я уже сам отстранился и закурил: мне это жутко было необходимо.

***

      А дождь в конце концов заявил о себе. Мы шли по мощеной дорожке, и грянул гром; не успели добежать до навеса летнего кафе, как пошел дождь. Он был такой сильный, и одежда наша тотчас же промокла. Я выругался, думая, что этот возглас потонет в громких звуках ливня и грома, но Аки услышал меня, обернулся. Сказал:       — А чего прятаться теперь? У меня вода уже в ботинках.       — И у меня, — проговорил я. — Я наступил в глубокую лужу, — в качестве доказательства, все еще стоя под дождем, я снял ботинок и перевернул его: тонкая грязная струйка вылилась с него. Это было уморительно, потому что Аки сказал сущую правду, почему же это произошло:       — Я эту лужу перепрыгнул спокойно, а тебе роста не хватило на коротких маленьких ногах ее перепрыгнуть, правда же? — Я кивнул, улыбнувшись только ему и только так, как мог улыбнуться лишь одному Аки. — В следующий раз подниму тебя на руки и перетащу.       Мы пошли по дороге и в конце концов обнаружили, что в наличии ботинок нет смысла, поэтому сняли их и шли босиком. Когда натыкались на лужу в просевшем асфальте, Аки поднимал меня за подмышки, как ребенка, и перетаскивал. Это было глупо, потому что некоторые лужицы мы могли просто обойти, но он продолжал это делать, и меня это забавляло. Мой дом был ближе; мы добрались до квартиры, минуя метро, а машина Аки так и осталась стоять на парковке редакции. Дождь закончился, мы нырнули в подъезд; там уже пришлось надеть ботинки, потому что пол был пыльный. И, зайдя ко мне, тут же отправились мыться. Я пропустил Аки, дав ему полотенце, а он оглянулся, рассматривая эту пустоту в моей квартире, но ничего не сказал.       Я тоже хорошенько помылся: ступни были такими грязными, что по первости вода стекала темная.       Тщательно растирая тело, я раздумывал, что же произойдет потом. Самым удручающим исходом будет, если я открою дверь, а Аки скажет: «Что ж, спасибо за гостеприимство, я пойду». И я дам ему зонт, и он пойдет домой, я же останусь в своей пустой квартире, включу музыку и буду лежать, воображая о несбыточном.       Я думал о нашей физической близости. О прикосновениях, о поцелуях, о словах: я думал, заслуживаю ли это все, и, если бог есть — и если он помнит про это захудалое местечко, — может ли он дать мне такое простое человеческое счастье.       Как мечта о несбыточном, не-со-мной-происходящим: едва уловимый ореол мыслей да едкое напоминание о том, что я больше не смогу увидеть Аки, если вдруг что-то сделаю не так прямо сейчас. Если, например, позволю большее или наоборот: не дам возможности верно истолковать знаки, если Аки начнет приставать.       Я провел пальцами по губам, воспроизводя по памяти шершавость его тонких губ.       Я сомневался.       Но при этом мечтал.       Аки что-то листал в телефоне, сидя на полу, когда я вышел из душа. Он был в мокрых брюках, которые прежде застирал в местах, где брызнула грязь. Я нашел самую большую одежду, которая у меня была.       — Тебе повезло, что иногда я ношу оверсайз, — сказал я, роясь в своем шкафу. Он оделся: мои пижамные штаны были ему коротки и уже стали бриджами, а вовсе не штанами. Это нас насмешило.       Меня много что смешило в этот день, хотя Аки очень плохо шутил. Мы сделали себе поесть, я спустился в магазин за пивом. Когда шел обратно, держа в руке ледяные мокрые банки, мне чудилось, — нет, я был почти уверен, — что этой ночью Аки меня возьмет. Я был так сильно сосредоточен на этой мысли, что вскоре стало противно от самого себя: я думаю о нашей интимной близости, в то время как Аки пришел ко мне только из-за дождя и промокшей одежды.       