Очей очарованье

Дачный поселок встретил их грязно-серыми сумерками и мертвым молчанием. Антон повернул ключ зажигания и тут же невольно сглотнул несколько раз: от навалившейся тишины заложило уши. Он с удовольствием потягивался, разминаясь после долгого пути, слушал, как потрескивает двигатель, буднично думал о том, что надо пойти открыть ворота, — и отчего-то не спешил спугнуть странное ощущение собственной незначительности, охватившее его в этот миг. Пейзаж за окном был под стать: лохматые сосны закрывали наглухо обложенное тучами небо и лишь беззвучно кланялись ветру макушками. Антону показалось, что во всем поселке кроме них нет ни души. Дальше по улице плавали в зыбкой мгле дома, без единого огонька в темных провалах окон. Заборчики, такие светлые и воздушно-ажурные летом, сейчас потемнели и набухли от разлитой в воздухе сырости и теперь, казалось, гнили, утонув в сугробах из преющей листвы. Остро захотелось курить. Так, чтобы глубоко-глубоко, чтобы легкие крепко продрало горьким дымом пополам с дождливой моросью. Но Антон уже не был уверен, что его, отошедшего подальше к деревьям, не утащит в подлесок какая-нибудь болотная нечисть, выспавшаяся к зиме и желающая закусить парной человечиной. — Тоска великорусская обыкновенная, — подвел итог своим ощущениям Антон, стараясь голосом спугнуть морок. — Сайлентхилловка Энского уезда. Ничего очаровательного. Сашунь, ну я же не знал. Сашенька не ответил. Он сидел тихий и немного бледный от тряски, выпрямив спину и закрыв глаза, и руки держал на коленях, как примерный ученик, отличник, гордость школы, мамина радость. И улыбался. Сердце сладко стиснуло, оплавило невыразимой нежностью: Саша, Сашенька. Сашоночек. Антон когда-то боялся, что буквально задохнется, придумывая Сашеньке имена одно мягче и глупее другого, что они станут у него поперек горла и послужат причиной самой нелепой в мире смерти. Но какое там: он выпевал их, катал на языке, произнося так же легко и естественно, как и дышал, — и умирал вовсе не от стыда, а от переполнявшей его любви. Принцесса была прекрасная; погода, как и полагается, не очень. У принцессы во рту расцветали розы и зрел жемчуг. Она любила поболтать, и все думали: что за прелестное создание. А оказалось — дура страшная. — Ничего ты, Антоша, не понимаешь, — тихо проговорил Сашенька, открывая глаза. — Спокойно-то как. И хорошо… Хорошо. Спасибо тебе. Он медленно обвел взглядом апокалиптический пейзаж, после чего посмотрел на Антона и приглашающе откинулся в кресле. Слабое освещение в салоне не могло скрыть белизны маняще подставленной шеи. Дура, мысленно напомнил себе Антон еще до того, как руки затряслись от нетерпения. Страшная. — Куда уж мне до вас, профессоров, — счастливо проворчал он, торопливо отстегиваясь и наваливаясь с поцелуями на не менее счастливо рассмеявшегося Сашеньку. Погруженный во мрак, укрытый мокрой хвоей, дом немо разглядывал их тусклыми глазницами окон.

***

О Сашеньке Антон довольно быстро узнал сразу несколько вещей. Первое: даже грядущий конец света не заставит его ускориться, если сам Сашенька того не пожелает. Второе: он самое прелестное и застенчивое создание во всей известной науке вселенной. И третье: каким-то образом оно же и самое бесстыжее. Ах нет, четвертое и самое важное: зефирно-мягкое, словно стадо воздушных овечек-облаков в синеве летнего неба! Антон невольно вспомнил соловецкие прозрачные выси и все то хорошее, что под ними случилось, но всего лишь на миг: Сашенька застонал измученным, но крайне довольным голосом, когда тесные джинсы наконец соизволили сползти с подскакивающего на месте Антона. — Что за звуки? — возмутился Антон. Их источником мог служить только он, вообще-то. Ну ладно, еще блинчики Сашенькиной мамы — но больше никто! — Я пока даже не начал. — Да? Как странно, а я-то тут уже готов на все. — Сашенька перекатился по постели с грацией жизнерадостного тюленя и встал на краю на коленях, являя Антону себя, ослепительно прекрасного и действительно очень-очень готового. Конечно, это все не имело значения. Шелуха слов, уже привычная и неотделимая от занятий любовью; она прятала, укрывала слой за слоем то важное, что таилось и дремало в самой глубине, — так опавшие мертвые листья сохраняют будущую жизнь от вьюг и морозов. Ирония, подначки, притворные обиды, искушение, искушение, искушение… Острота в ответ на сарказм, непристойность в ответ на признание, слова птицами порхают в воздухе, кто кого, мяч на чужой половине, — и вот уже противник мучительно розовеет и пылает шеей, скулами, обезоруженный, смущенный, невероятно любимый. Смысл был в том, чтобы никто и никогда не чувствовал себя побежденным. Потому что это действительно было не важно. Важно было лишь то, как от острого удовольствия вздрогнул и задохнулся Сашенька, когда Антон обнял его наконец, стиснул в объятиях, кожа к коже, тесно и горячо. То, как сам Антон круто выгнул шею, спрятав лицо на мягком, но таком надежном плече, пока Сашенька прикусывал мочку, целовал медный висок, шептал что-то малоосмысленное, скользил ладонями по спине вниз и вверх, сжимал, гладил и обнимал в ответ. То, как Сашенька поцеловал его и доверчиво откинулся назад и лег, заставляя лечь сверху, не разрывая поцелуй и ни на миг не отпуская Антона от себя, — просто потому что не в силах был этого сделать. Только это.

