Очей очарованье

Осенняя пора...

Это был очень старый дом.

***

Антон обжегся о заслонку, затряс рукой, зашипел что-то на беззвучно-матерном. Печеная картошка со странным гулом раскатилась вокруг печки, посыпая половицы золой. Ноги от долгого сидения на корточках затекли. Антон еле поднялся и теперь охромевшим журавлем ковылял за клубнями. Те выворачивались из пальцев, словно живые. Руки, джинсы, толстовка, пол – все было в золе. Антон не помнил, успел ли он схватиться за лицо, но почти не сомневался в этом. И он понятия не имел, чем отстирывается зола. И можно ли собирать ее веником или лучше сразу тряпкой. И вообще, он уже забыл, есть ли в этом удивительном доме вульгарный веник, похожий на те, которыми на станции бойко торговали бабульки из ближайшего поселка. Злиться было не на кого: Сашенька предлагал ему махнуться обязанностями – мытье оставшейся после ужина посуды против готовки, – но Антону, как всегда, приспичило показать себя великим шеф-поваром и впечатлить лучшего мужчину на свете необыкновенным, великолепным, невероятно изысканным картофелем, которого тот, разумеется, никогда не пробовал и не попробует. Всю жизнь знакомые на удивление дружно советовали Антону не выпендриваться – и ровно столько же Антон советчиков игнорировал. Сашенька же непрошенной критикой не увлекался и к его гусарским замашкам относился с радостным удивлением, отчего чудить хотелось в два раза сильнее. Отсутствие опыта и вечные попытки картошки его убить Антона не смущали: самому же есть не обязательно. А сеть в дачном поселке ловила на удивление неплохо, и Гугл любезно вывалил на него целый ворох рецептов на любой вкус. Антон старался незаметно подсматривать в телефон краем глаза и лишь независимо ухмылялся, когда Сашенька бросал на него один ласковый взгляд за другим, – что совсем не мешало ему ловко вытирать посуду и фальшиво напевать себе под нос «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку!». Антон растапливал печь заранее наколотыми щепками, гремел заслонкой и с выражением декламировал в ответ хоррор о рыжем и конопатом убийце с лопатой. По комнате разливалось тепло от живого огня; нечто необыкновенное, умиротворяющее, чему Антон не сумел бы дать название, сквозило в каждом их с Сашенькой жесте, в каждом слове, словно мир снаружи отодвинулся, исчез в плотном сыром тумане, и остались лишь они, последние обладатели прибежища с уютно выстреливающими в печи щепками. Они согревали этот дом; они бестолково целовались, смеялись, ходили и дышали в нем, тревожа старые половицы и разгоняя предзимнюю тьму по углам. А сам дом молчал.