Мы выпили. Мне очень хотелось сделать вид, будто я жутко пьян, чтобы снять с себя ответственность за все, что могло произойти далее, но я сдержался от такого позорного поведения. Стоило держать язык за зубами, мне… впервые было не наплевать на то, что я могу сказать человеку: я боялся за последствия. Это меня поразило. В ином случае я бы не выбирал что хочу сказать, и было плевать, если мои слова могли обидеть или задеть, или даже натравить на самого же себя проблемы. Едва ли задумывающийся о последствиях, я упрямо контролировал себя рядом с Аки, пусть хмель и ударил в голову и перед глазами все начинало утрачивать фокус.       Как размытый снимок.       Его движения и мои.       Мы погасили свет, горела лишь настольная лампа. Аки нагнулся ко мне, носом проведя по шее и по щеке, и уткнулся в мои губы. Я ответил на поцелуй, в нетерпении повис на нем, и Аки уложил меня на пол. Целовал беспорядочно шею и щеки. Дрожа, я снял футболку. Он целовал мое тело.       — Такой худой, — произнес он.       — Тебе нравится?       — Да, — Аки поцеловал мои руки. Зачем-то приподнял меня над полом, я как-то безвольно повис на нем просто потому, что не представлялось возможным контролировать свое собственное тело. Аки поцеловал мои плечи, как бы заглянув за спину.       Ощупал лопатки.       Основательно так впаяв подушечки пальцев.       — Все хотелось проверить, нет ли там обрубленных крыльев, — его губы изогнулись в усмешке. — И я очень удивлен, что все-таки нет.       — Ты разочарован, что я обычный человек? — сказал я, улыбнувшись.       — Вовсе нет.       Я наконец нашел в себе силы потрогать его тело. Это вызвало во мне какой-то неконтролируемый импульс — простое человеческое тепло… оно было остро необходимо мне, а понял это только сейчас. Я крупно задрожал, и это только сильнее распалило Аки: опустив меня на пол, он задрал мои руки, сдерживая запястья своей сильной крупной рукой и целовал мой живот. Содрал штаны, и вторая его рука оказалась на моем члене: быстрее, чем я успел вдохнуть.       Про такое говорят: алкоголь ударил в голову, и может, дело в самом деле было в нем, в том, что я ощущал себя как будто половинчато и отдаленно, но в то же время настолько целостно, настолько детализировались во мне мельчайшие прикосновения и скольжения, что я, не особо-то сопротивляющийся, сдался совсем.       Руки, поцелуи, стоны. У Аки длинные теплые пальцы, он соскользнул указательным по моим запястьям и обхватил их еще сильнее, приближаясь к моим приоткрытым губам; я поцеловал его первым, мои жаркие губы впаялись в его сухие, как пустыня, и я немедля сунул язык ему в рот, поджав слегка колени, потому что Аки в этот момент растер смазку вдоль моего ствола.       Соприкосновение собственной кожи с его и эта липкость, вязкость, тепло… Дернув руками, я без труда скинул с них ладонь Аки и, обхватив локтями его крепкую шею, начал вбиваться в его ладонь, изредка прерывая поцелуй короткими вздохами.       В эти моменты Аки высовывал язык и вел им по моей щеке.       Или вжимал сырые губы мне в висок.       Его влажные пальцы терли мою головку, я запрокинул голову и излился ему в руку, не успев даже осознать, до чего плотно стянулся узел внизу моего живота.       Уперевшись ладонью в пол, Аки случайно прижал несколько моих прядей. Я дернул головой — у корней неприятно щипнуло, — и он выдавил скомканное «прости».       Прощать я его не собирался.       Ухмыльнувшись, мимолетно подумал об этом, и опустил руку к его паху. Моя сперма оказалась на моих же штанах — только на бедрах Аки — и растянулась на них тонкой мутной струйкой, а головкой я подпирал его стояк, на который едва хватило моих девчачьих мелких пальцев.       Если бы Аки в этот момент выдавил что-нибудь вроде «ты уверен?», клянусь, я бы закатил глаза и выставил его за дверь; и пусть мое сердце бы трижды роптало из-за этого.       Если бы Аки чмокнул меня в лоб и тактично убрал бы мою руку, я бы извинился, предложил ему переодеться и допил бы пиво, так и не найдя, о чем же нам теперь говорить.       