***

Четверг вышел вздорным. На прогулку Сашенька, даже выспавшись, идти отказался наотрез — срывался дождь, и дом, хоть и не до конца прогревшийся, казался уютной берлогой по сравнению с путешествием через отсыревший лес. Ближе к полудню Антон почти задобрил его собственноручно приготовленным бульоном с гренками и льстивыми заверениями, что всем Сашенькам положено прогуливаться за городом и любоваться увядающей природой («Наше всё гулял и не ныл, между прочим!»), однако Сашенька, глядя на синюшные тучи в окно, проворчал, что делать нашему всему, видимо, было нечего. После чего рассеянно подставил губы обиженному Антону и почти сразу же безнадежно погрузился в кокон из пледов с очередной книгой и чашкой какао размером с маленький тазик. — Простужусь, заработаю пневмонию и погибну! В муках! — пообещал Антон, яростно сдирая пальто с вешалки. — Было бы очень некстати, — серьезно ответил кокон. Антон драматично хлопнул дверью. Слоняться вокруг дома неровными кругами, то уходя подальше, то возвращаясь, было не слишком весело. Невидимый дождь со сноровкой опытного палача покалывал лицо ледяными иголочками — незаметно, исподволь, пока не вздрогнешь ознобно и не посмотришь в сторону дома, желая обратно, в его теплую утробу. Уходящий в небытие четверг оглушительно пах грибами и совсем немного непредвиденной ссорой. Вскоре дождь утих, и теперь его подельник ветер морщил свинцовые лужи в колее, оставленной протекторами накануне. Днем лес, без клубящийся между стволами мглы, казался совсем прозрачным и просматривался насквозь до последней веточки. Здесь уже ничто не напоминало о летнем кипящем буйстве: пейзаж выцвел, словно старый снимок, съежился, свернулся, и все звуки, казалось, ушли под землю до весны, — лишь сосны в бору, покачиваясь, хандрили, жаловались друг другу протяжными скрипучими голосами. Все было писано скучными красками — черный, бурый, беспросветно-серый; и Антон вдруг подумал, что так будет выглядеть мир накануне своей гибели, в гаснущем свете последнего дня в истории: тихий, увядший, оплакивающий былое холодным муторным дождем. Все устремления, все дерзкие людские мечты, память, любовь, материальное и нерукотворное — все станет ветхим, тусклым и ненужным, и сгинет в молчании, переварив самое себя. И тем чудеснее виделись теперь редкие яркие мазки, которые все тот же невидимый художник, словно на краткий миг стремясь оттенить запустение, положил на свое печальное полотно. Фиолетовые тучи, семейство отчаянно рыжих поганок, антрацитовая грязь, сухие багряные ягоды то тут, то там. Где-то в доме — Сашенька и его кудри, светлые и мягкие, словно первый снег. Жизнь искорками теплилась повсюду, напоминая без слов: я здесь, я никуда не уйду. Я прекрасна, даже сейчас. Особенно сейчас. Антон немного поплыл, отравившись острым и прелым духом, ноябрьским стылым воздухом, распирающим горло. Он вдруг и правда проникся всем этим; разрозненные звуки, оттенки и запахи сложились в то единое, что вдруг раскрылось перед ним, нечеловеческим покоем дохнуло в лицо и заглянуло в очарованные очи. Душа заныла, захлебнулась — от невозможности поделиться с Сашенькой накатившим восторгом.

***

Однажды Сашенькина мама сказала негромко, вроде бы ни к кому не обращаясь: «Одно хорошо — на всю жизнь выбрал. Однолюб мой Шурочка. Хотя и балбес». Антон, мрачный после какой-то нелепой минутной размолвки с Сашенькой, невидяще смотрел на заснеженный проспект из семейного вольтеровского кресла Филипповых, театрально утонув в его плюшевых глубинах. Растерянный и очень несчастный Мефистофель в модном пуловере и с длинными ногами на полкомнаты. «А?» «Говорю, нельзя так растворяться в других, Антон. Тяжело это. Неправильно». «Понял, принял, Ирина Борисовна. Исправлюсь». «Оба балбесы», — подвела итог Сашенькина мама. И вздохнула — в который уже раз.

