Очей очарованье

Первую ночь на даче измотанный работой Сашенька спал мертвецким сном. Антон лежал рядом, подтыкал Сашеньке одеяло; ощущая себя маньяком из второсортного триллера, долго рассматривал в мельчайших деталях смешное во сне лицо. Потом вставал, пил воду из принесенной снизу бутылки, забирался к Сашеньке обратно, легонько целовал то в щеку, то в кончик носа, умиляясь, боясь разбудить и одновременно сердясь, словно это Сашенька был виноват в том, что сон упорно бежал от Антона. Тишина — густая, непривычная после не умолкающей ни днем, ни ночью Москвы — давила на уши. Антон лежал, забрав себе Сашенькину теплую руку, таращился в темноту и ему казалось: это старый дом, склонившись, молчит над ним, заглядывая в самую душу.

***

С домом у них сложилось не сразу. Попав впервые сюда еще весной — Сашенькина мама традиционно переезжала на дачу как раз на майских праздниках, — Антон в запарке среди сборов, сумок, поцелуев украдкой с розовым от усердия Сашенькой и приготовления шашлыка в финале сумасшедшего дня не сразу понял, что же не так. А потом Сашенька повел его, отдохнувшего и вальяжного от вина, знакомиться с домом — и вот тут-то Антон внутренне подобрался и ощетинился. Дом был не просто старый. Дом, полученный еще прадедом Сашеньки, тоже Александром, пережил все: чистки, войну, мирное советское время и перестройку с дальнейшей перестрелкой; сюда когда-то впервые принесли крошечного Сашеньку («Традиция такая!»); здесь на протяжении многих лет кипела жизнь, и радостные воспоминания были скупо пересыпаны неизбежными горькими; и Антон буквально слышал многоголосый хор предыдущих поколений дружного семейства Филипповых, которые неизменно собирались на даче за огромным обеденным столом — одним и тем же! — и говорили друг с другом, взрослые и дети, потому что им было с кем поговорить. У них были все эти книги, заполнившие полки от пола до потолка, у них был чердак, заваленный соблазнительным древним хламом, у них были желтый уютный свет под немодным абажуром с бахромой и десятки фотографий в тяжелых плюшевых альбомах. У них были, чтоб их всех, традиции. И у них совершенно точно не было и не могло быть Антона Каулиса, который в попытках припомнить немногочисленных родственников сбился бы уже на бросившем их отце. Из всех традиций — тесная квартирка и залитые дождем рижские камни, и чтение сказок младшей сестре, чтобы дать матери отдохнуть хоть немного. Негусто — но вполне достаточно для того, чтобы почувствовать себя лишним в этом прекрасном доме, полном семейных историй. Потому что эти истории были чужими, из другой жизни, той, что как в кино. Потому что сам Антон был здесь чужаком. И он послушно ходил за Сашенькой из комнаты в комнату, поднимался на второй этаж, пачкал одежду в пыли чердака, — и ощущение чужеродности росло в нем, накрывая темной волной раздражения. Антон полюбил Сашеньку совсем недавно, а себя он еще только учился любить; и он упорно твердил про себя, что это иллюзия, что это все его комплексы, и Сашенька рассказывает ему о доме и о своей семье от чистого сердца. И знать не знает и не понимает, что Антон Каулис, состоявшийся мужчина солидных сорока трех лет, ощущает себя наедине с таким домом по меньшей мере облезлым помойным котом, которого пустили в теплую и чистенькую комнату погреться на часок. Антон ходил по дому, Антон смотрел на дом. И ни на одно мгновение не чувствовал себя здесь как дома.