Сгорая от стыда, я бы сделал так, как уже успел продумать за те несколько мгновений, пока Аки хватал мое запястье, и я уже разминал язык для кое-каких слов, но он не сделал ничего из того, к чему они могли бы пригодиться.       Ни-че-го.       Аки сунул мою руку в свои (мои) штаны, позволил сжать мне пальцы и выдохнул, прикрыв глаза. Пытался выглядеть крутым, спрашивая меня:       — И что мы будем с этим делать?       Но получилось так себе, потому что щеки его, бесстыже розовые — и наверняка даже розовее моих — выдавали его с потрохами.       Ухмыльнувшись, я осторожно просунул пальцы свободной руки под резинку на его затылке и распустил хвостик-хохолок.       Шепнул ему в ответ:       — Как знать…       И посмотрел на Аки: на то, как каскад темных прядей падает ему на лицо и шею, скрывая их от скудного света, и как свисают они надо мной; как он улыбается мне сквозь волосы, пахнущие сигаретами и дождем, и как я, кажется, вновь капитулирую — во второй раз за вечер.       Я говорил, что если бы Аки деликатно выскользнул из моих объятий, я бы немедля выставил его за дверь. Я лгал.       А еще пытался убедить себя в том, что не стесняюсь: мне не хотелось, чтобы Аки видел моего смущения, моего страха. Как трясутся мои колени, которые он накрывает обширными ладонями, и как мне хочется спрятать руками лицо, но я не делаю этого, потому что притворяюсь.       Что не боюсь и не волнуюсь. Пока он проникает в меня пальцами, ощутимо раздвигая натертые мышцы, и шепчет, чтобы я расслабился, когда я делаю все наоборот.       Аки наклонился, втолкнув голос мне в самое ухо.       — Расслабься.       Сладкий и томный — как тот, тот самый, который я услышал в машине, пока за окном сражались тьма и свет — и так близко, так вязко, что я невольно простонал. Его чертовы пальцы были достаточно глубоко, чтобы я мог просить еще, но недостаточно, чтобы я мог удовлетворенно закатить глаза.       В конце концов, мне всегда было мало.       Я всегда был жадным до внимания и прикосновений. Всегда хотел большего. Только сунешься — и я завлеку к себе, заберу, не отдам. По мне такого не скажешь, ведь, выражаясь словами некоторых, я «славный малый» — проблем не доставляю и лишнего не спрашиваю, — однако достаточно привлекателен, чтобы хотя бы делать вид, будто бы умею совращать.       А еще хваток. Пусть и боюсь.       А еще упрям. Пусть и стесняюсь.       — Аки…       Ощущение такое, будто бы ты бессилен, зажав между полом и торсом Аки, между холодом и жаром; между стеснением и похотью. Приятная слабость, медленно тлеющая на нервах: разморенный, я с радостью впустил ее в свое сердце — и раздвинул ноги шире, закинув бедра на бедра Аки.       Половицы сдирали на мне кожу, а позвонки стачивались о ковровый ворс. Будущие горошинки отпечатков, сейчас сжирающих мою спину; а я и не замечал. Ухватившись за плечи Аки, напряг стопы, вытянул пальцы ног.       Его член плавно вошел в меня, — даже легче, чем я предполагал — и я расслабился, закатив глаза. Ориентируясь по моим стонам, Аки поначалу двигался медленно и размашисто, и постепенно ускорялся, заметно сдерживаясь, чтобы не засадить мне целиком.       Его плотные липкие бедра шлепали о мои, и я, вжав своды стоп ему в ягодицы, умолял, чтобы быстрее. Постепенно утрачивая связь с реальностью — предвестник конца, — я прикрыл глаза, чтобы не видеть глаза Аки; так мне казалось, будто бы он не видит меня. И не чувствует меня.       Чувствует все сразу и так же, как я: будто отдельные клеточки тела положили под микроскоп и рассматривали, рассматривали меня и мое желание, мои сжираемые огнем щеки и губы, истосковавшиеся по поцелуям. Аки ускорил темп, его член скользил по смазке и жарким тугим мышцам, и чем глубже я ощущал его и собственную фактуру, тем крепче становились мои локти вокруг шеи Аки.       Я продел руки под его подмышки и, стиснув, чуть приподнялся над полом.       