***

— Саш, мы что, поругались? Сашенька нахохлился и еще глубже зарылся носом в плед. Антон обнял его, изнывая от того, как Сашеньке, наверное, было холодно сидеть тут одному, поджидая его. Подышал на красное замерзшее ухо, прижался щекой, согревая. — Не знаю. Ты мне скажи. Он потерял счет времени, убрел куда-то совсем далеко, и повернул к дому уже когда начало темнеть. Сашенька обнаружился на крыльце. Сидел продрогший, в ранних осенних сумерках, замотанный пледом, словно сирота, крепко обнимая себя руками. Антон перестал загребать хвою ногами, пошел быстрее, почти взбежал по ступенькам. — Нет. Нет, конечно. Сашуня, ну ты что? — Он запыхался, ему стало жарко, а Сашенька совсем замерз, и Антону хотелось втиснуть его в себя, поделиться своим теплом хоть немного. Чтобы Сашенька отогрелся, оттаял и не изводил себя черными мыслями обо всем на свете. — Ушел и даже телефон не взял, — тихо и горько пожаловался Сашенька неизвестно кому. — Ну что ты за человек такой, Каулис? — Я тебя люблю, — ответил Каулис – человек, полный роз и жемчугов.

***

Антон смутно осознавал, что уже очень поздно, — трудно было сказать наверняка. Ночь кусала себя за хвост, морочила голову. А дом, казалось, снисходительно отгородился от смешных суетливых людей шелестом дождя, дремотным покоем и темнотой. Сашенька как-то по-особенному задышал под ним, прогнулся, и Антон тут же притормозил, извинительно целуя лежащее на плече колено — прости, прости! — и лишь слегка вжимаясь бедрами, оставаясь внутри. Сашенька благодарно-измученно улыбнулся, провел ладонями от груди до напрягшегося живота и ниже, дразнящие касаясь там, где они соединялись так ладно, так мокро, почти до боли тесно, — и так восхитительно, так единственно верно. Все было так, как они и хотели: медленно, предупредительно, оставляя время изучить друг друга с томительной нежностью любовников, которым этой ночью некуда и незачем торопиться. Антон лишь в самом начале немного запаниковал, замерев во время глубокого поцелуя, и Сашенька, прихватывая губами его губы, беззвучно засмеялся: «Что, что такое?», а Антон тоскливо признался, что собрал целую сумку вещей, но самое нужное — забыл; и Сашенька, теплое солнышко, утешил его, как утешал всегда в минуту затруднения: «Я взял, мой хороший, не волнуйся…» Сашенька потянул его на себя, влажно и часто задышал в щеку, когда Антон оказался близко-близко. Прошептал что-то милое, но неразборчивое, зарылся пальцами в рыжие вихры, выбивая из Антона хриплые умоляющие стоны. А после щекотно потрогал слишком чувствительную сейчас шею, сцепил пальцы в замок на тыльной стороне, заставляя Антона соединить их пылающие лица вместе. И всем собой, выгибаясь навстречу, раскрываясь и жадно стискивая узкие твердые бедра коленями, без единого слова приказал: сильнее. Сильнее, сильнее, чтобы ты видел, как я люблю тебя, как сильно ты нужен мне, чтобы ты ощутил это здесь и сейчас, внутри меня и вовне, чтобы ты понял наконец, каким потрясением был тот день, когда я впервые увидел тебя, когда заговорил с тобой, когда понял, что это ты, ты, это точно ты, что бы ни случилось, теперь уже до самого конца. Антон, Антошенька. Тоша. И Антон слушал и слышал, пробовал на вкус собственное имя, которое Сашенька, тихий и скромный Сашенька, забывшись в исступлении, лаская Антона, вкладывал в его губы своими, шептал и кричал, потому что не мог больше утаивать сокровища своей души. Неистово двигался в эйфории от того, что сказанное так легко подкреплялось языком тела, когда их пальцы намертво сплетались, чтобы удержаться во время самых сильных толчков, и когда Сашенька, твердый, влажный, безбожно пачкал Антона, а тот лишь наваливался резче, теснее, делая этот миг еще реальнее, лишая его всякой недосказанности. Оргазм, яростный и ослепительный, высекал соль в уголках глаз. И Антон, такой открытый сейчас, чувствуя себя бесконечно любимым и защищенным, позволял ему это.

***

Дождь умер в дохнувшем на мир холоде, и беззвучно опускались и белили крышу мириады снежных крупинок — самых первых в этом году. Дом дремал на пороге зимы, согревая этих странных двоих. Они тихо и нежно целовались в темноте, переводя загнанное дыхание, водили пальцами друг у друга по груди, словно прокладывая маршрут по невидимой карте. Шепотом путешествовали по какому-то плато с нездешним названием, перечисляя все места, где бы им хотелось побывать — непременно вдвоем. Двое любили еще так недолго, но у них уже были свои, привычные и понятные только им слова, мысли и ритуалы. Старому дому это нравилось — воспоминания и семейные традиции давным-давно стали его плотью и кровью. Что ж, еще парочка новых никогда не помешает. Вот и славно.