***

За окном во тьме ровно шелестели капли. Затянувшийся с полудня ливень, скучный и холодный, проплакал дом насквозь, и в сочащемся сыростью воздухе было трудно дышать. — Камина и шикарной медвежьей шкуры не хватает. Давай заведем. В хозяйстве пригодится, — разбитым голосом пробормотал Антон. Он плохо соображал, что именно говорит, — сердце прыгало уже где-то в горле. Сашенька прильнул к нему, обнял и замер, прижимаясь и прижимая Антона в ответ. И Антон тоже замер, стиснув его в руках. Это был их маленький ритуал — дать друг другу минутку прийти в себя, чтобы не начать слепо сдирать одежду и целоваться до укусов; чтобы собраться с мыслями и чувствами. Ощутить тепло вздрагивающего тела и то, как вздымается чужая грудь, и как твое дыхание начинает невольно подстраиваться под этот ритм; и непохожие запахи модного одеколона и лосьона после бритья смешиваются, и уже невозможно различить, где чей, как и понять, кто начинает первым задыхаться от накатившей нежности и тянуться трясущимися пальцами к галстуку и пуговицам. Не всегда помогало, надо сказать. Сашенька говорил тихо, но Антону казалось, что каждый звук отдается в нем гулким эхом, рождая нестерпимое желание прижаться еще крепче, касаться везде, где будет позволено, и целовать столько, сколько сможет выдержать он сам. — А у нас здесь была. Деду коллеги подарили на юбилей. Просто ужасно. Ага, ну конечно. Кто бы сомневался. У них тут все было, в таком-то доме. Теперь вот даже Антон — вместо шкуры. И тоже та еще жуть. — Я её все детство боялся и жалел. Так что не надо нам ничего. И камина не надо. — Сашенька пощекотал дыханием горло, потом чуть отстранился, и Антон получил возможность видеть лихорадочно блестящие глаза и приоткрытые обветренные губы. Он весь горел, его Сашенька. Мягкая ладонь легла на колючую щеку, погладила доверчиво подставленное лицо. — Мой хороший. Антон. Антошенька. Когда Антон, теряя дыхание, наклонился его поцеловать, в серых глазах он увидел золотые точки — отражение слабо мерцающего у кровати ночника.