Мои лопатки и спина молили о пощаде.       Аки спросил о другом:       — Хочешь сверху?       Я кивнул, смутившись еще сильнее. Забрался на его бедра — и хотел сгореть со стыда.       Обхватил дрожащей рукой его член и направил в себя, — и мне хотелось исчезнуть. Испариться. Кануть в небытие через его массивные, крепкие ладони, через его запястья, прижатые к моей заднице.       Мягко сдавив мои волосы на затылке, Аки приблизил мое лицо и поцеловал, осторожно толкнувшись. Я оперся об его плечи и качнул бедрами сам — раз, второй, — пока почти целиком не перехватил инициативу. Двигаясь сверху, я чувствовал, как скользит мой ствол по животу Аки и как смазка пачкает его пресс.       Аки придерживал мои бедра и целовал, слегка покусывая мне губы, и целовал потом мой подбородок, шею, ключицы, путаясь в моих спутанных волосах. Они лезли в нос и в рот.       Его волосы, едва касающиеся плеч, походили на такое же гнездо: потому что я так же хватался за них, как он — за мои. Осторожно, но цепко, и да, я умирал от постыдного бесстыдства, но в то же время позволил себе расслабиться, постепенно млея и растворяясь в руках Аки.       Это было бесконечно прекрасное мучительное ожидание скорейшей разрядки, меня это распаляло и делало жутко чувствительным. Я так давно не чувствовал прикосновения чьих-то рук на коже, и то, что это были руки Аки, делало меня впервые за долгое время счастливым. Все расплывалось перед глазами, хотя мы едва ли допили пиво до конца.

***

      Давно я не поднимался на крыши зданий. Мы делали так часто с Ней в отрочестве и юности, и Она очень стремилась ввысь, постоянно таскала меня на высотки, обзорные площадки, и мы даже пару раз катались на фуникулере в горах. Я не разделял этого увлечения, но, когда Она все же утаскивала меня за собой, каждый раз вспоминал, зачем мы тут. А потом думал, почему мы не летаем и кто отобрал у нас такую возможность. Мне казалось, если мы так стремимся ввысь, значит, раньше нам это было доступно.       Нам это суждено. Когда я думал об этом, у меня саднило под лопатками: обрубки невидимых крыльев.       Похеренная со старта возможность.       Я молотил печаль и тревогу в себе, пока Она открывала мне новый вид — на город, на лес, на горы, хотя сам вид нас мало заботил, ведь тогда мы были ближе к небу, чем когда-либо, и, конечно, этот шанс нельзя упускать. Поэтому мы смотрели на небо, оно всегда было разным. Поэтому было нескучно.       После Ее кончины я перестал посещать высокие здания и крыши. Потому что Она меня не вытаскивала и потому что я каждый раз думал, что более не смогу разделить с Ней это чувство. Оттого мне становилось совсем тошно.       Когда мы с Аки открыли дверь, и я сделал шаг на крышу, ступив на бетон, и осознал, что дальше уже некуда, дальше уже только ограждение, а потом — только вниз, мне стало жутко. Я поглядел на спину Аки, он уже отдалялся: его спина была широкая и крепкая, затем он обернулся, молчаливо вопрошая, мол, «Ну, скоро ты?», и я подумал, что не должен страшиться, потому что я рядом с Аки. Сделал несколько шагов на пути к нему и чувствовал, что страх, прежде сгустившийся во мне, испарялся.       Я выдохнул. Ноги казались мне легче обычного, и каждый мой шаг был как будто по перине. Я шел навстречу к нему, к его спине и плечам, к его месту позади шеи, куда я не смогу дотянуться, чтобы поцеловать, и к его огромным теплым ладоням. Казалось бы, для меня раскрытым.       Или я хотел в это верить.       Или я хотел видеть то, чего не было.       Или.       Аки взглянул на меня, когда я с ним поравнялся:       — Тебе было страшно?       — Немного.       Простор перед носами наших кроссовок был необъятен и великолепен. Казалось, протяни пальцы, и нырнешь ими в зефирную фактуру облаков. Город у подножья и крохотные дома.       Аки рядом.       