Наконец-то поговорили.

— Блять........ — многозначительно протянул Костя, покраснел, и очень тяжело вздохнул. Молча пошёл в коридор, вытащил из своей куртки сигареты и так же молча вышел на балкон. Хотелось выйти С. — Костя, я даже не… — Ань, дай минутку. — Костя закрыл глаза. В его воображении этот разговор выглядел В КОРНЕ ИНАЧЕ, но… Вернуться в прошлое нельзя. Но помнить будет постоянно. Косте хотелось вернуться в 1723 и обрушить завод. — Я даже не знаю, что говорить. — вертелось на языке только ёмкое русское слово. Аня была его подругой. О, да, по крайне печальному стечению обстоятельств, одна сторона любовного треугольника вела к её вершине. Точнее, от её вершины. Костя знал, но старался быть, как учил Санкт-Петербург, вежливым и обходительным, настоящим мужчиной. Теперь в её глазах плескалось такая вереница вопросов и недопонимания, что, казалось, в Перми сейчас ураган. Камская молчала. Он понимал, что любил её. Сильно, нежно, «по-мужски». Как друга. Бесконечно близкого.       Весь сигаретный дым быстро оказался в лёгких вроде как почти не курящего города и у Уралова не осталось поводов молчать. Он вздохнул. — Блять, Ань, ПРОСТИ. — он выделил это слово, не решаясь смотреть на подругу. — прости что не сказал сразу. Прости что не смог сказать в лицо. Прости что ты все это так узнала. Прости что… Да за всё. — Ты… — слова не особо находились, красавица потеряла дар речи. Было одновременно больно, непонятно и интересно. Пазлы в голове неохотно сходились, выстраивая картину всей их нелепой, но такой важной каждому из них ДРУЖБЫ.       Пошёл дождь. В силу ли того, что Екатеринбург настолько поддался влиянию Уралова, либо же тупой драматизации и без того так-себе ситуации, но вскоре и по щеке Кости скатилась слеза. Костя её не ждал, он надеялся, что это дождь попал ему в глаз. Сейчас, в данный момент, его любовь к Юре оказалась на втором плане, после осознания, как больно может быть Анечке. Но этот их с детства идущий круг должен был наконец разорваться. И, на самом деле, Константин не против был стать тем, кто все это закончит. Как-никак, Уральская столица, какое высокое звание. — Аня. — он слегка повернулся к ней, но глаз поднять все ещё не смог. — называй это как хочешь, хоть пидорством, хоть внеочередным бесом, я люблю Юру. Очень давно. Мне действительно больно. Что я не смог сказать об этом раньше. Что я тебе нравлюсь, мне тоже жаль. Я, как ни старался за эти долгие века моего существования, сделать что-то иначе — не смог ни разу. Я себя с завода считал чёртовым грешником, наверное, в людском мире больным уродом, но… Ань. Говори все, что думаешь. Я так устал от этой нашей тройной проблемы, что готов выслушать всё. Оскорбления, нападки, молитву за упокой. Давай.       Аня молчала. Долго. Было больно, но не так, как должно было быть. Было больно за ДРУГА. Она, переступив через слезы, сильная уральская девочка, подошла к замершему смотрящему вниз Косте. Совсем близко. Заглянула в некогда золотые блестящие глаза, а затем молча обняла его вокруг широких плеч. Боль от неразделенной любви в это время трансформировалась в грусть о невозможности этой самой любви ни при каких условиях, но впервые за долгое время общения с красивым городом, ей удалось выдохнуть. Невозможность была более исцеляющей, чем все остальное, что казалось ей сейчас каким-то странным процессом. — Ты собирался ему сказать? — Собираюсь. — Не думаю, что он будет сильно рад. — Костя обнял Аню под талию, прижав. Сохранение неизвестно каких размеров остатков былой теплоты их странной дружбы казалось Уралову потрясающим подарком. Если бы он верил в бога, то божьим благословением.  