***

Ощутив себя королевой драмы, Антон сперва решил не говорить Сашеньке, что этот дом — не для него, что все это чересчур. Своей кислой рожей он отравлял атмосферу семейного гнезда и страшился, что Сашенька не поймет его пространные объяснения о гнетущем чувстве непричастности к этому кусочку Сашенькиной жизни — или, что еще хуже, поймет, но все равно слишком по-своему, не то и не так… Равнодушный к его раздражению, дом жил тихой и непонятной жизнью, тая в темных углах память о чужих лицах и голосах. Антону казалось, что дом выдавливает его из себя, отторгает, словно незваного захватчика. Насмехается, сволочь такая. Сладко пахнущие книги презрительно осыпали Антона пылью, внезапно открывающиеся двери били по костяшкам, а плетеные дорожки так и норовили сморщиться и поехать под ногами. Антон презирал дом в ответ, мысленно называя его трухлявой кучей мусора и мечтая, как в один прекрасный день триумфально въедет во двор на бульдозере и снесет все к хренам до самого фундамента. И построит уже их с Сашенькой дом, самый правильный, самый уютный, наполненный только им памятными делами и вещами. Дом в ответ на гнусные измышления скрипел половицами и благоухал отвратительно вкусными пирогами Сашенькиной мамы. Дом знал, что Антон — даже будь у него такая возможность — не посмеет. Сашенька любил это место всем сердцем: светлел лицом, случайно бросая взгляд на выцветшие от времени фотографии на стенах, дышал полной грудью, счастливо улыбался, мимоходом касаясь старой мебели. Отравившись кислородом, он смелел и обнимался и страстно целовался с Антоном на веранде, где их мог увидеть кто угодно, но здесь Сашеньке море было по колено; и сосны шумели и скрипели над ними в опустившихся на дом майских сумерках. Так что же Антон мог с этим поделать? В общем, по большому счету это казалось такой глупостью. Мало ли было на свете неподходящих для него мест? Но Антон любил Сашеньку и только ради одного человека во всем мире готов был дать дому шанс. Он чихал от пыли, но помогал Сашеньке снимать с мебели чехлы; занозив пальцы, осторожно выставлял рассохшиеся зимние рамы и проветривал дом; под угрозой уехать в город и никогда не возвращаться отобрал у Сашеньки ведро и тряпку и драил лестницу с полами; готовил, усадив Сашенькину маму отдыхать. Та лишь вздыхала и смотрела на Антона слишком пристально. Антон старался не обращать внимания, задабривая неизвестно кого, надеясь, что теперь он, быть может, станет хоть капельку ближе для не принявшего его дома. Хоть немного своим. Закончилось все тем, что во время очередной уборки Антон впопыхах врезался коленом в этажерку. Упавшая сверху книга кирпичом приложила его по затылку и шмякнулась на пол, раскрывшись на середине. Шипящий от боли Антон, поднимая еë, словно в детском гадании невольно прочел первые попавшиеся строки: «Печалюсь, глядя на луну; печалюсь, думая о своей судьбе; печалюсь о том, что я такой неумелый! Но никто не спросит меня: отчего ты печален? И мне, одинокому, становится еще грустнее». — Ах ты ж су-у-ука! — злобно просвистел Антон, едва не сев от растерянности прямо в ведро с мусором. Отброшенное, оно с грохотом покатилось под ноги заглянувшему на шум Сашеньке, щедро посыпая своим содержимым лохматые домашние тапки из овчины. Сашенька, несмотря на май месяц, таскал их, словно старый дед, и Антону захотелось вцепиться в них и орать, что это несправедливо, что нельзя с ним так. Он чуть не сбежал под испуганное «…что случилось, ты ударился?!», но Сашенька уже помогал ему подняться, обнимал, щупал пострадавший затылок и целовал в щеку, а после и в искривленные в гневе губы; и Антон, яростно ненавидя себя за минуту слабости, рассказал Сашеньке все-все. Сашенька слушал внимательно, гладил Антона по острому колену, медленно кивал — и не говорил ни слова. Антон, в душе умирая от стыда за свой взрыв, внешне оставался почти спокойным и даже пытался язвить, но это все была лишь видимость. Антон чувствовал, что стоит ему остановиться, замолчать — и дальше он очнется уже в городе, в безопасно-одинокой квартире, в привычной компании бутылки рома и переполненной пепельницы. Чтобы как можно дальше отсюда. Придурок, испортивший все, как и всегда. Просто Антон забыл, какой же Сашенька умный и как хорошо он умеет слушать — и слышать. Он действительно его понял, понял как надо. И пока Антон пытался подобрать слова, чтобы извиниться перед Сашенькой за дурацкую вспышку, тот так же молча встал, взял Антона за руку, переплетя его пальцы со своими, и они пошли знакомиться с домом во второй раз: теперь уже по-настоящему.