Аки говорит, а у меня сердце ныряет куда-то ниже, ниже, к желудку и дальше — и я одновременно боюсь и спокоен. Его голос как волшебство.       — Я думал, ты, Ангел, любишь, когда ближе к небу.       И говорил он без иронии, а мне вдруг захотелось, чтобы так оно и было.       Я воздел глаза кверху:       — И правда люблю. Но нечасто об этом вспоминаю, просто привык жить на земле. А потом меня это вовсе стало страшить. Но сейчас все в порядке.       Я поглядел вперед: солнце садилось за горизонт, оно горело алым диском и полыхало, протыкая небо красными лучами и окрашивая облака. На высоте ветру было где разгуляться, и он бушевал и свистел в округе, и поднимал наши распущенные волосы, они лезли мне на лицо и щекотали.       Аки повернул меня к себе спиной и заплел мне косу, у него это так здорово и резво получалось, и при этом он успевал курить да по-свойски держал сигарету в зубах. Мне не нравилось, когда волосы были заплетены или забраны в хвост, казалось, я чувствовал каждый волос, который был натянут на голове, и это было так неприятно и сковывало меня. Но все, что связывало меня с Аки — и пусть даже заплетенная коса — меня раскрепощало. Ветер свистел и отчаянно трепал косу и выпавшие пряди, и волосы Аки.       Мы сидели на бетонном полу. Аки сказал, что мне, должно быть, холодно и усадил меня на колени. Оба сделали вид, будто бы холодно здесь только мне. Хотелось навалиться на него и обнять, но я медлил и придумывал отговорки. Мне было неудобно. Тело мое и душа будто бы обновились, а разум остался таким же, и так странно все это было: нежность эта, объятия, все эти глупые неловкости и условности, и Аки, который вовсе не романтик, но его действия делали меня по-глупому счастливым.       Когда он обнял меня так, сомкнув руки на моей груди и обволакивая меня своим телом, мысль промелькнула в моей голове совершенно глупая и совершенно разрушительная. Я сказал себе: «Я не заслуживаю всего этого». Меня затошнило.       Горло характерно стиснуло.       Глаза щипнуло.       Чтобы избавиться от этого наваждения я вжался в Аки сильнее. Он оперся подбородком о мою голову и молчал. Все что я делал, было очень глупо, я бессмысленно взял его руки в свои и целовал их, кажется, бесконечно. Наваждение исчезло. Это принесло мне временное успокоение.       Закат догорал, и горизонт делался синим. Темнело. Мы не уходили с места, но стало холодать, я понял это не сразу: мы достигли того момента, когда сознание сосредотачивается на чем-то малом, и это были объятия и наблюдение за небом, и потому все что было вокруг, перестало нас заботить. Может быть, если бы крупный град грянул и стал бить нам по темечку, мы бы и тогда едва ли обратили внимание.

***

      Ты ведь ожидал это, Ангел?       Я спросил самого себя и знал ответ заранее — да, так и случится когда-нибудь, Ангел. Ты, дорогой Ангел, человек обреченный, человек лишний и исключительно неправильный. Ты, дорогой Ангел, тут совершенно не к месту, как черное пятно на красочном полотне других жизней, ты застрял под колесом, Ангел. И не то, чтобы даже звал на помощь…       Я вмиг забыл, как говорить. Просто молча глядел на все происходящее, и осознание скатывалось на меня лавиной, а я почему-то как в этих глупых триллерах просто смотрю и забываю, как дышать и двигаться.       Когда знаю, что навстречу опасности идти не стоит, но делаю первый шаг в неизвестность.       И вот, стою оторопелый. С сигаретой в губах; на мне — плохо выглаженная рубашка, джинсы и все те же старые кроссовки, которые давно пора выбросить.       И сердце, пакующее чемодан. Мало ли что.       Я всегда готов к тому, чтобы уйти; но не всегда осознаю этого. Что готов.       — Это Химено, помнишь ее? — спросил меня Аки.       Мой Аки позвал эту девушку в нашу курилку, в наше особенное время. Во время, когда, если кто-то и сует нос в пропахшую пожелтевшую коробку из паршивых панельных стен, то очень редко. Мир всегда сужался до ее размеров, когда мы с Аки проводили время вместе. И меня это устраивало, знаете.       