***

Антон бездумно отодвигал в печи прогоревшие угли, и в голове у него царило прекрасное дремотное оцепенение. Сашенька быстро расправился с посудой и, упав в кресло, тут же нырнул с головой в какой-то пугающей толщины роман, который безуспешно пытался дочитать весь последний месяц. Начиналась пора зачетов; Сашенька немного зашивался и лишь тоскливо посматривал на книжные полки, каждый раз откладывая чтение на потом. Антон, у которого наоборот неожиданно выпало несколько относительно свободных недель, переживал, уговаривая его хоть немного отдохнуть. Ответственный Сашенька ожидаемо упорствовал и к концу ноября стал рассеян больше обычного, осунулся, побледнел и даже, о ужас, похудел. Такого озверевший Антон уж точно терпеть не собирался и однажды вечером, совершенно внезапно для себя, предложил: «Давай на дачу на этих выходных? Хоть поспишь нормально!» Страшный домосед Сашенька упирался как мог («Поспать я и так могу, да там в доме ледник, дожди зарядят, простудимся!..»), но Антона тут же горячо поддержала Сашенькина мама. «Вот и поезжайте, развейтесь! Ты, Шура, уже как бледная немочь. А там воздух, природа, погуляете, подышите всласть… чем не курорт? Дом протопите хорошенько, глядишь, и я тоже к вам нагряну с визитом», – уговаривала она и усиленно подмигивала Антону, чтобы тот не стеснялся улещивать ее упрямого сына. Антон в ответ кивал с видом прожженного обольстителя. Шансов отбояриться у Сашеньки, понятное дело, не было. В среду вечером, нагло заявив, что два дня это никакой не отдых, коварный Антон сцапал Сашеньку после работы, тут же усадил в машину в обнимку с заранее собранной сумкой и под мерное Сашенькино бухтение повез на дачу. Впереди было целых четыре дня свободы и никакой работы, никаких научных статей, никаких назойливых студентов – только они вдвоем, одни на старой даче, в тишине и покое. И вот теперь Сашенька завороженно шелестел страницами, пока Антон, чертыхаясь, собирал раскатившуюся картошку и придирчиво пробовал зубочисткой каждую на готовность. – Сашенька. Сашенька покачал ногой в толстом вязаном носке и, кажется, вообще его не услышал. – Саша, – поменял тактику Антон. Горячая кожура жгла пальцы и приходилось перекидывать картошку из рук в руки. Сашенька одобрительно-отвлеченно угукнул что-то, как порой угукал завкафедрой Гаврилову, когда тот нудно допытывался в окне конференции, сдал ли его подчиненный статью в печать. Сравнение Антону совсем не понравилось. – Александр Евгеньевич! – прорычал он. Сашенька вздрогнул, уронил книгу на колени и испуганно уставился на Антона. – Вы с пола есть как, не брезгуете? Сашенька присмотрелся повнимательнее, после чего хихикнул: – Не брезгую. У тебя нос черный. И щеки. Смешной! – Ничего смешного. Подавлял картофельный бунт, – буркнул немного уязвленный Антон, но Сашенька уже поднялся к нему навстречу, потянул к умывальнику, помогая отмыться и бережно вытирая салфетками; и умывался сам, потому что Антон, разумеется, вымазал его в ответ; и долгие неспешные поцелуи имели привкус печеной картошки и золы. Комната хранила остатки тепла, пока они сидели на старом диване, переплетясь ногами под пледом. Тихо и багряно рдели последние угольки за заслонкой. Не хотелось ни говорить, ни смеяться – все было лишним теперь, в миг полного покоя. Антон умиротворенно дышал в мягкие светлые кудри, поглаживая Сашеньку по запястью, и ниточка пульса ласкала ему ладонь, навевая дремоту и сон… Губы у Сашеньки были теплые и сухие. Губы изучали подставленную шею, прихватывали кожу, щекотали, касались редких родинок, ямочек, впадин и углов. Губам было известно, как заставить обладателя ямочек дышать все чаще и чаще. – Диван тут очень скрипучий. Это Антон помнил. Ранним июльским утром – еще не жарко, даже зябко немного – они под простыней давились от невольного смеха и зажимали друг другу рты ладонями, и двигались едва-едва, но проклятый диван протяжно стонал и кряхтел в ответ на малейшее шевеление, и душераздирающие звуки, казалось, должны были поднять весь дом, и просто чудо, что они так никого и не разбудили… И Антон помнил и этот скрип, и Сашенькино дыхание, и каков Сашенька был на вкус, помнил каждую минуту, каждый день и каждую ночь тоже; он стал скрягой, он копил эти мгновения, проведенные с Сашенькой, он трясся над ними, как над великим сокровищем, и перебирал их одно за другим в теперь уже редкие минуты одиночества. Просто потому что как бы он мог такое забыть?.. Сашенька в ответ коснулся поцелуем подбородка. Пушистые кудри мазнули по лицу, и от этой щекотки под ложечкой засосало. Антон потерялся в ощущениях, не в силах понять, чего в нем больше сейчас: возбуждения или умиротворенной нежности. С Сашенькой всегда было трудно определиться. – Сашенька, – хрипло выдохнул он, когда подрагивающие пальцы скользнули под толстовку и начали трогать поджавшийся живот. – Что такое, мой дорогой? – тихим, но полным желания голосом ответил Сашенька. Его ресницы всего лишь задевали мочку запылавшего уха, а раскрытая ладонь лежала на напрягшемся животе без движения, – но этого Антону все равно хватило. – Ты что творишь. – Пытаюсь соблазнить одного несообразительного товарища. – Ладонь чуть вжалась в живот, и Антон почувствовал себя насаженным на булавку мотыльком. Внутри все завязалось узлом – готовность на десять часов, Каулис! Ух, не опозориться бы. – Да вы, оказывается, тот еще развратник, Александр Евгеньевич, – дыхание, несмотря на все попытки сдерживаться, рвалось из него как после пробежки. – Глупости. – В сумраке было плохо видно, но Сашенька все же покраснел, судя по загоревшимся губам. Антон начал целовать их, едва Сашенька неловко перебрался к нему на колени и навалился всем весом. Диван на их возню тут же отозвался треском обивки и недовольным душещипательным «вииииуууу». – Сашунь, я тебя хочу так, что слов нет. Но, может, давай все же на кровати? Вообще, с Сашеньки сталось бы показательно обидеться и удалиться дочитывать свою проклятую книгу, оставив Антона в компании со знатным стояком. Не так уж часто он выступал инициатором, зная, как сильно Антону нравится добиваться его раз за разом. А тут такая романтическая обстановка, сто из ста, – и Антону вдруг помешал скрипящий диван, хотя раньше подобная ерунда его никогда не смущала. Просто момент и в самом деле был идеальный: целый дом в их распоряжении, это спокойствие, дремотная расслабленность, редкий миг, когда не надо торопиться поскорее-поскорее-поскорее – и желательно потише… Ему хотелось сделать все правильно, нежно, страстно и без спешки, не рискуя при этом свалиться с узкого дивана и не упираясь скользящей ногой в пол. Давайте, осудите его за это. Но он все равно успел испугаться, что все испортил, пока замерший было Сашенька не прижался губами к наморщенному в досаде лбу: – Да. Да... Он сполз с острых коленей – Антон невольно потянулся следом, дернувшись от чувства потери, – и потянул Антона за руку. Тот отчаянно вцепился в нее, словно утопающий. Рука у Сашеньки была холодная. Антон уже выучил, что это у него от волнения, что пугаться не надо. Что Сашенька лишь предвкушает то, чему суждено случиться совсем скоро. – Пойдем. Пойдем со мной, Антоша. И пока Сашенька вел его по лестнице в спальню, за руку, как подростка, сам похожий на взволнованного мальчишку, а не на зрелого мужчину, Антона то окатывало жаром, то обдавало ознобом предвкушения; и это безыскусное «пойдем» гремело у него в ушах, заставляя задыхаться от желания показать Сашеньке, как же сильно он его любит и хочет; и в то же время он знал, что весь этот кипящий сумбур царит лишь в его и, возможно, Сашенькиной голове, и ничего на самом деле не гремит и не летит вперед, и даже рассохшиеся ступени не поют под мягко ступающими ногами в уютных толстых носках. Они шли наверх, и старый дом молчал им вслед.