***

Коварный и невидимый сейчас Сашенька хихикнул и поцеловал его в подмышку. Антон, ослепленный, с поднятыми руками, скованный натянутым на голову свитером, начал сдирать его с себя в два раза быстрее, отчего, разумеется, запутался насмерть и возмущенно зашатался и задергался, теряя равновесие. Сашенька тут же показал свою сволочную натуру, приобняв его одной рукой, а второй нырнув в полурасстегнутые джинсы. — Сашонок! Руки! Разумеется, Сашенька тут же шустро пробрался пальцами под резинку белья, попутно пощекотав втянувшийся тощий живот; обхватил Антона прохладными пальцами. Антон едва не повис на Сашеньке, танцуя неистовую ламбаду длинными ногами. — Ты ведь понимаешь, что я отсюда очень быстро выберусь? — многообещающе вопросил он в пахнущую шерстью темноту. — И страшно отомщу. — Да уж отомсти, — ласково отозвался Сашенька и второй рукой потянул свитер вверх. Прозрев, Антон, дико взлохмаченный и задыхающийся, обнаружил Сашеньку близко-близко, желающего и желанного, с лукавой полуулыбкой — и с рукой на собственном члене. Пальцы чуть сжались, и Антон вцепился в пухлые бока, впился поцелуем в смеющийся рот. Правда, тут же смягчил напор, вспомнив о желании быть нежным, и скользил губами по горящим скулам, касался прикрытых век, трепетно втягивал кожу на подставленное горле — и снова возвращался к вожделенным поцелуям. Сашенька мучительно и коротко выдыхал, прикусывал его губы, недвусмысленно толкаясь бедрами и лапая Антона за задницу. И вообще был в том редком для себя состоянии, когда его покидали привычные скромность и чуть испуганное выражение лица; улыбка, широкая, открытая, была под стать откровенным поцелуям и прикосновениям; и Антон едва не терял сознание от переполнявшей его любви, понимая, что это он, только он один является причиной таких разительных перемен. Прервав поцелуй с тихим вздохом, он развернул Сашеньку к себе спиной, мстительно запуская сразу обе руки в уютные домашние брюки. Вельвет приятно скользил по коже, пока Антон растирал пальцами уже и без того стоящий член, собирая смазку, лаская одной рукой, второй же спускаясь еще ниже, бережно, но неумолимо сжимая нежную кожу. Сашенька обмяк, запрокинул голову ему на плечо, выставив беззащитное горло, и Антон терзал его, нарочно целуя почти что невинно, так, чтобы это было похоже на щекотку, а не на укус. Навалившись на Антона спиной и недвусмысленно притираясь мягким задом к его паху, загнанно дышащий Сашенька был похож на кого-то дикого, древнего, с этих его вечно осыпающихся фресок с разнузданным сюжетами, — и в то же время никак не мог утратить нежный изгиб губ, и в сияющих светлых глазах не было здоровой ярости или темной, отнимающей разум похоти — только наслаждение и любовь. И лишь этого для Антона никогда не было слишком много. Лишь это он был готов принять беззаветно, открывшись сердцем, душой, всем собой. И он принимал.

***

«Видишь отметки на стене? Это так я рос. Синие мои, а красные и зеленые это двоюродные братья». Антон царапал ногтем темное дерево и закрашенные зарубки на нем — словно хотел оставить свою засечку, невозможную и не случившуюся. И буквально видел, как маленький Сашенька стоит, гордо расправив плечи, и чья-то любящая рука ласково приминает светлые кудряшки, чтобы поставить карандашом отметку как можно точнее. «А это мой телескоп». На чердаке, в коробке с милыми памятными вещами, хранилась старая переклеенная банка без дна из-под драже — еще тех, из детства, желтеньких и кисло-сладких, обсыпанных колючими крупинками сахара. Оказывается, они с Сашенькой ели одни и те же конфеты. И смотрели на одни и те же звезды. «Один раз мама приехала из города раньше, и я так обрадовался, побежал навстречу изо всех сил. И споткнулся, упал с крыльца». Они сидели на ступеньках, глядя на рыжие от заката сосны, и Антон гладил пальцем тонкий белый шрам на щиколотке, словно боясь вернуть застарелую боль, — и сильнее всего на свете жалел, что не может утешить семилетнего Сашеньку, рассекшего ногу о подвернувшийся камень, и не может утереть невольные слезы, хотя Сашенька наверняка старался быть взрослым и мужественным, но плакал все равно; но теперь-то он мог обнять его: крепко-крепко. Теперь он мог все. Сашенька делился с ним своей памятью о доме, давая Антону возможность разделить с ним эти моменты, стать их частью. И это знание укрывало и согревало его, словно простертое над головой ангельское крыло; и ступеньки, на которых они сидели, больше не казались всего лишь старыми досками, полными заноз. Они отдавали собранное за день тепло, и Антон осторожно трогал ногой чуть выступающую с краю шляпку гвоздя — не об нее ли споткнулся когда-то Сашенька? — и за спиной у него приглашающе молчал дом. Входи, если захочешь. И оставайся.