SOMEBODYONCETOLDMETHEWORLDISGONNAROLLME

      Чтоб вы лучше понимали атмосферу, которую нёс с собой в данный момент Татищев. На самом деле, они хотели с Аней сюрпризом заявится в гости к их молчаливому другу одновременно, погонять настолки и поесть еды из разных округов, по типу челябинского хлеба, пермских пельменей и, излюбленного и неповторимого, екатеринбургского ЕЖК. Но Юра застрял, как обычно оно происходит, в Екатской пробке на въезде. Ничего удивительного. Но опаздывать не хотелось.       Застал он удивительную в своей возмутительности картину — уже долго обнимающихся молча со всей теплотой их отношений Костю и Аню. Укол ревности больно ужалил в правое полужопие Юры и тот, в очередной раз позавидовав Уралову, открыл дверь к ним на балкон. — Так, че за незапланированный митинг. Анют, я тоже хочу, а ну иди сюда. — сказал Челябинск, раскрыв руки. «Проходной двор» — подумал Костя. Вздохнул. Они с Аней нехотя, медленно, оторвались друг от друга. От откровенности, теплоты и понимания выглядели они максимально близкими друг другу людьми. СЛИШКОМ близкими для Татищева. В суровой мужЫцкой душе оборвалась одна тщательно натянутая когда-то Данисом струна, хуйнув, по-другому не скажешь, по сердцу южноуральца. Неужели они, сговорившись, позвали его СЮДА, чтобы сообщить приятнейшую новость о начале новых крепких городских отношений. — Ребят… — только и смог выдавить он. Костя и Аня переглянулись. Прямо очень близко, посмотрели друг другу чуть ли не в самое сердце через глаза. Аня коротко кивнула и сжала ровные плечи высокого мужчины. Мужчины, к которому чувства сейчас можно было описать совсем другими словами. — Юрка, присядь. Нам надо поговорить. Втроем. Всем. — начала девушка, наконец, обратив свой взор на парня.       Юра свалился на стул. Курить в квартире Екатеринбурга было запрещено под страхом выпинывания обратно в среду обитания, но сейчас это мало кого волновало. Юра жадно затягивался, смотря на раскрасневшихся, явно не от смущения, когда-то друзей. Так он думал. — Все мы знаем, что ты меня любишь. — наконец то напрямую сказала Аня, посмотрев на глубо-о-окую затяжку ещё больше побледневшего парня. — И что я нравлюсь Ане. — мягко проговорил Екатеринбург. Слишком мягко для его образа. — Костян, я сейчас ещё один метеорит призову. — нервно сказал Юра. Ему не нравилась эта обстановка. Говорить по душам — слишком не по мужЫцки. Но узнать правду хотелось сильнее. — А мне… — Костя осекся. Аня накрыла его ладонь своей, и у Челябинска чуть не случился очередной неприятный выброс. Они. Вместе. Они сука вместе. От злости, в его городе, наверное, очередной раз разлился бром. В голове точно выстрелил танк, оглушая ничего не подозревающего парня. Миасс вышел из берегов и смыл нахуй Арбат. Ленин на площади упал. ЮУрГУ загорелся. «Неглубокую яму» превращало в воронку ядерного взрыва. Юра перевернул бы стол, если бы не боялся причинить боль Ане. — А я люблю тебя, блять.       Уральские горы обвалились, озвучивая упавший с плеч Кости груз. — еба… Нуться — после 10 минут молчания выдал наш крупный промышленный центр, потянувшись к пачке. Екат сделал то же самое. Даже Камская грешной мыслью подумала о сигарете, но быстро отогнала эту мысль. Всё трое сидели в напряжённой тишине. — Это… Пранк? Че за хуйня, коллеги? — ещё 10 минут тишины прервались Юркиным пёрлом. — К сожалению, нет. — голос Уралова окреп, возвращаясь к теплому и спокойному, Анне же осталось только покивать.       Юра пытался понять. Не смог. (а в его городе туман — смог, простите пожалуйста) — Повтори тогда сначала. — Юра. Татищев. Так получилось в нашей непростой дружбе, мы все вертимся в этом замкнутом круге очень давно. Ты с Аней, Аня со мной, Я… — все ещё немного тяжело давались ему эти слова — с тобой. Мне надоело. Я не хочу вас терять, но мне настолько тяжело от всего этого было, что не избавиться от этого я не мог. Ещё раз. Если ты не понял. Ты мне нравишься. Я тебя люблю. — Юрочка, нам рано или поздно пришлось бы с этим столкнуться лицом к лицу. — голос Ани одновременно звучал мягко и тревожно. — я согласна с Костей. Мы должны это решить. — Да пошёл ты нахуй, Костя. — выпалил Челябинск. Ему хотелось сказать больше. А ещё в его голове звучали обрывки его же фраз. Про красивые одуванчики, похожие на глаза Еката. Про пидоров, которых он ненавидел. Про «жечь и уничтожать». Про манерность. Про не мужское поведение. Про гейство и мерзость. Послать нахуй захотелось себя, немного, но все же. Костя был ему дорог всей душой: брат, друг, товарищ. Хотелось сказать что-то про пидорство и отвратительность, но язык не поворачивался. Это же был Костя. Спокойный, мужественный, суровый, рассудительный, трудолюбивый. Его не хотелось обидеть. Он знал его слишком долго и хорошо, чтобы сейчас просто полить грязью. Но видеть перед собой мужчину, который признается в любви ЕМУ, было неприятно. Мягко сказать. — Я, нахуй, съебываю отсюда в пизду, всё. — Татищев встал, швырнув за собой стул. Все его разные, как волосы Кости, мысли, разрывали его сознание и мешали дышать. Он не мог ничего сказать, поэтому все, что он думал, сжалось до размеров агрессии и злости. На кого конкретно — понять Юра не мог. Аня, вроде, собиралась его остановить, но Костя, перехвативший её, быстро отговорил своим взглядом от этой мысли.       Дышать стало легче, но кто знал, что воздух будет отравлен.       Костя ожидал удара в лицо, истеричного смеха, плевка в конце концов, но получил что-то такое воистину Татищевское. — Костик, ты как? — Как и ожидал, Не очень. Но... — он вздохнул с облегчением и грустная улыбка появилась на его лице. — ...Господи, как легко, боже. — Уралов готов был смеяться и плакать. Даже не заметил своего обращения к всевышнему. Было одновременно легко и тревожно, казалось, Екат взлетит. Но Уралов не жалел о том, что произошло.