Endgame

Если бы вы, мистер Трампер, заранее знали, что вам предстоит сыграть вашу последнюю партию, то как бы вы провели её? Этот обычный вопрос — один из череды бесконечного множества — как-то звучал в интервью. Фредди, кажется, просто отбросил его или, может быть, фыркнул в ответ: что за глупости, разве не знаете, что моя жизнь — это шахматы? Можно ли взять и покончить с дыханием, бросить в коробку фигуры своей души? Эндшпиль стихии, в которой единственной ты существуешь, — вы можете это представить? Но партия — та, что он вёл теперь, — и в самом деле венчала собой его путь. Что же, надо признать, очень яркий и честный. И, вдруг оглянувшись назад, он, наверное, был благодарен и Флоренс, с которой они разошлись навсегда, и другим игрокам, каких он побеждал и кому он — болезненно, до исступления горько — проигрывал, и даже матери, что никогда не любила его, но открыла ему игру. Он, на секунду зажмурившись, отогнал прочь этот ворох непрошеных воспоминаний из детства; мгновение — пальцы коснулись одной чёрной пешки по центру и двинули её вперёд очень легко, безошибочно, правильно. Чтобы вести игру, ему вовсе не требовалось её видеть; к чему контролировать что-то, что так давно выучил наизусть? Если бы вы навсегда уходили с доски мирового сражения, что бы сказали им всем — вашим зрителям, тем, кто смотрел на вас? Надо признать, жизнь в конце концов сложилась лучше его ожиданий — и после Бангкока, спустя ещё несколько лет, он вернулся, оставив ужасно наскучившее телевидение; как с разбега сорвавшись в полёт, заново сойдясь в схватке с русским гроссмейстером и обретя в игре большее, нежели только её саму. Фредди выстраивал ямы, ловушки, капканы и сам попадался в них, не отводил глаз от чёрных и белых созданий, которые все оживали в его руках, Фредди не мог отвести взгляда от человека, с которым — одним из всех — просто терял остальной мир внизу. Каждый день, каждый ход, каждый миг их борьбы больше напоминал танец логики и совершенство умов; страсть, рождённую в непримиримости, и отчего-то — доверие, крепнущее с каждым годом. Но всё подходило к концу. Всё менялось, и зрители, вдоволь насытившись зрелищем, сплетнями и заголовками из газет, выбирали себе новых гениев и фаворитов. Ни слава, ни острота ума, ни, в конце концов, жизнь — и ни партия — не длились вечность. А потому Фредди действительно вырвался из оков своего завершающего дебюта в турнире, на публике, и неподдельное сожаление всё же коснулось его лица, но в нём не было горечи и тоски — только прощание. Пусть хоть один из тех, что наблюдал за ним, сам полюбил шахматы или хотя бы с теплом провожал его рвение — Фредди тогда был бы счастлив. Когда середина игры будто перечертила её линией невозврата, то взгляды в один момент встретились, и ни один человек из толпы, секундант ли, арбитр ли, корреспондент, никто в мире не смог бы прочесть диалог без слов двух игроков, вместе окончивших свою карьеру. Последняя партия была одной на двоих. Вот он ваш непростой, но достойный всеобщего восхищения шахматный путь: в первый раз вы одержали победу над Трампером, после — над Вигандом, спустя какое-то время ваш главный противник опять оказался в игре. Вы уехали в Англию, затем вернулись, а после распада СССР вновь проживаете за рубежом. Каким будет финал? Анатолий так часто мог слышать подобные формулировки, когда одновременно с Фредди сказал о своём завершении. Что ж, если это финал, то ему полагается быть очень светлым — он верил, что так и случится, ведь этот конец пути он, вновь оставивший свою страну и свою семью, всё-таки не встречал в одиночестве. Музыка словно звенела в сознании гимном игре, и едва ли он мог поймать эту мелодию, но, пусть беззвучная, та доходила до сердца. Они уходили вдвоём. Они знали, чем кончится эта игра и чем кончится матч, потому что спустя (это не было преуменьшением) тысячи партий давно изучили друг друга практически до полувзгляда. Сейчас никто не усложнял построений, не лез в дебри специфических, малоизученных вариантов, которые — вместе с борьбой за корону — останутся следующим поколениям; всё шло своим чередом, равная середина вела к столь же равному эндшпилю, клетки пустели, когда ферзи, пересекая пространство, в конце концов сталкивались друг с другом в преддверии обоюдного уничтожения. Что ж, Анатолий, по счастью, так хорошо понимал эту партию, этот грядущий десяток ходов, этот мирный исход, этого человека, который давно стал родным. Они с ним уходили, и близилось новое тысячелетие; шаг, другой — их глаза встретились вновь, когда Фредди форсировал равное до абсолютной симметрии окончание. Последняя для вас игра завершилась ничьей, и, пускай победитель последнего матча — и чемпион мира — определён, может быть, вам хотелось бы… Анатолий в привычной холодной и твёрдой манере решительно оборвал вопрос, лишь уловив его суть. Хотя слухи извечно просачивались кругом, как вода, едва только рождались, природа их с Трампером истинной связи пока оставалась вне доступа этих безмерно назойливых лиц. Анатолий позволил себе улыбнуться: они двое знали, что никакой последней партии просто не может случиться. Они будут продолжать снова и снова — возможно ли приказать сердцу остановиться? — но их единственным судьёй и зрителем с этого времени будет лишь тишина. Нет, их игра не окончится, сколько они оба будут себя помнить, — только огромное множество глаз никогда не увидит её. Знаешь, кажется, как-то сказал ему Фредди, последняя партия уж куда больше, чем нас, опечалит весь мир; но со временем новые лица легко увлекут его вновь, так что здесь ни к чему грустить. И всё-таки сложно было остаться бесстрастным, когда их финал встретили неумолкающие овации. Поклонники даже преподнесли Фредди очень красивые шахматы и часы ручной работы, и, будто лишь в этот момент осознав их признательность и восхищение, Фредди растерянно им улыбнулся. Секунда, глаза в глаза — этот поток удивления, разве что только не сбивший его с ног, наверное, мог бы прочесть кто угодно. Затем Анатолий ответил за них двоих сдержанной речью, и вскоре они оба скрылись из виду. Для партий ли наедине — или?..

***

Спустя ещё несколько десятилетий они, вспоминая былое, играли вполсилы от прежнего уровня, но мастерство не имело значения: они давно шли не друг против друга, а вместе. Игра продолжалась в других игроках, дойдя к ним из далёких времён, но спустя эти сотни и тысячи лет оставаясь для них неизведанной.