Я был полон внутреннего счастья.       Я был будто в поломанном компьютере, но там я не один, а со мной был и Аки, который тоже — один из этих мотыльков, которым нужен свет.       Вдвоем не так трудно быть совершенно лишними, быть неправильными и немного неказистыми.       И сейчас у меня все отбирали. Курилку. Внимание. Аки. Его любовь.       Вот, о ком ходили слухи.       — А я тебя знаю! — Ее громкий голос особенно мне противен, потому что он ее; потому что он колоколом возвещал о беде, о неизбежности. — Твои музыкальные статьи я всегда читаю. Но иногда ты так здорово пишешь, а иногда — уж как пойдет, прямо тяжко читать.       Химено что-то говорит.       Говорит и говорит: рот двигается в такт слогам, язык ударяется о зубы, а уголки губ то опускаются, то приподнимаются.       — А меня перевели в другой отдел, едва ли ты пришел сюда. Поэтому мы с тобой и не встретились, но я так хотела…       Химено что-то говорит.       Говорит, навалившись на Аки, втиснув в него свое тело. Пытаясь кончиками пальцев пробраться в его ладонь. Их пальцы соприкасаются так, как не соприкасаются у коллег или друзей.        Мне не нужно что-то объяснять, я взрослый мальчик и все прекрасно понимаю. Даю понять это без слов.       Сердце у меня не колет — его разрывает шрапнелью. Его стискивает и сдавливает, и вылившаяся из него кровь, она вся, целиком изливается внутри меня этакой лавой, пламенем, а на том месте, куда я еще мог до недавнего складывать вчетверо свои мечты и надежды, образовалась пустота.       Как перед моими кроссовками, когда я на крыше.       Давно пора выбросить. Их и меня.              Химено говорит, прижимаясь бедрами к его бедрам. Они у нее упругие, обтянутые джинсами, и, наверное, по ним приятно вести ладонью.       Она говорит.       — … с тобой познакомиться.       — Ага, — отвечаю я и сую сигарету в рот, давая себе причину не отвечать хотя бы минуту. Якобы жутко занят. Я сохраняю прежнее выражение лица, и Аки, кажется, ничего не замечает.       А он бы и не заметил, даже смотри внимательно прямо перед собой. На меня. Чуть-чуть пониже, да.       Еще.       Вот так.       Вот он я, макушкой тебе по грудь, а тебе плевать.       Аки плевать. Проговариваю это по слогам, впихивая их в свой мозг, чтобы понять самому. Что ему в самом деле плевать.       Его взгляд, его внимание обращены к Химено. Она говорит. Она говорит звонко, она говорит много, она много улыбается, и Аки тоже делается улыбчивым. Мне хочется согнуться пополам и спрятаться под скамейкой.       Мне хочется проглотить сигарету и задохнуться.       Мне хочется сжать руку в районе солнечного сплетения, где мгновенно разбушевался смертоносный ураган, снесший все: мою квартиру, мой мизер мебели, моих удобных знакомых, мои двадцать три года, что я как-то прожил без Аки, а теперь — оставшиеся года, которые предстоит прожить так же без него.       Все, с таким трудом нажитое, и вмиг отнятое.       Все, что я взращивал с таким трепетом, и так беспечно потерял.       Ненужный, никчемный, лишний. Я как месиво на подошвах ботинок, я стекающая вода с грязных стоп в душевой, я — мгновение между сомнением и пивным поцелуем; я смятая жестянка, я пылинка на пиджаке, мозолящая глаза; я бездарь и ну-иногда-как-то-тоскливо-пишешь, и я, вдруг возомнивший о себе невесть что, в этот самый момент падаю на подрезанных крыльях.       Я пепел на губах Аки.       Я пространство между ними.       Я кислород, выходящий из легких и растворяющийся в воздухе, в пространстве, где они переглядывались, вкладывая ладонь в ладонь другого — за спиной Аки.       Вы знаете о Грейс Хоппер?       Однажды Грейс Хоппер пыталась найти неисправность в компьютере Mark II и в итоге обнаружила между замкнувшими контактами машины сгоревшего мотылька.       