Портрет

— Не вертись! — шипит сквозь стиснутые зубы раздраженный Глеб, широкими мазками рисуя на холсте дорогой сердцу портрет. Портрет настоящей, живой девушки, которая сравнительно недавно стала его женой. Женой! Как же приятно звучит, перекатывается на языке, принося поистине эстетическое удовольствие и какую-то внушительную толику радости в его мятежную душу. Кошмары не снятся про ту-кого-нет; в витражах и зеркалах не видится ее лицо, обрамленное рыжими кудрями; теперь все внимание и наяву, и во сне принадлежит Тане. Сейчас так особенно. — Ну хватит уже шевелится, Гроттер! — грозя кистью в одной руке и пальцем другой, что выглядело весьма комично, Бейбарсов одновременно умудрялся с нежностью взирать на пока еще не выпуклый живот любимой; та, почувствовав, куда прикован его взор, с ехидством проводит ладонью по определенному месту, с издевкой показывая язык: — Между прочим, я — Бейбарсова! Не придерешься, Пинайплюшкин. — За два месяца в браке я кем только не стал, но почему-то пинал все подряд, — фыркает художник, делая еще один внушительный взмах своим орудием и с какой-то мазохистской ностальгией вспоминая, через что им вдвоем пришлось пройти. Ему — и того больше: порез на запястье после того случая с попыткой оживить картину до сих пор не затянулся, намекая про дела давно не минувших дней. Особенно было тоскливо два месяца сидеть в парке на скамье, поджидая дочку Леопольда; теперь парень с иронией понимает, что лучше бы вернуть те дни, вместо того чтобы носиться по всему городу и выбирать вещи для будущего ребенка. Не признаваться же, что ему нравится это времяпровождение! Поворчать все-таки намного... это же так по-мужски, в общем. — Вот, — подзывая к себе жену, удовлетворенно улыбается юноша и еще больше растягивает губы, видя восхищение на лице Тани. Уткнуться носом в рыжую макушку кажется лучшим продолжением этого дня. Ну а началом ночи будет кое-что более... ...приятное.

Конец.