Портрет

Нашел! Таня сидит рядом с ним на кровати, промокая тряпочкой его разгоряченный лоб, и шепчет что-то — успокаивающее, наверное, чуть жалостливое — любит она всех жалеть, Глеб это еще с первых слов понял. Художник старается двигаться поменьше, лишь бы она не прекращала свои ласки, и улыбается сквозь сон — для нее сон, правда, но зачем ей о том знать? — слушая ее колыбельные. Как ребенку напевает, Господи! Хотя он и правда дите дитем — кто добровольно отдает себя в психушку, отчаявшись стать нормальным человеком? Хорошо хоть Гроттер обзвонила все больницы и... морги, в конечном итоге отыскав идиота, а то мало ли что произошло бы — еще два месяца пустого просиживания в парке со стороны Тани бы наметилось. Как оказалось, ей нужно было к матери — Са... Соф... да, Софья!.. Софья попросила дочь приехать — вроде проблемы у отца с бизнесом, Бейбарсов особо не понял. — Эй! — возмущается девушка, тряся парня за плечи. — Я же знаю, что ты уже не спишь, — открой сомкнуты негой взоры! — Навстречу... что-то там с Авророй связано, — пытается было продолжить стихотворение, но память проигрывает — давно уже учил, вспоминать как-то со школы не приходилось. Да и касания мешают сосредоточиться. Мягкие, аккуратные, нежные касания. И волосы — рыжие, непременно рыжие волосы солнца — приятно щекочут шею, едва не заставляя Глеба смеяться. — Доброе утро. — В псих-лечебнице оно только и доброе, — насмешливо фыркает Таня. — Еще раз сюда попадешь — вытаскивать не стану. Она не поняла, что одним своим присутствием вытаскивает Бейбарсова не из сумасшедшего дома — она одним своим присутствием вытаскивает его из бездны отчаяния. Нашел. Все вернулось вспять — маленькая ладошка в его руке. Личное солнце с изумрудными глазами. И впервые в жизни художник нереально, невероятно, немыслимо счастлив.