Я сгоревший мотылек в компьютере Марк II.       Химено прижалась щекой к плечу Аки, посмотрев на меня как-то странно:       — По такому случаю, предлагаю отметить мое возвращение в отдел и выпить сегодня. Ты за, Ангел?       Вряд ли она знала про косу и крышу, про пиво и то, как Аки спросил меня, мол, хочу ли я сверху. Воображал ли он ее, когда брал меня?       Представлял ли ее грудь и мягкие бедра, когда царапался о мои кости?       Когда целовал меня, пока мы курили.       К чему все это.       Я изогнул бровь, взглянув на Аки.       Аки смотрел на Химено, а Химено — на меня.       Наши взгляды не пересекались ни в одной из плоскостей.       Ты за, Ангел?       Я понял, что очень сильно хочу в свой дом.       И тогда я побежал. Ангелы должны летать и, кажется, раньше я летал, но похоже теперь уже забыл, каково это. И я просто бежал домой, поскорее бы укрыться в убежище, и мне казалось, что на Японию скоро упадет ядерная бомба и я оставлю от себя лишь тень. И мне было так страшно, мне снова было так страшно, как тогда, когда Она шагнула вниз, и я видел, будто бы Она смотрит на меня оттуда: взгляд из преисподней.       Кроваво-красный, липкий, воняющий металлом — на сыром асфальте.       Свинцовые тучи.       Сине-красные отсветы мигалок на моем лице.       Я думал, что все это позади.       Укрылся под одеялом и задрожал, а потом просто уснул. И мне виделась Она, и Она гладила меня по голове. Я лежал на Ее коленках, и сделался беззащитным и заснул во сне.       Я был беспечен, позабыв, что только Ей я был нужен на самом деле.       Мне снилось такое, что проснулся я с комом в горле и подступившими слезами; они подступили, но я не мог их выплакать, и веки распухли от накопившегося. Я не двигался. Смотрел перед собой, чуть скрючившись.       Волосы мои растрепались, и я старался не вспоминать, с каким трепетом Аки вел по ним пальцами.       Какими мягкими были его тонкие губы.       Его глаза, глядящие любовно.       Я все это выдумал, беспечно позабыв, что был только один человек, который любил меня, — а теперь его нет.       Сон этот прокручивался в моей голове как старая зашоренная кинопленка, а меня парализовало. И я смотрел фильм на этой замыленной кинопленке и ничего не мог сделать.       Там был Аки и он никогда меня не трогал. Он протягивал мне белый платок в черных перчатках и никогда не касался меня по доброй воле, а когда это произошло вынуждено — мне стало вдруг так тоскливо. Тот Аки говорил, что не хотел бы моей смерти, точнее смерти «близких людей», предполагая и меня тоже, и тот Аки, он был совсем другой — такой потерянный Аки, мой Аки.       У меня из глаз лилась кровь. Вязкая и теплая, и я не мог ее вытереть, у меня просто не стало рук: вместо них уродливые обрубки. И я не мог говорить. Мне казалось, что я побывал в самом настоящем Аду. И этот сон был неимоверно долгим и тягучим, но одновременно пролетел так быстро, потому что Аки в нем потрогал меня лишь единожды, и более я никогда не знал теплоты его рук и горьких губ.       Моргнув, я поморщился: а было ли это сном?       Или сон, быть может, моя вот эта жизнь с квартиркой в Токио, работой в издательстве и бла-бла-бла?       Химено, обнимающая Аки за талию, и его внимающие — теперь уже не мне — глаза. Их залило кровью из глаз моих, все было залито кровью из фонтанирующего моего сердца: моя кровеносная система вмиг сделалась открытой, я сам сделался ею, слившись со своей болью и досадой, и печалью, и скорбью, и абсолютным непониманием того, где я и кто я. И что происходит.       Там, во сне, у меня были самые настоящие большие перьевые крылья. Но отчего-то я почти ими не пользовался, да и смысла как будто бы не видел. Я ни в чем не видел смысла, даже в том, чтобы порхать долгожданными крыльями, которых мне так не хватало в моей настоящей жизни.       И в этом сне была Она. Я убил ее своими тонкими красными руками. А Аки стал большой черной пушкой — и больше не был прежним. Я больше не мог говорить и смотрел на Аки-пушку через снежную пелену и не мог поверить, что я здесь, а Аки — передо мной, но мы не слышим друг друга.       Может быть, тот Аки тоже пытался до меня достучаться?       С того света, протягивая ко мне руки.       Снежная пелена и бордовые липкие пальцы.       Я долго лежал и не сразу понял, что кто-то настойчиво стучится в дверь. Я не смог подняться с кровати, пусть даже топил бы я соседей или случился пожар, даже если там, за дверью, был бы Аки-пушка, я бы ничего не почувствовал, как сейчас.       Послышался звук, но он доносился до меня через густую толщу моей собственной эфемерной слизи. Меня затрясли и обняли, и я понял, что в этой вселенной все же Аки может меня трогать. Мне стало чуточку радостнее, и я смог поднять руки, обняв его в ответ.       Я запачкал Аки в своей слизи.       Он что-то говорил, но все это было так далеко. Я не понимал, чудится ли это все мне на самом деле. Может, я вообразил это, чтобы мне было легче от осознания, что Аки все-таки пришел. Но даже если он пришел в самом деле, мне, оказывается, не стало легче. Мне вообще было никак.       Со мной лежали на одной кровати. Я не мог сдвинуться, потому что слизь полностью покрыла мое тело, и конечности стали совсем тяжелыми. Он пытался меня растормошить, но затем потерял всякую надежду и просто лег рядом. Я чувствовал дыхание Аки-человека. Но ничего страшного, если бы это был Аки-пушка, и если бы его ледяное дуло уперлось мне в лоб или щеку, я бы все равно не ощущал хоть малейшего страха.       Слизь моей тоски распространялась по комнате, и я боялся, что Аки вскоре станет как я. Мне хотелось прогнать его, отречься от него и от себя. Мне хотелось перестать существовать, чтобы он перестал обо мне думать: вот бы он очнулся и обнаружил себя в пустой кровати, в неизвестной квартире, с выбитой дверью, и просто ушел домой, так и не зная, почему здесь оказался.       Не знаю, сколько мы лежали вот так: я смотрел в окно, а Аки — в мой затылок. Но вскоре его не стало. Я чувствовал, что кровать опустела, он сказал: «Я сейчас приду, Ангел, только подожди» и мне подумалось, что теперь он никогда не придет. От этого мне стало как-то легче и тяжелее одновременно.       Крылья мои под слоем густой слизи затрепетали. Они пытались выбраться из нее, и я чувствовал себя маленькой птицей, погрязшей в луже вязкого мазута и харкающей им же. Мои волосы были такие тяжелые, но я не мог найти в себе силы, чтобы отрезать их.       Я тяжело поднялся: от Аки осталась примятая кровать и вырванная дверь.       Запах его сигарет на запястьях и пальцах, за которые он, вероятно, меня держал.       И моя кровь повсюду.       Так я просидел какое-то время, а мои крылья все дрожали и пытались отряхнуться от слизи. Сидя на кровати и смотря в окно, на свои не политые кактусы, я услышал голос позади.       То был голос Аки и он взывал ко мне. Своей сипловатой интонацией, своим пепельным произношением.       Между вдохом и выдохом, между затяжкой, ведь он — с неизменной сигаретой между зубов. Иногда я представлял его с Химено на коленях: обнимает его за шею, жмется. Говорит и говорит.       Но чаще — одного.       Одинокого, но его одиночество не по моему адресу.       Он мне сказал так: «Ты самый настоящий Ангел, но, кажется, ты забыл как летать».       Услышав его издали, голос затем стал как будто ближе. Как будто Аки в самом деле вернулся, сел позади меня и, убрав мои волосы от уха, шепнул прямо в них.       Говорил прямо в них.       Я слышал, как он говорил: «Лети, Ангел».       Его дыхание на шее и губы так близко, что я чуть не обернулся. Но как будто нельзя.       Нельзя и все тут.       лети, ангел       И я полетел.